Смена поколений (Шеллер-Михайлов) — ДО

СМѢНА ПОКОЛѢНІЙ.

РОМАНЪ.

Andre Zeiten, andre Voegel! Andre Voegel, andre Lieder! Sie gefielen mir vielleicht, Wenn ich andre Ohren haette! H. Heine.

I.

Всѣ приживалки въ обширномъ деревенскомъ домѣ старой помѣщицы, княгини Марьи Никоновны Строниной, урожденной княжны Волховской, были сильно возбуждены и шипѣли, какъ встревоженныя въ мирномъ логовѣ змѣи. Въ этомъ шипѣньи однако было что-то злорадно-торжествующее. И постоянно сокрушительно вздыхающая «чревоугодница грѣшная», — какъ она сама звала себя, — едва двигающаяся отъ тучности бродячая монахиня мать Ѳіонилла; и, какъ доблестью, чванящаяся тѣмъ, что она «своихъ крѣпостныхъ дѣвокъ по щекамъ бивала», длинная и тощая старая дѣва Олимпіада Павловна Воротилова, вульгарно прозванная дворовыми Марьи Никоновны «осиновою жердью — самъ Іуда на ней повѣсился»; и вѣчно старавшаяся казаться ниже своего роста, несмотря на то, что онъ и такъ былъ не великъ, ежеминутно прикладывающаяся съ подобострастными улыбочками къ ручкѣ Марьи Никоновны, растерянно хихикающая сплетница Хіонія, — по пренебрежительному прозвищу Марьи Никоновны «фитюлька», — всѣ одинаково торжествовали въ душѣ и злорадно чувствовали, что нынче на ихъ улицѣ праздникъ, что ихъ исконные враги, дворовые Марьи Никоновны посрамлены, что этимъ хамамъ и хамкамъ «обломали рога», что теперь хамы и хамки, и самъ «индюкъ», дворецкій Илья Ивановичъ, и «коровница рогатая», ключница Лукерья Петровна, и «лупоглазый сорванецъ», двѣнадцатилѣтній казачокъ Тришка, Лукерьинъ выкормокъ, однимъ словомъ всѣ-всѣ «опустили носы» и «поджали хвосты», а уже о «выскочкѣ Дашуткѣ», горничной Марьи Нисоновны, и говорить нечего, та прямо «бѣлугой реветъ».

— Очень ужъ возмечтали о себѣ хамы, благородными людьми чуть не помыкали! — шипѣла Олимпіада Павловна, сидя въ просторной столовой помѣщичьяго дома и нетерпѣливо выводя вязательнымъ крючкомъ петли вывязываемыхъ ею круженъ (другихъ работъ, какъ неприличныхъ благородной дѣвицѣ, она не знала), и по нервному движенію ея костлявой руки было ясно видно, какая буря клокотала въ ея вытянувшейся палкою, тощей фигурѣ со вздернутой кверху полуплѣшивой, слегка прикрытой фаншономъ, головой.

— Смиренія и благочестія, матери мои, нѣтъ въ сердцахъ загрубѣлыхъ! Все отъ этого и происходить: и прекословія, и безчинства, и безобразія разныя, — сокрушительно вздохнула дебелая мать Ѳіонилла и, искоса, жадными глазами взглянувъ на стоявшій посреди комнаты столъ, уже приготовленный къ завтраку, спросила, ни къ кому въ особенности не обращаясь: — Благодѣтельница-то, чай, хоть сегодня, матери мои, выйдетъ къ завтраку? Или все недужится?

— Сокрушается, ангелъ… чувствую, что сокрушается она!.. а только по гордости своей виду не подаетъ… Боюсь, ангелъ, какъ бы изъ-за всей этой исторіи серьезно не заболѣла; здоровье-то ея хрупкое, деликатное, — слащаво заговорила Хіонія, дѣлая по обыкновенію уморительныя гримасы и ужимки своимъ гуттаперчевымъ лицомъ, вертя во всѣ стороны головой съ завернутой свинымъ хвостикомъ косичкой на затылкѣ и торопливо надвязывая старый, засаленный до отвратительности, чулокъ.

— Изъ-за хамокъ-то да еще болѣть благороднымъ людямъ… Много чести имъ будетъ! — опять рѣзко произнесла Олимпіада, вздергивая еще выше голову на жиловатой шеѣ.

— Сердце отходчивое, матери мои, быстро распаляется, а потомъ сокрушается! вздохнула снова и опять заговорила о завтракѣ мать Ѳіонилла. — А и впрямь не захворала ли серьезно благодѣтельница, что нейдетъ къ завтраку и сегодня… Бѣда сущая… Жарища-то какая стоить. Притомила совсѣмъ! Теперь бы, матери мои, заморить червячка да отдохнуть… рано я больно встала на молитву…

Мать Ѳіонилла, давно уже чувствовавшая наступленіе «адмиральскаго часа», возбудила и въ двухъ другихъ приживалкахъ аппетитъ. Казалось, онѣ не ѣли уже нѣсколькотдней. Благодѣтельница же не появлялась и, что было хуже всего, такъ это то, что въ столовую не появлялась и Варвара, бойкая и смѣлая девятнадцатилѣтняя внучка Марьи Никоновны, пріѣхавшая погостить къ бабкѣ, такъ что приживалкамъ не у кого было даже спросить о здоровьѣ благодѣльницы, кромѣ тѣхъ самыхъ хамовъ и хамокъ, про которыхъ только-что судачили эти паразитки. Но къ хамамъ и хамкамъ обращаться было не особенно пріятно даже и въ обыкновенное время, когда тѣ не были такъ раздражены, какъ сегодня… Минуты между тѣмъ шли за минутами и голодъ трехъ женщинъ разрастался. Наконецъ, мать Ѳіонилла не выдержала и обратилась мягкимъ пѣвучимъ голосомъ іъ своему злѣйшему врагу, лупоглазому казачку Тришкѣ, вошедшему въ столовую:

— Тришенька, а Тришенька… ты что это хочешь дѣлать?

— Приборъ старой барыни убираю, — отвѣтилъ грубо Тришка, даже не взглянувъ въ ея сторону.

— Да вѣдь матушка благодѣтельница еще не завтракала…

— А я убираю…

— Разнедужилась, что ли?

— А вы подите спросите у нея самой

Въ отрывистыхъ отвѣтахъ Тришки послышалась насмѣшка. Всѣ знали, что къ Марьѣ Никоновнѣ безъ зова никто не смѣлъ заходить на ея половину. Казачокъ, особенно сильно стуча сапогами и громыхая тарелками, вилками, ножами и ложками, убралъ приборъ старой барыни и затѣмъ принялся убирать другой приборъ. Мать Ѳіонилла окончательно всполошилась.

— Тришенька, ты что же это дѣлаешь? — снова начала она уже совсѣмъ пугливо.

— Приборъ барышнинъ убираю.

— Да развѣ и барышня не будетъ сегодня завтракать?

— Вѣрно, что не будетъ!..

— Какъ же такъ? — спросили разомъ всѣ женщины, растерявшіяся теперь не менѣе матушки Ѳіониллы.

Тришка хихикнулъ, понявъ, что приживалки боятся остаться безъ завтрака. Однако въ эту минуту появилась какая-то третьестепенная служанка изъ дворовыхъ, состоявшая въ барскомъ домѣ при кухнѣ, рябая и некрасивая, и, ставя на столъ блюдо съ какой-то ѣдой, грубо сказала:

— Ѣшьте!

— Какъ собакамъ, прости Господи! — смиренно вздохнула Ѳіонилла.

— Всѣ черти заодно взбеленились! — замѣтила Олимпіада Павловна.

— А вотъ какъ узнаетъ про его ихъ озорство благодѣтельница и еще имъ хуже будетъ, не такъ еще осатанѣютъ, ангелъ, — произнесла Хіонія, видимо собираясь при первомъ удобномъ случаѣ, съ поцѣлуями ручекъ и робкимъ хихиканьемъ, насплетничать на грубость дворовыхъ благодѣтельницѣ.

Приживалки торопливо усѣлись за массивный обѣденный столъ изъ темнаго дуба съ художественной рѣзьбой, накрытый бѣлой, какъ матовое серебро, скатертью и заставленный дорогими хрусталемъ, фарфоромъ и серебромъ, и у нихъ тотчасъ же начались разговоры о злобѣ дня, о послѣднихъ происшествіяхъ въ домѣ. Происшествія эти были выходящими ивъ ряду вонъ среди монотонной жизни въ помѣщичьемъ домѣ. Третьяго дня случилось совершенно неожиданное событіе: Марья Ннконовна, въ припадкѣ неодолимой вспыльчивости, приказала обрѣзать косу Дашѣ — своей любимой, избалованной горничной; сегодня же высѣкли на конюшнѣ Данилу Иванова, молодого франтоватаго парня, проживавшаго уже нѣсколько лѣтъ на оброкѣ въ Петербургѣ и пріѣхавшаго на три мѣсяца на побывку въ деревню. Ничего подобнаго въ этомъ домѣ уже давно не бывало.

— Да и стоитъ, и стоитъ, ангелъ, — говорила, гримасничая, Хіонія. — Какъ его еще въ солдаты не приказала отдать благодѣтельница—уму непостижимо… Шутка ли, что надѣлалъ, — соблазнилъ горничную самой благодѣтельницы! Да вчера, ангелъ, наша матушка-благодѣтельница путь въ обморокъ не падала, какъ вспомнится ей, что Дашутка все это время волосики своими подлыми ручищами ей расчесывала, да чулочки на ея ножки бѣлыя натягивала, а сама въ это время… Тьфу ты мерзость какая!

— Ужъ чего хуже… Горничная—и вдругъ съ какимъ-то хамомъ связалась… Да Марья Никоновна, по своей благородной брезгливости, обѣда не станетъ ѣсть, если онъ мужчиною приготовленъ, а тутъ вдругъ какая-то распутница около ея благородной особы каждый день обращалась… наглость-то какая! И это послѣ всего, что для ихъ отродья Марья Никоновна дѣлаетъ… Какъ у Христа за пазухой, живутъ въ благородномъ домѣ… Нѣть, хамы хамами всегда и останутся, что ни дѣлай!..

— Развращенность нравовъ, матери мои, — вставила свое слово мать Ѳіонплла, торопливо набивая ротъ остатками ѣды, и спросила, чавкая замасленнымъ ртомъ: — Еще-то что-нибудь подадутъ?

— Дашутка-то, ангелъ, въ ярость пришла, какъ косу-то ей обрѣзали, осатанѣла совсѣмъ. Не ждала, истинно нс ждала такого афронта! Тоже и вся свора родни за нее надулась. Какъ индюки ходятъ. Зарѣзать, ангелъ, готовы матушку-благодѣтельницу, — сказала Хіонія, ворочая глазами.

— Ну, готовы не готовы, а Данилу-то все же выпороли сегодня… Сама, своими ушами, слышала, какъ пороли на конюшнѣ, — заявила торжествующимъ тономъ Олимпіада. — Имъ теперь поблажку дать, такъ они на голову сядутъ благороднымъ людямъ, слушая, разиня ротъ, что смутьяны разные о волѣ толкуютъ… Данилка, поди, тоже изъ столицы, какъ многіе иные прочіе, эти злодѣйскіе слухи о волѣ занесъ… Вотъ ему сегодня вольную-то я прописали… Если бы не мое благородное положеніе, да не дѣвичество — сама, ей-Богу, сама, пошла бы поглядѣть, какъ этому ферту-то столичному волю прописывали… Ей-Богу!.. Такъ ужъ я рода… такъ рада… и сказать не могу!..

Олимпіада громко захохотала злораднымъ смѣхомъ.

— По грѣхамъ и воздаяніе, — вздохнула мать Ѳіонилла и опять перешла въ вопросу о ѣдѣ: — И съ чого это Варенька-то не пришла къ завтраку? Безъ нея да безъ матушки-благодѣтельницы хамы-то и совсѣмъ съ голоду уморятъ… и вчера-то кое-какъ накормили… мороженаго такъ н не дали за обѣдомъ, а я своими глазами видѣла, какъ вертѣли его…

Хіонія вдругъ вся точно умалилась, съежилась и заговорила шопотомъ:

— Вотъ тоже, ангелъ, испытаніе Господь послалъ на благодѣтельницу… точно вѣтромъ надуло…

Она пугливо осмотрѣлась вокругъ, видимо боясь шпіоновъ, но тѣмъ не монѣе удержать свой языкъ не смогла и стала судачить про Варвару:

— И откуда эта отвага у нынѣшнихъ дѣвицъ петербургскихъ берется, ангелъ? И учиться женщинамъ надо, и даромъ небо коптить стыдно, и рабовъ не слѣдуетъ имѣть… не переслушаешь всего, что тарантятъ… И все это голову передъ нами вздергиваетъ, все въ нашъ огородъ мѣтитъ… и дармоѣдки-то мы, и землю-то мы коптимъ… вотъ ужъ поистинѣ сказать, даромъ что дворянскаго происхожденіи, а съ хамками заодно…

— Гордыня! — вздохнула мать Ѳіонилла.

— Меня учить вздумала, зачѣмъ благороднымъ рукодѣліемъ занимаюсь—кружева все вяжу, — вставила Олимпіада Павловна. — Не нужная, видите ли, эта работа!..

— Еще слава Богу, ангелъ, что матушка-благодѣтельница крылья-то ошибать умѣетъ. «Не тобой, говоритъ, все это началось, не тобой и кончится. Волтерьянцы да фармазоны и до тебя были»… Тоже, ангелъ, скажетъ, какъ отрѣжетъ. Ровно безъ языка послѣ ея-то словъ человѣкъ останется.

— Все умъ, матери мои! — рѣшила мать Ѳіонилла.

— О себѣ бы думала гордячка, — презрительно отозвалась Олимпіада Павловна. —Всѣ у нея дармоѣды, всѣ лизоблюды; благородныхъ людей въ грязь втоптать рада, а сама зачѣмъ пріѣхала сюда, въ Вѣтрищево, позвольте спросить? Бабушку повидать? Очень ей нужна бабушка, которую отъ рожденія не видала. Нѣтъ, не то загнало ее сюда. А мать либо отецъ подослали, — поживиться хотятъ. Видно, въ Петербургѣ-то все профинтили, бабушка и занадобилась. «Ты, молъ, молода, тебя старуха полюбитъ, изъ-за тебя и съ нами помирится». Недаромъ въ послѣдніе годы Вѣра Васильевна къ Марьѣ Никоновнѣ все чаще и чаще писать стала, — вдругъ мать вспомнила, нѣжностью воспылала…

— Корысть, матери мои! — вставила мать Ѳіонилла.

Та же рябая служанка принесла второе блюдо и торопливо вышла, хлопнувъ дверью.

— Аспиды! — чистыхъ тарелокъ даже не дали, на грязныхъ заставляютъ благородныхъ людей ѣсть, — замѣтила Олимпіада.

— На нихъ за это, матери мои, взыщетъ Господь, на нихъ, а намъ что? — убытку не причинится людскою злобою, все равно въ одну утробу пойдетъ питаніе! — смирно пояснила Ѳіонилла, принимаясь опять за ѣду и накладывая мясо на ту же тарелку, на которой только-что ѣла рыбу.

Маленькіе глазки Хіоніи какъ-то особенно усиленно заморгали, подвижное лицо приняло глубокомысленное выраженіе, и она опять таинственно начала судачить о дочери Марьи Никоновны, Вѣрѣ Васильевнѣ, и внучкѣ Варварѣ.

— А знаете, ангелъ, что я подозрѣваю. Недаромъ все это дѣлается… стремленіе-то это самое примириться съ благодѣтельницей… вѣрно, почуяла Вѣра Васильевна бѣду какую-нибудь близкую и спѣшитъ призвать къ себѣ мать на подмогу, — Вареньку-то и прислала сюда для переговоровъ…

— Да и я же это говорю, — подтвердила Олимпіада.

— И думаю я, ангелъ, — продолжала соображать Хіонія: — что если станутъ крестьянъ на волю отпущать, то станутъ, вѣрно, тоже и въ служащихъ умаленіе дѣлать… Мнѣ вотъ одинъ приказный сказывалъ: «по шапкѣ, говорилъ, всѣхъ турнутъ»… И чѣмъ держаться-то тогда все будетъ? Свѣтъ-то какъ стоять будетъ?

— Охъ, послѣднія времена! — вставила свое слово Ѳіонилла.

И вдругъ всѣ разомъ смолкли, услыхавъ на господскомъ дворѣ необычайное движеніе: послышался конскій топотъ, заржала одна изъ лошадей, по песку зашуршали колеса. Всѣ три женщины разомъ бросились отъ стола къ окнамъ, по-лѣтнему, затянутымъ отъ комаровъ и мухъ кисеей, и вскрикнули:

— Варенька уѣзжаетъ! Смотрите, смотрите, совсѣмъ собралась въ дорогу и чемоданчикъ на козлахъ. И совсѣмъ одна… Благодѣтельница, ангелъ, и проводить не вышла… Дашутка-то, Дашутка-то стриженая заливается, ручки цѣлуетъ… Тьфу, смотрѣть мерзко, — благородная барышня : хамку, какъ ровню, обнимаетъ да цѣлуетъ… вотъ такъ, вотъ такъ!.. Ужъ лучше бы взяла да сама хамкѣ ручки начала лизать… Экія времена, матери мои!.. И съ чего ѣдетъ? Куда? Узнать-то не у кого! Да что же это такое?

Приживалки говорили наперебой, волнуясь и недоумѣвая. На дворѣ же, залитомъ яркими лучами лѣтняго солнца, происходила безмолвная, но тяжелая сцена прощанія дворовыхъ женщинъ съ молодой, высокой и стройной дѣвушкой, отиравшей невольно навертывавшіяся на ея глаза слезы…

II.

Въ то время какъ приживалки вкривь и вкось толковали о происшествіи, случившемся въ домѣ, — на половинѣ самой княгини Марьи Никоновны Строниной происходила настоящая семейная драма. О сущности этой драмы не могъ знать никто изъ постороннихъ людей, потому что Марья Никоновна строго и неизмѣнно придерживалась извѣстныхъ прописныхъ, всосанныхъ ею съ молокомъ матери, правилъ: «свои собаки грызутся — чужая не приставай», «всякъ сверчокъ знай свой шестокъ», «не суй своего носа, гдѣ тебя не спрашиваютъ», «свое бѣлье нужно перемывать дома», и т. д.

Марья Никоновна была человѣкомъ характернымъ и оригинальнымъ. Уже входя къ ней въ домъ, по его обстановкѣ, по его порядку, всѣ чувствовали, что тутъ устроено не по-деревенски, не по провинціальному, а на столичный, на европейскій ладъ, и притомъ на большія деньги. Княгиня принадлежала къ числу большихъ суровыхъ барынь и уже однимъ своимъ величественнымъ видомъ и строгимъ выраженіемъ лица внушала людямъ если не уваженіе, то страхъ. Хотя она прожила много лѣтъ безыѣздно въ деревнѣ, но деревня и провинція не наложили никакой печати на ея внѣшность и не стерли ни одной черты изъ того внѣшняго лоска, который получился ею въ дѣвушкахъ, въ юности въ лучшихъ салонахъ столицы. Высокая и стройная до старости, съ поразительно сохранившимися сѣрыми глазами, съ антично-правильнымъ профилемъ, неизмѣнно носящая чепецъ изъ бѣлыхъ блондъ на сѣдыхъ, какъ серебро, волосахъ, причесанныхъ гладко, съ двумя буклями съ обѣихъ сторонъ продолговатаго лица, подхваченныхъ тонкими черепаховыми гребенками, она смотрѣла всегда серьезно, рѣдко улыбалась, и только иногда ея тонкія губы, чуть-чуть подергивались не то насмѣшливою, не то язвительною улыбкою. Прекрасно образованная, отличавшаяся когда-то замѣчательной красотой, избалованная богатствомъ и поклоненіемъ, долго вращавшаяся, ребенкомъ и дѣвушкой въ большомъ свѣтѣ въ столицѣ, въ первые годы нынѣшняго столѣтія, когда у многихъ людей ея круга, дѣлавшихъ исторію, чувствовался особый подъемъ духа, и при воцареніи императора Александра Благословеннаго, и во время отечественной войны двѣнадцатаго года, и во время столкновенія цѣлой Европы русскою кровью, когда кони «дикихъ скифовъ» паслись въ садахъ блестящаго Парижа, — она подъ старость стала отличаться массой странностей и чудачествъ, уже трудно сказать, чего было больше въ ея характерѣ — добраго или злого: внѣшность сохранилась чисто-е<испорчено>ская, въ поступкахъ же часто стало прорываться свойство не культурнаго человѣка.

Прежде всего она считала себя обиженной, потому два ея родные брата изъ блестящихъ гвардейцевъ попали въ число другихъ сосланныхъ въ Сибирь декабристовъ, ея любимый мужъ, уже дѣлавшій завидную карьеру, долженъ былъ послѣ процесса декабристовъ волей-неволей ѣхать на Кавказъ, гдѣ и былъ убитъ. Она, не умѣя и не желая изъ гордости играть роль достойной сожаленія участія жертвы, сочла нужнымъ послѣ смерти мужа удалиться съ крошечною дочерью въ деревню, въ которой н прожила безвыѣздно болѣе тридцати лѣтъ, будируя на всѣхъ и все и въ душѣ все болѣе и болѣе, безсознательно и незамѣтно для себя самой, кичась тѣмъ, что она смѣетъ и можетъ будировать, вести мелкую войну съ провинціальными властями, командовать бѣдными и приниженными сельскими попами того времени и держать бразды правленія надъ крѣпостными, дворовыми и всякой челядью, несшими въ ту пору ярмо рабства покорнѣе, чѣмъ когда-нибудь.

— Да что это за вдовствующая царица астраханская! — досадливо воскликнулъ про нее одинъ изъ провинціальныхъ помпадуровъ, котораго она не приняла у себя въ домѣ, сказавъ, что она слишкомъ стара для новыхъ знакомствъ и въ то же время замѣтивъ при нѣсколькихъ сплетникахъ, что она удивляется нахальству разныхъ нынѣшнихъ выскочекъ, желающихъ попасть въ гостиныя тѣхъ домовъ, въ которыхъ они могутъ стоять развѣ только въ прихожей.

Съ этой поры шутники изъ прихвостней помпадура прозвали ее «вдовствующей царицей астраханской», находя фразу очень остроумной и даже не понимая, что старуха дѣйствительно принадлежала къ вымиравшей уже тогда породѣ тѣхъ женщинъ, которыя н въ обществѣ, и на сценѣ, какъ княгини Дашковы или Семеновы, походили именно на царицъ. Узнавъ объ этомъ, она только усмѣхнулась и на своемъ своеобразномъ лаконическомъ языкѣ замѣтила:

— Вѣрно, зеленъ виноградъ.

Сперва ея удаленіе изъ высшаго петербургскаго общества въ глухую деревню было совершенно естественно и просто, какъ вызванное глубокими чувствами невзгодъ и утрать; но, спустя нѣкоторое время, когда поулеглось острое чувство скорби и печали и осталась только одна не столько трогательная, сколько досадная и смѣшная привычка похороннаго настроенія, недовольства и будированья — въ ея характерѣ начало появляться какое-то, часто уже ни на чемъ не основанное, озлобленіе противъ всего и всѣхъ, и стали все сильнѣе и сильнѣе высказываться черты ничѣмъ не сдерживаемаго самодурства. Благородный посѣвъ, сдѣланный весною жизни, такъ сказать, заглушался въ дни ненастной осени сорными травами.

Это сдѣлалась особенно замѣтнымъ со времени самовольнаго выхода замужъ ея единственной дочери Вѣры Васильевны за молодого офицера Пантелеймона Семеновича Чупруненко. Дочери шелъ уже двадцать четвертый годъ, когда она влюбилась въ Чупруненко, и потому заставить ее силой не выходить замужъ было невозможно, а добровольно отказаться отъ этого брака сама Вѣра Васильевна вовсе не желала. Она жаждала вырваться изъ деревенской глуши, гдѣ увядала ея жизнь «по капризу матери», какъ говорила она, давно уже возненавидѣвшая ту обстановку, въ которой ее держала мать. Малороссъ-офицеръ прельщалъ свѣжестью молодости, отлично пѣлъ еще не осипнувшимъ отъ вина голосомъ малороссійскія пѣсни и умѣлъ очаровать нѣжными словами любви дѣвушку, терявшую уже надежду на замужство въ деревенской трущобѣ, вдали отъ свѣта, который она любила, еще не зная его, и который теперь казался ея матери, уже не знавшей его, состоящимъ сплошь изъ какихъ-то выскочекъ, ренегатовъ и писарьковъ, вышедшихъ въ люди. Ходили анекдоты, что имя одного сановника, котораго звали Іаковъ, Марья Никоновна вѣчно умышленно перепутывала съ именемъ Іуды и что при упоминаніи другого, котораго звали Шлехтманомъ, она, играя словами, всегда замѣчала:

— Да ужъ это плохое дѣло, когда иные такъ и зовутся «скверными людишками», а все же играютъ роль.

Разумѣется, нечего было и думать ей о томъ, чтобы прибѣгать къ помощи этихъ «скверныхъ людишекъ» съ цѣлью воспрепятствовать ея браку дочери, съ которою она но могла справиться сама, какъ справлялась съ приказными, попами и крѣпостными. Вслѣдствіе этого, она просто заявила дочери:

— Ты совершеннолѣтняя и можешь сдѣлаться, если тебѣ хочется, Чепушенкою или чѣмъ угодно; но, надѣюсь, что ты избавишь меня отъ какихъ бы то ни было сношеній съ этими господами Чурбаненками, Остолопенками или какъ ихъ тамъ зовутъ…

Такимъ образомъ, Вѣра Васильевна изъ княжны Строниной превратилась въ госпожу Чупруненко, и лѣтъ девятнадцать-двадцать Марья Никоновна два-три раза въ годъ получала въ письмахъ немного хвастливыя, умышленно прикрашенныя извѣстія о томъ, что дочь очень счастлива, что она уже живетъ въ Петербургѣ, что у нея родятся чудныя дѣти, что ея дорогой мужъ переименовался въ гражданскій чинъ, ждетъ генеральства и состоитъ гдѣ-то казначеемъ.

— Гдѣ-то въ приказныхъ овецъ стрижетъ! — мелькомъ съ гримасой замѣчала Марья Никоновна, когда ее спрашивали объ ея зятѣ.

Распространяться больше и о немъ, и о своей дочери она не считала нужнымъ.

Теперь она уже окончательно пріобрѣла славу чудачки и почти не имѣла знакомыхъ. Ее обѣгали, какъ не совсѣмъ пріятную женщину, съ которой было не всегда удобно говорить, особенно когда она насмѣшливо задавала вопросы о томъ, на какой новый постъ назначенъ Алексѣй Петровичъ Ермоловъ, и все ли еще считаютъ сумасшедшимъ Петра Чаадаева… Ее окружали только цѣлыя своры дворовыхъ да ихъ. враговъ-приживалокъ. Несмотря на всю ея вспыльчивость и привередливость, дворовымъ у нея жилось очень хорошо; они примирялись даже съ тѣмъ, что всѣ служившія у нея въ комнатахъ или на ея кухнѣ дѣвушки не смѣли и думать о замужествѣ, подъ страхомъ разжалованья въ поломойки или прачки; мужчины въ дворнѣ допускались только старые, пятидесяти — и шестидесятилѣтніе старики, или мальчуганы лѣтъ до четырнадцати. Подчиняясь вполнѣ этой причудѣ брезгливой барыни или ловко пряча всякія свои незаконныя связи, эти служанки-дѣвушки отлично обдѣлывали свои любовныя дѣла; по ихъ протекціи, на барскомъ дворѣ то и дѣло появлялись безродныя дѣти въ родѣ Тришки, катавшіяся, какъ сыръ въ маслѣ, а сами дѣвственницы исправно копили имъ и себѣ копейки на черный день. Совершенно естественно, что онѣ ненавидѣли лишніе рты, лишнія уши, лишніе глаза, могущіе многое подсмотрѣть, подслушать и выболтать Марьѣ Никоновнѣ. Такими же лишними ушами, лишними глазами и лишними ртами дворовые по праву считали всѣхъ тѣхъ странницъ и приживалокъ, которыя, за неимѣніемъ другого общества, забавляли и развлекали хандрящую старуху, когда та уставала перечитывать книги и вести безконечную, таинственную для всѣхъ постороннихъ переписку съ двумя-тремя друзьями изъ вѣрныхъ прошлому лицъ. Она же, при всемъ своемъ природномъ умѣ, даже не замѣчала, что въ сущности она мало-по-малу завела при себѣ штатъ шутихъ, съ которыми нельзя было обмѣняться ни одной живой мыслью, надъ которыми можно было только издѣваться и которыя переносили отъ нея изъ-за куска хлѣба всѣ обиды и улыбались заискивающими улыбками даже тогда, когда она рѣзко и брезгливо дѣлала имъ замѣчанія въ родѣ того, какъ она сказала разъ цѣлующей ея ручки Хіоніи:

— Смотри, фитюлька, не вздумай укусить… Собачонки тоже иногда лижутъ-лижутъ руки да вдругъ и укусятъ!

Она глубоко презирала ихъ въ душѣ и не выгоняла отъ себя только потому, что инстинктивно боялась остаться уже совершенно одинокой.

Совсѣмъ неожиданно въ этой затхлой атмосферѣ, въ одинъ изъ ясныхъ весеннихъ дней, пахнуло струею свѣжаго воздуха, такъ какъ въ Вѣтрищево, въ этотъ прекрасный весенній день, пріѣхала старшая внучка Марьи Миконовны.

Вѣра Васильевна въ послѣдній годъ писала матери все чаще и чаще, что ея старшая дочь — вылитый портретъ бабушки! — оканчиваетъ курсъ ученья въ пансіонѣ, что доктора совѣтуютъ милой дѣвочкѣ провести лѣто въ деревнѣ для поправленія расшатаннаго наукою здоровья, и, наконецъ, дождалась того, что Марья Никоновна, правда, довольно сухо и холодно, но все же дала свое согласіе принять у себя на лѣто внучку…

Съ перваго же дня пріѣзда своего въ домъ бабки, рослая, стройная и красивая Варвара произвела на старуху довольно благопріятное впечатлѣніе. Марья Никоновна дѣйствительно увидала въ ней отчасти самоё себя въ молодости: тотъ же высокій ростъ, почти тотъ же строго классическій овалъ лица, тѣ же горящіе жизнью темно-сѣрые глаза, кажущіеся порою черными, та же склонность живо интересоваться всѣмъ, критически относиться къ окружающимъ явленіямъ и, главное, никакой слащавости, много твердости въ характерѣ и стойкости во взглядахъ. Правда, манеры дѣвушки были болѣе угловаты, чѣмъ манеры самой Марьи Никоновны въ молодости, рѣчи болѣе откровенны и несдержанны, чѣмъ рѣчи бабки въ былыя времена. Но нельзя же дѣвочку винить за это: выросла въ средѣ глупой матери и какихъ-то… какъ ихъ тамъ зовутъ?.. Чепушенко, Турбаненко?.. Зятя старуха презирала черезъ двадцать лѣтъ такъ же, какъ въ первые дни знакомства съ нимъ.

— Да ты совсѣмъ не смотришь больною, — замѣтила въ первый же день по пріѣздѣ Варвары въ Вѣтрищево Марья Никоновна, удивленная и румянцемъ дѣвушки, и здоровымъ видомъ всей ея стройной дѣвственной фигуры.

— Да съ чего же мнѣ смотрѣть больною?.. Молода, условія жизни хорошія, — сказала Варвара, съ выраженіемъ удивленія взглянувъ на бабку.

— Твоя мать въ каждомъ письмѣ писала, что тебѣ нуженъ деревенскій воздухъ, для поправленія расшатаннаго здоровья, послѣ усиленныхъ занятій науками, — замѣтила бабка чуть-чуть насмѣшливо.

— А — а! теперь я все понимаю! — усмѣхнулась Варвара. — Мама такъ боится наукъ, что, кажется, готова все сдѣлать, чтобы у меня только не было книгъ въ рукахъ.

— Эта книгобоязнь у нея и прежде была, — вставила презрительно старуха.

Варвара продолжала:

— Она, доказывая ненужность книгъ, только и твердитъ, что намъ не въ гувернантки идти, что намъ не синими чулками быть…

Она засмѣялась, вспомнивъ что-то, и тотчасъ же пояснила причину своего смѣха:

— Мама разъ нанимала гувернантку и добивалась только одного; чистый ли парижскій у нея выговоръ; а потомъ оказалось, что эта съ чисто-парижскимъ выговоромъ гувернантка едва умѣетъ писать… И что-жъ вы думаете, бабушка? мама едва согласилась отпустить эту парижскую горничную, говоря, что другой гувернантки съ такимъ выговоромъ, пожалуй, не найдешь…

Бабка не удержалась и хмуро вставила:

— Умъ природой дается, а не на базарѣ покупается…

Дочь она всегда презирала за недалекій умъ.

Заговорили о томъ, какимъ образомъ удалось получить болѣе или менѣе сносное образованіе Варварѣ. Варвара пояснила, что она самостоятельно отвоевала себѣ право поступить въ иностранную школу при нѣмецкой церкви, гдѣ и пробыла почти пять лѣтъ и гдѣ учили хорошо. Правда, у нея немного хромаетъ французскій языкъ: она его хорошо знаетъ теоретически, но практически — стѣсняется иногда говорить. Нѣмецкій же языкъ знаетъ отлично. Но особенно хорошо преподавалъ свой предметъ учитель русской словесности Николай Ивановичъ Нащокинъ. Ему она и ея подруги обязаны хорошимъ знакомствомъ съ русской литературой, особенно современной. Бабка сдѣлала гримасу. Что теперь пишутъ и какіе писатели! Варвара загорячилась. А Тургеневъ, а Достоевскій, а Левъ Толстой, а Некрасовъ? Бабкѣ понравилась эта горячность. Сама она любила и уважала представителей мысли своего времени и цѣнила эти чувства въ другихъ. Мать, — какъ говорила Варвара, — напротивъ того, сердилась, что она много учится и читаетъ. Но она, лично, будетъ вѣчно благодарна своей бывшей старой гувернанткѣ, посовѣтовавшей ей поступить въ пройденную ею школу. Мать же была настолько противъ этого, что даже выгнала старуху-гувернантку, говоря, что та сбиваетъ съ толку ея дѣтей, не понимая, что они не какіе-нибудь нищіе, не какія-нибудь дѣти мастерового, а дѣти чиновника. Теперь же, когда у нея, у Варвары, есть университетскій дипломъ, она чувствуетъ себя вполнѣ счастливой и ни отъ кого не зависящей: она ни на минуту не задумалась бы и учительницей сдѣлаться, и въ гувернантки пойти. Добывать хлѣбъ трудомъ — честное дѣло. Остальные же ея сестра и два брата, къ несчастію, такъ недорослями и растутъ: умѣютъ болтать по-французски, плохо зная грамматику, танцуютъ, брянчатъ польки и вальсы на фортепіано, а правильно письма по-русски не напишутъ. Впрочемъ, самый младшій ея братъ и того не знаетъ — ничего не знаетъ. Странный онъ у нихъ — добрый, но странный.

— Салонные таланты развиваютъ, — презрительно вставила бабка, выслушавъ о томъ, чему учатъ дѣтей въ семьѣ ея дочери.

— Да, но во всякомъ случаѣ въ размѣрахъ, пригодныхъ только для салоновъ дурного тона, — докончила Варвара.

Старуха усмѣхнулась.

Внучка ей положительно нравилась. Давно уже ни съ кѣмъ не говорила она такъ по душѣ, какъ съ Варварой.

Оставшись одна въ своей комнатѣ, Варвара невольно съ упрекомъ подумала про мать, зачѣмъ послѣдняя писала бабкѣ о ея нездоровьѣ, тогда какъ она и не думала вовсе хворать? Никогда она еще не хворалаі Бабка, пожалуй, станетъ думать, что она великое одолженіе дѣлаетъ, позволяя внучкѣ жить и поправлять здоровье у нея лѣтомъ въ деревнѣ; свысока еще станетъ относиться къ ней… Иди мать писала старухѣ о нездоровьѣ дочери только для того, чтобы старуха легче согласилась на приносимую ей внучкою жертву, такъ какъ два-три мѣсяца прожить въ глухой деревнѣ, безъ общества, — это вѣдь жертва. Мать это знаетъ, недаромъ же она сама бѣжала когда-то изъ деревни… Хотя такія деликатныя отношенія не въ характерѣ матери, но все же, можетъ-быть, въ данномъ случаѣ, она и солгала изъ деликатности, зная, какъ горда старуха. Она говорила, что старуха въ письмахъ все чаще и чаще жалуется на невыносимую скуку и усердно проситъ отпустить къ ней одну изъ внучекъ…

Но какъ же возмутилась Варвара, когда и тутъ открылась ложь Вѣры Васильевны!

Узнавъ черезъ нѣсколько дней, что у бабки, кромѣ приживалокъ, никого но бываетъ въ гостяхъ, Варвара замѣтила:

— Да, теперь я вполнѣ понимаю, какъ вы скучаете здѣсь!

Марья Никоновна, точно ее задѣли за больное мѣсто, вспылила и рѣзко, надменнымъ тономъ, отвѣтила:

— Я еще въ дѣтство не впала, чтобы нуждаться въ паяцахъ и арлекинахъ. Скучать — значитъ быть глупой и лишенной всякаго внутренняго содержанія, недостаточной самой для себя, а я, слава Богу, не изъ этой породы людей.

— Но вы же писали мамѣ… — начала Варвара.

— Что скучаю? — перебила ее тѣмъ же тономъ старуха. — Что за вздоръ говоришь! Никогда и не думала ничего подобнаго писать. Если бы и скучала, такъ не написала бы, особенно ей, потому что, слава Богу, во всю жизнь еще никого не смѣшила своими жалобами, а глупыхъ людей и подавно…

— Но вѣдь вы потому, что вамъ скучно, и желали, чтобы кто-нибудь изъ насъ пріѣхалъ сюда, — чистосердечно продолжала пояснять Варвара, все болѣе и болѣе недоумѣвая.

Бабка сдѣлала гадливую гримасу.

— Не дурно придумано! — сказала она презрительнымъ тономъ, сразу понявъ теперь планы своей дочери. — Хоть бы и умному, такъ впору! Бабка полюбилъ бѣдненькую внучку, которая зачахла бы безъ деревенскаго воздуха; внучка отнесется нѣжно къ бѣдной бабкѣ, которую будетъ спасать отъ смертельной скуки! Люди вѣдь къ паршивымъ щенкамъ привязываются, если имъ удалось спасти этихъ паршивыхъ щенковъ… И, скажи, всѣ у васъ, въ Петербургѣ, теперь такъ изолгались и исподличались? — рѣзко добавила старуха.

— Но какая цѣль такъ лгать? какая цѣль? — воскликнула вспыхнувшая до корней волосъ и возмутившаяся Варвара, уже не слушая Марью Никоновну.

— А, можетъ-быть, не познакомившись съ тобою, я оставила бы наслѣдство кому-нибудь чужому, — сказала съ ироніей бабка. — Предусмотрительные люди должны все предвидѣть.

Варвара вдругъ выпрямилась, точно выросла, и съ заблестѣвшими глазами какъ-то вызывающе откинула голову.

— Ваше наслѣдство?.. Да именно эта ложь прежде всего заставитъ меня это всего отказаться… Нѣтъ это возмутительво… лгать родной дочери, лгать систематически цѣлые мѣсяцы… это такая подлость… Недаромъ же мнѣ не помазывались ваши письма подъ предлогомъ, что въ нихъ есть вещи, которыхъ не должна знать молодая дѣвушка… И точно она не знала моего характера? Точно не могла предвидѣть, что я все въ первые же дни выведу наружу?

Она волновалась, ходя по комнатѣ и, кажется, даже не замѣчая присутствія бабки. Марья Никоновна слѣдила за ней и видимо любовалась ею, вспоминая свою молодость. Она была такая же «скоропалительная», такая же «кипятилка». Правда, она никогда не была въ молодости такою рѣзкою на словахъ, такою угловатою въ движеніяхъ. Воспитаніе было другое. По какимъ-то школамъ мѣщанскимъ но бѣгала. Миссъ Ланъ, ея гувернантка, сейчасъ бы сказала ей, что это «неприлично». Ея «choking» останавливало отъ многаго…

— Ну, что сдѣлано, то сдѣлано! — наконецъ проговорила она успокоительно.

— Понятно, что прошлаго не вернуть, — коротко и сквозь зубы отвѣтила Варвара, продолжая раздумывать о поступкѣ матери. — Но она отравила наши будущія отношенія.

— Я же не дѣлаю отвѣтственными людей за чужія пошлости и низости, — пояснила старуха.

— Да я-то никогда не въ силахъ буду относиться къ вамъ безъ мысли о томъ, что вы можете подумать про меня: «наслѣдства домогается»! — сказала Варвара.

— А ты все же порядочной молочницей меня считаешь, — пошутила старуха.

— Ничѣмъ я васъ не считаю. Мы просто вовсе не знаемъ другъ друга, — почти холодно и грубовато отвѣтила Варвара. — Вѣдь вы имѣете полное право думать, что я вотъ даже я теперь роль благородной дѣвушки разыгрываю…

III.

На первыхъ же порахъ, отношенія бабки и внучки послѣ этого объясненія стали нѣсколько натянутыми. Обѣ родственницы невольно смотрѣли одна на другую какъ-то подозрительно, слѣдя за каждымъ своимъ шагомъ, боясь искреннихъ порывовъ, и вспыхивали при самыхъ ничтожныхъ неосторожныхъ фразахъ. Этимъ, и безъ того не особенно дружескимъ, отношеніямъ помогали по мѣрѣ возможности и окружающіе люди и событія.

При видѣ новаго врага, приживалки шипѣли противъ Варвары, насколько могли и смѣли, незамѣтно вооружая противъ нея старуху тѣмъ, — что съ умышленной слащавостью восхваляли до небесъ простоту Вареньки по отношенію къ мужикамъ и дворовымъ, къ которымъ она относится «совсѣмъ, какъ ровня». Въ конецъ бы избаловала и мужиковъ, и дворовыхъ голубушка, если бы свое-то имѣніе было. Во все-то входитъ, всѣхъ-то разспрашиваетъ, всѣмъ-то соболѣзнуетъ. Ужъ такой сердечный она человѣкъ.