Несчастный брак (Шеллер-Михайлов) — ДО

I.

Въ очень тѣсной передней, гдѣ пахло кухоннымъ чадомъ, на желтомъ деревянномъ стулѣ съ высокой выпиленной узорами спинкой, какіе обыкновенно ставятся въ небогатыхъ прихожихъ и въ швейцарскихъ комнатахъ, помѣщался, непосѣдливо ерзая на мѣстѣ, мальчуганъ лѣтъ четырехъ. Это былъ румяный длинноволосый блондинъ съ большими голубыми глазенками. Передъ нимъ стоялъ на колѣняхъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати семи съ шапкой русыхъ вьющихся волосъ на головѣ, упавшихъ ему на бѣлый гладкій лобъ. Онъ заботливо натягивалъ на ножонки малютки гамаши и теплые сапожки.

— Пойдемъ гулять… Яблоковъ мнѣ купишь… Я пѣшкомъ пойду, а ты яблоковъ за это купишь, — лепеталъ мальчуганъ, продолжая ерзать на стулѣ и шаловливо болтая ножонками.

— Непосѣда ты мой, дай прежде одѣть тебя, — уговаривалъ его молодой человѣкъ.

— А ты мнѣ яблоковъ купишь? — допрашивалъ мальчуганъ. — Большихъ, большихъ… вотъ такихъ.

Онъ широко развелъ ручонками въ обѣ стороны, желая показать, какія яблоки долженъ купить ему отецъ.

— Куплю, куплю, взяточникъ ты мой, — съ улыбкой говорилъ молодой отецъ.

Онъ кончилъ одѣванье мальчугана, снялъ его со стула, поставилъ на ноги и тяжело выпрямился, откинувъ назадъ густые волосы съ вспотѣвшаго раскраснѣвшагося лица и стряхнулъ пыль съ колѣнъ. Этотъ уходъ за нетерпѣливымъ, избалованнымъ ребенкомъ доставался ему, повидимому, не легко.

— Иденъ же, идемъ же! — заговорилъ мальчуганъ, нетерпѣливо таща отца за руку къ выходу.

— Погоди, торопился; теперь надо и мнѣ одѣться, — отвѣ тилъ отецъ и пояснилъ ему: — Нельзя же папѣ такъ идти безъ пальто…

Онъ снялъ съ вѣшалки теплое неказистое пальто, надѣлъ его, поднялъ маленькій, сильно потертый бархатный воротникъ и крикнулъ, обернувшись по направленію къ кухнѣ:

— Татьяна, затворите за нами двери!

Изъ кухни явилась довольно неряшливо одѣтая служанка, — одна изъ тѣхъ невзрачныхъ слугъ, которыя берутся служить «одной прислугой за всѣхъ», именно потому, что онѣ не умѣютъ хорошо исполнять никакой спеціальной обязанности, ни стирки; ни глаженья, ни стряпни, но достаточно наметались для того, чтобы кое-какъ дѣлать все, что имъ велятъ не особенно взыскательные господа изъ «средняго круга».

— Вы опять начадили, — замѣтилъ ей баринъ.

— Не самой же мнѣ подъ плиту сѣсть, если она у васъ чадитъ! — задорно отвѣтила служанка.

— Это и не помогло бы дѣлу; а не слѣдуетъ только проливать жиръ на плиту, — спокойно сказалъ онъ.

Она, молча, порывисто и торопливо открыла передъ бариномъ выходную дверь, точно говоря, ему: «ужь лучше уходи, чѣмъ ворчать-то!» Онъ ей даже и бариномъ-то настоящимъ не казался. Развѣ господа такіе бываютъ? Отецъ и сынъ вышли.

На эту сцену, происходившую въ полутемной передней, освѣщаемой только скуднымъ зимнимъ снѣгомъ, падавшимъ сквозь открытую дверь изъ гостиной, же безъ презрительнаго любопытства смотрѣла молодая женщина, удобно усѣвшаяся на кушеткѣ съ положенной за колѣни, раскрытой книгой. Ея не особенно красивое малокровное лица съ сильно заострившимся носомъ и подбородкомъ хранило выраженіе невыносимой раздражающей нервы скуки. Когда молодой человѣкъ уже готовился выйти съ сынишкой за дверь, она проговорила придирчивымъ тономъ:

— Пожалуйста, только опять не загуляйтесь до часу. Мнѣ надо выѣхать тотчасъ послѣ завтрака..

— Придемъ къ двѣнадцати, — равнодушно откликнулся уже изъ-за дверей молодой человѣкъ.

— Это всегда такъ говорится, а между тѣмъ всегда приходите позже, — попрекнула она его, но ея слова уже не могли коснуться его слуха.

Она, не перемѣняя позы, не принимаясь за прерванное или, можетъ-быть, даже еще не начатое ею чтеніе, зѣвнула, все съ тѣмъ же скучающимъ видомъ. Ея блѣдно-сѣрые глаза были устремлены все въ томъ же направленіи къ передней, точно она все попрежнему продолжала смотрѣть на ту же раздражавшую ее и вызывавшую его презрительныя гримасы сцену одѣванья сидящаго на высокомъ стулѣ ребенка его молодымъ, стоящимъ на колѣнахъ, раскраснѣвшимся отцомъ..

«Николаю въ дядькахъ бы, въ лакеяхъ бы служить», — мелькали въ ея головѣ злыя мысли про мужа.

Никогда прежде не думала она, что онъ такой человѣкъ? Впрочемъ, въ дѣвушкахъ она не думала вообще ни о чемъ, не предвидѣла ничего, что обрушилась на нее послѣ ея замужества.

Болѣе несчастнаго брака не могло быть.

Погрузившись съ сощуренными глазами въ думы о своей нестерпимо и безвыходно тяжелой жизни, она изрѣдка едва замѣтно пожимала плечами и по ея лицу скользило чуть замѣтное выраженіе презрѣнія, насмѣшки, злобы.

Раздавшійся въ передней звонокъ заставилъ ее вздрогнуть. Нервы были уже такъ разстроены, что каждый неожиданно раздавшійся звукъ заставлялъ ее вздрагивать всѣмъ тѣломъ, точно отъ сильнаго электрическаго удара. Въ переднюю пробѣжала служанка, открыла дверь и почти тотчасъ же въ гостиной раздался нѣсколько рѣзкій торопливый женскій голосъ:

— По обыкновенію одна? Сидишь, скучаешь?

Хозяйка приподнялась съ кушетки а протянула руку вошедшей къ комнату дѣвушкѣ, въ пестромъ модномъ костюмѣ, бойкой, вертлявой, старающейся казаться моложе своихъ лѣтъ, сознавая, что ей минетъ скоро тридцать,.

— Я твоего схимонаха сейчасъ встрѣтила съ вашимъ карапузикомъ, — продолжала пришедшая, стягивая длинную перчатку съ правой рукв. — Онъ ужъ скуфью какую-то началъ носить. Я, право, ни на комъ не видѣла такимъ шапокъ, какъ на немъ. Съ какими-то ушами, какъ чухны носятъ. Хоть бы ты его образумила, вѣдь съ нимъ стыдно ходить.

— Ты знаешь, я и не хожу никуда съ нимъ, — съ пренебреженіемъ отвѣтила хозяйка — Впрочемъ, куда же и ходить съ нимъ? На прогулки въ захолустныя улицы, куда онъ ходитъ съ Петей, таская его на рукахъ? Провожать его въ должность или встрѣчать его, когда онъ ворочается изъ должности? Вѣдь кромѣ этихъ доходовъ, другихъ у него нѣтъ. Раззнакомился со всѣми, заставилъ и меня порвать всѣ связи…

— Да, мама и то удивляется, какъ ты все это выдерживаешь, — замѣтила гостья. — Право, глядя на тебя, я радуюсь, что я еще не вышла замужъ…

— Если бы теперь тетя взглянула на мою жизнь, она перестала бы удивляться, — отвѣтила хозяйка. — Онъ убиваетъ во мнѣ все… все… Нѣтъ, что я говорю, убиваетъ! Убилъ, окончательно убилъ все.

Она слегка вытянула впередъ руки, хрустнувъ плотно сжатыми исхудалыми пальцами, приподняла плечи, потянулась, какъ человѣкъ, сильно уставшій, и громко не то вздохнула, не то вскрикнула:

— А-ахъ!.. Когда все это кончится! Когда кончится!

Пришедшая, какъ человѣкъ, еще не испытавшій никакихъ горестей и печалей, скорѣе съ любопытствомъ, чѣмъ съ участіемъ взглянула на нее.

— Что же ты ждешь? На что надѣешься? — легкомысленно спросила она.

Хозяйка взглянула на нее съ недоумѣніемъ. Чего ей ждать? На что надѣяться? Ей нечего ждать! Не на что надѣяться! Впереди одинъ мракъ, непроглядный, безконечный, какъ вѣчная каторга. Забывши, что она не одна въ комнатѣ, она заходила изъ угла въ уголъ. Въ эту минуту она напоминала запертую въ клѣтку львицу. Гостья опять такъ же легкомысленно продолжала:

— Вѣдь такъ же жить нельзя, Соня. Если онъ желалъ вести монашескую жизнь, онъ не долженъ былъ жениться на тебѣ. Ты не привыкла къ такой жизни, какую ведетъ онъ. Ты вѣчно одна, онъ не вывозитъ тебя ни въ театры, ни на балы, у васъ почти никто не бываетъ. Онъ самъ даже не одѣвается такъ, какъ всѣ. Эта блуза дома, это пальто, напоминающее скорѣе подрясникъ, чѣмъ пальто; эта шапка, похожая на выливавшую скуфью…

— Довольно, довольно! — проговорила нетерпѣливо и рѣзко хозяйка дома, остановившись передъ ней. — Или ты думаешь, Вѣра, что я ослѣпла отъ слезъ, лишилась разсудка отъ одиночнаго заключенія въ этой тюрьмѣ!.. Я все вижу, все знаю. Обо всемъ этомъ я думала и передумывала…

— Ну, ну, и что же?

Хозяйка дома снова опустилась въ кресло и неторопливо отвѣтила:

— Я попала въ пучину и изъ нея уже нѣтъ исхода… Это не человѣкъ, а извергъ… ни сердца, ни чутья, одинъ холодный эгоизмъ, одна разсудочная честность… Я никогда даже не предполагала, что могутъ быть такіе бездушные люди… такіе злодѣи…

— Соня! — воскликнула посѣтительница, пораженная тономъ ненависти, звучавшей въ голосѣ молодой женщины.

— Да, да, злодѣи! — запальчиво повторила хозяйка дома, — Онъ меня тиранитъ, онъ меня изводитъ и даже не замѣчаетъ этого. За что? развѣ я виновата, что его отецъ проворовался, надавалъ фальшивыхъ векселей, отравился, избѣгая позора, и наложилъ несмываемое пятно на имя Мирзоевыхъ-Сокольниковыхъ?.. Вѣдь это онъ изъ рода Мирзоевъ-Сокольниковъ, а не я… Онъ говоритъ: «мы должны жить скромно, чтобы люди не имѣли основанія думать, что мы наслѣдовали что-нибудь отъ вора-отца»… «Мы должны стушеваться, чтобы на насъ не могли указывать пальцами, какъ на принадлежащихъ къ запятнанной семьѣ!..» «Мы должны стоять въ сторонѣ отъ той оргіи, которая называется общественной свѣтскою жизнью и которая ведетъ только къ легальному и нелегальному грабежу…» Мы! Мы! При чемъ я-то тутъ? Развѣ я знала, что его отецъ окажется воромъ, когда я шла за него замужъ?.. Развѣ вообще я искала этого брака?.. Разкѣ я не жила…

Въ передней раздался звонокъ. Собесѣдницы смолкли.

Черезъ минуту въ дверяхъ передней показалась фигура, молодого человѣка, держащаго на рукахъ бѣлокуренькаго. курчаваго мальчугана.

— А мы гуляли… Пѣшкомъ… Я большой, самъ хожу… Яблоковъ папа купилъ, — залепеталъ мальчуганъ, ни къ кому не обращаясь.

Отецъ бережно посадилъ его опять на высокій деревянный стулъ въ передней и стать раздѣвать, снова опустившись передъ нимъ на колѣни. Онъ исполнялъ эту обязанность методично, какъ службу, какъ епитимью…

Хозяйка и ея посѣтительница перешли въ узкую столовую, куда слѣдомъ за ними явился и хозяинъ со своимъ сынишкой. Посѣтительница фамильярно поздоровалась съ вошедшимъ, назвавъ его «кузеномъ», и чмокнула въ щеку мальчугана, сказавъ ему какую-то небрежную фразу привѣтствія, назвала его не то «шишомъ», не то «фуфлыгой». Усадивъ сына на стулъ, на которомъ лежала подушка, чтобы ребенку было удобнѣе сидѣть, отецъ сталъ подвязывать ему салфетку около шеи. Потомъ, положивъ ему на. тарелку кусокъ жаренаго мяса, онъ нарѣзалъ бифштексъ на мелкіе кусочки. Самая заботливая нянька не могла-бы усерднѣе исполнять слои обязанности. Ребенокъ болталъ безъ умолку, взрослые молчали.

Хозяйка дома начала разливать чай и уронила съ чайника крышку на тонкое фарфоровое блюдечко своей чашки, у блюдечка отскочилъ край. Она сдѣлала досадливое движеніе.

— Дай я разолью, — спокойно предложилъ ей мужъ.

Она молча рѣзкимъ движеніемъ руки отодвинула подносъ въ его сторону. Казалось, что она обвиняла въ душѣ его и за то, что она сама разбила блюдечко. Еще бы не разбить, когда онъ вѣчно раздражаетъ ее однимъ своимъ присутствіемъ!

— Ты всегда не умѣла чай разливать — замѣтила некстати посѣтительница. — Помнешь, разъ, когда ты жила еще у насъ…

— Ничего я не умѣю дѣлать, — отрывисто и раздражительно перебила ее хозяйка. — Я вовсе не готовилась быть кухаркой, горничной, ключницей, служатъ, какъ наша Татьяна, «одной прислугой»!..

Мужъ спокойнымъ, настойчивымъ взглядомъ взглянулъ на нее, точно спрашивая, на кого и за что она сердитая. Въ этомъ взглядѣ было столько холодности, что отъ него невольно становилось жутко. Она вдругъ замолчала и какъ бы упала духомъ, гнѣвно стиснувъ зубы. Онъ всегда подавлялъ ее своимъ спокойствіемъ, своей сдержанностью, своею выдержкою, и она не знала сама, боится ли она его или только ненавидитъ.

Въ такія минуты она готова была его убить.

II.

— Теперь, папа, я запрягу Гнѣдку, потомъ Митька поуѣдетъ кататься. Далеко, далеко поѣдетъ! — лепеталъ безъ умолку Петя, запрягая своего деревяннаго Гнѣдко въ лубочныя салазки и усаживая въ нихъ такого же деревяннаго Митьку.

Николай Петровичъ Мирзоевъ-Сокольниковъ, къ которому обращались эти слова говоруна-ребенка, ходилъ въ раздумьи изъ угла въ уголъ по своему кабинету-спальнѣ. На улицѣ уже надвигались сумерки ранняго зимняго вечера и невольно нагоняли какое-то тоскливое чувство на душу. Молодой человѣкъ весь отдался тяжелымъ думамъ о своемъ прошломъ, о настоящемъ, о будущемъ и только иногда, отвѣчалъ короткими фразами своему болтливому любимцу-сыну то впопадъ, то невпопадъ:

— Да, да, сажай… катай!..

— Да нѣтъ, же! А еще не запрягъ Гнѣдку, — протестовалъ сынъ. — Какъ же катать, когда лошадка не запряжена?… Эхъ, какой ты, право!… Сперва запрячь надо, а потомъ катать…

— Да, да, катай, — отзывался отецъ.

— Ахъ, какой ты безтолковый! — качая головой, говорилъ сынъ. — Ничего не понимаешь…

— Да, да, такъ, — молодецъ, молодецъ! — отзывался разсѣянно отецъ.

Онъ давно привыкъ думать подъ говоръ сына и отвѣчалъ ему въ такія минуты наугадъ. Онъ ухитрялся даже составлять дѣловыя бумаги, держа на колѣняхъ своего Петьку и тихо укачивая его, какъ заботливая нянька. Въ Петькѣ была вся его жизнь и даже больше: ради Петьки, во имя извѣстныхъ взглядовъ, извѣстныхъ принциповъ, извѣстныхъ обязанностей и долга, была въ конецъ искалѣчена и изломана эта жизнь.

Недаромъ же его, Николая Петровича Мирзоева-Сокольникова, всѣ считали чуть не съ самаго дѣтства страннымъ человѣкомъ.

И дѣйствительно онъ былъ страненъ. Это говорили всѣ знавшіе его. Его мать и отецъ, правда, не могли замѣтить, страненъ онъ или нѣтъ. Но, можетъ-быть, онъ потому и сдѣлаясь страннымъ, что они не могли во-время замѣтить его странностей. У нихъ не было на это времени. Они вели ту разсѣянную свѣтскую жизнь, которая не даетъ возможности присмотрѣться ни къ себѣ самимъ, ни къ своимъ собственнымъ дѣтямъ: сегодня у отца утромъ обученье маршировкѣ солдатъ или разводъ въ манежѣ, у матери визиты или заказы обновъ для визитовъ; въ обѣдъ отецъ и мать или принимаютъ гостей у себя, или ѣдутъ сами въ гости, терзаясь въ душѣ мыслью о томъ, что у нихъ нѣтъ достаточно времени для поддержки всѣхъ нужныхъ связей; вечеромъ или спектакль, или балъ, или азартная игра, длящаяся до утра, и сокрушеніе въ душѣ, что нельзя разорваться и попасть разомъ на всѣ званые вечера, за всѣ спектакли, на всѣ концерты. Кромѣ этихъ повседневныхъ явленій идутъ тяжелыя тревожныя заботы, гдѣ достать денегъ, какъ отсрочить векселя, какъ вывернуться, чѣмъ уплатить долги, заложивъ и перезаложивъ все, и имѣнія, и дома, и фамильныя драгоцѣнности. Тутъ не до размышленій ни о смыслѣ своей собственной жизни, ни о странностяхъ своего ребенка. Ребенокъ приходитъ въ отцу и матери, говоритъ: «bonjour, papa», «bonjour, maman», «bonne nuit, papa», «bonne nuit, maman»; его наскоро цѣлуютъ, и отпускаютъ въ дѣтскую, чтобы онъ не мѣшалъ; тамъ есть для него игрушки, книжки съ картинками, бонны, гувернантки, гувернеры, учителя, все, что считается нужнымъ для ребенка изъ богатой семьи. Чего же ему больше? Затѣмъ сынъ пристроенъ въ привилегированное учебное заведеніе, отецъ и мать продолжаютъ прежнюю жизнь, и ихъ сынъ уже не каждый день, а только разъ въ недѣлю говоритъ имъ: «bonjour, papa», «bonjour, maman», «bonne nuit, papa», «bonne nuit, maman». Онъ еще не кутитъ, не дѣлаетъ долговъ, не скандальничаетъ, — значить о немъ можно еще попрежнему не думать, — не думать даже о томъ, какъ странно, что онъ не началъ еще кутить, должать и скандальничать…

— Амалія Петровна, какъ освободитесь, удостойте выйти хоть на часокъ ко мнѣ изъ дѣтской, — галантно просилъ барскій камердинеръ бонну маленькаго Коли, краснощекую нѣмку изъ Риги: — совсѣмъ я извелся по васъ.

— Я всехта своботна, Иванъ Григорчъ; нашъ Колинька ровно мертвій, — есть ли онъ или нѣтъ ли онъ, — и неснаешь, — отвѣчала любезно бонна.

Дѣйствительно, ребенокъ былъ тихъ, молчаливъ и сосредоточенно разглядывалъ свои картинки, книжки, почти не говоря съ бонной. Богъ его знаетъ, былъ ли онъ чѣмъ-нибудь недоволенъ или былъ всѣмъ доволенъ по самое горло.

— Ужъ на него не мошно пожаловаться, самій спокойній ребенокъ, — объясняла бонна, и на цѣлые часы оставляла его одного, предпочитая его обществу общество Ивана Григорьевича, обѣщавшаго жениться на ней впослѣдствіи, и въ виду этого обѣщанія безпечно урывавшаго у нея теперь крупные задатки будущаго супружескаго счастья.

Гувернеръ, смѣнившій бонну, не могъ тоже пожаловаться на своего воспитанника, зная хорошо, что тотъ не пожалуется на него отцу и матери даже тогда, когда гувернеръ напьется въ его присутствіи мертвецки пьянымъ или дозволитъ себѣ черезъ мѣру вольное обращеніе съ смазливой горничной.

— Этой рыбѣ все равно, что дѣлается вокругъ, — говорилъ пренебрежительно гувернеръ, точно упрекая въ душѣ своего потатчика-воспитанника за попустительство. — Были бы книги, онъ и замретъ надъ ними.

Учителя въ привилегированномъ учебномъ заведеніи нѣсколько иначе относились къ нему и сердились на него за его «посторонніе» и «нелѣпые» вопросы во время уроковъ.

— Вы эти праздныя-то разсужденія о справедливости, ахъ, оставьте въ сторонѣ, — наставительно и съ оттѣнкомъ презрительной ироніи говорилъ ему учитель исторіи: — а учите то, что задано.

— Не твоего ума это дѣло, — сурово замѣчалъ ему законоучитель, когда онъ не довольствовался задалбливаньемъ напечатаннаго въ книгѣ.

Но и эти учителя не могли не согласиться, что характеръ у мальчика былъ превосходный, покладистый: разъ ему приказали не задавать постороннихъ вопросовъ и не вдаваться въ праздныя разсужденія — онъ сейчасъ же и покорился, еще болѣе углубившись въ книги и вѣря, что въ нихъ онъ непремѣнно отыщетъ то, чего не объясняли учителя.

Товарищи въ училищѣ тоже признали, что у него характеръ прекрасный, хотя и не особенно пріятный для общества: юноша каждому былъ готовъ помочь въ приготовленіи урока, въ разъясненіи трудной задачи, въ денежныхъ затрудненіяхъ, но онъ хмурился при малѣйшей распущенности товарищей, краснѣлъ при каждой слишкомъ вольной шуткѣ и какъ-то случалось такъ, что при немъ никто не рѣшался быть распущеннымъ. Мало того, онъ сумѣлъ внушить всѣмъ своею сдержанностью такое уваженіе, что надъ нимъ не рисковали даже подшучивать самые отъявленные повѣсы. А между тѣмъ, что же можетъ быть смѣшнѣе нравственнаго молодого человѣка изъ такъ-называемаго «свѣта» въ столицѣ? Но надъ нимъ не рисковали смѣяться, считая его за человѣка желѣзнаго характера.

— У него на все свои взгляды! — говорили про него. — Онъ своими принципами не поступится…

Онъ это зналъ и привыкъ даже рисоваться своей стойкостью, сознавая, что стойкость дается не даромъ.

И никто — ни отецъ, ни мать, ни бонна, ни гувернеръ, ни учителя, ни товарищи не знали, что Николай былъ потому страннымъ, что онъ былъ глубоко несчастнымъ.

— Да, несчастнымъ, глубоко несчастнымъ, — повторялъ теперь мысленно самъ про себя Николай Петровичъ, уже давно присѣвшій на турецкій диванъ и тихо гладившій по головкѣ своего задремавшаго сынишку. — Ну, да что объ этомъ я думать! Былъ бы ты, ноя крошка, счастливъ, вотъ все, что мнѣ теперь нужно…

Въ полутьмѣ онъ сталъ вглядываться въ разгорѣвшееся личико своего сына, и въ этомъ взглядѣ, въ выраженіи этого красиваго лица было теперь столько нѣжной любви, нѣмого обожанія, что невольно навертывался вопросъ:

— Неужели это тотъ самый человѣкъ, котораго жена называетъ извергомъ и злодѣемъ?..

Онъ любовался своимъ сынишкой, какъ можетъ художникъ любоваться своимъ великимъ произведеніемъ, стоившимъ ему многихъ трудовъ, усилій, жертвъ…

III.

И опять въ его головѣ зароились воспоминанія…

Николаю Петровичу Мирзоеву-Сокольникову шелъ двадцать третій годъ, когда онъ, послѣ долгихъ лѣтъ разлуки, снова встрѣтился въ одномъ изъ знакомыхъ семействъ съ Софьей Даниловной Рѣпниной. Ни радости, ни воспоминаній не пробудила въ немъ эта встрѣча, такъ какъ и прежде, и теперь онъ смотрѣлъ равнодушно на Рѣпнину, какъ и на всѣхъ другихъ женщинъ.

Это была дѣвушка, свободная, какъ вѣтеръ: ни отца, ни матери, ни опекуновъ, такъ какъ она вышла уже изъ того возраста, когда у людей еще бываютъ опекуны и попечители. Она была на годъ старше Николая Петровича. Что за существо была эта дѣвушка, какими добродѣтелями и пороками отличалась она, была ли она зла и капризна, или добра и кротка, — трудно было сказать: она только что пріѣхала, — какъ съ неба свалилась, — въ Петербургъ изъ-за границы, гдѣ провела нѣсколько лѣтъ съ больной матерью, которая и умерла на дорогѣ изъ Парижа въ Ниццу. Тетка и кузина Рѣпниной, у которыхъ она остановилась на первое время, пріѣхавъ въ Петербургъ послѣ смерти своей матери, знали ее чуть не дѣвочкой и теперь изумились, увидавъ, какъ она выросла, какъ развилась, какъ стала смѣла.

— Кто же изъ старыхъ знакомыхъ у васъ бываетъ? Тотъ черномазенькій юнкеръ, всегда покручивавшій намеки на усы и вздыхавшій о томъ, что молодые офицеры не могутъ жениться безъ реверса, — Степановъ, кажется? — конечно, вышелъ уже въ офицеры и нашелъ реверсъ въ придачу къ женѣ? А этотъ отъ земли невидный пажикъ, Семигродскій, котораго я накрыла, когда онъ тянулся на цыпочкахъ, чтобъ поцѣловать въ темномъ углу нашу Дашу, выросъ или танхкъ и остался нуждающимся въ скамеечкѣ для поцѣлуевъ? Въ кого ты теперь влюблена? Кто особенно интересенъ? — допрашивала она у кузины въ первый же вечеръ послѣ своего пріѣзда, оставшись съ нею вдвоемъ. — Николай Петровичъ Мирзоевъ-Сокольниковъ, говоришь ты. Это тотъ, что всегда былъ затянутъ въ мундирчикъ, съ строгостью во взглядѣ и сдержанными отвѣтами на языкѣ: «Я не особенно люблю танцы! Съ незнакомыми они скучны, со знакомыми можно разговаривать и безъ нихъ»… Да, да, помню этого семнадцатилѣтняго кандидата на должность китайскаго божка, старавшагося скрыть сидящаго въ немъ чорта самолюбія. Что онъ теперь: судебный слѣдователь или прокуроръ; домучиваетъ людей до сознанія, что они достойны каторги, или просто, не требуя никакихъ сознаній, приговариваетъ ихъ къ ней? Онъ еще не нарушилъ своего цѣломудрія, не изумилъ свѣта внезапно выкинутымъ скандаломъ, не полетѣлъ еще кувыркомъ съ пьедестала высокой нравственности, на который онъ вскарабкался съ усердіемъ, достойнымъ лучшей участи?

Кузина Рѣпниной, Вѣра Игнатовна Лопухина, безсмѣнно въ теченіе двадцати четырехъ лѣтъ называвшаяся уменьшительнымъ именемъ Вѣрочки, не успѣвала ей отвѣчать на насмѣшливые вопросы и уже немножко завидовала ея развязности, казавшейся ей выраженіемъ шикарности, свѣтскости и ума. Кузинѣ Сонѣ можно было вообще завидовать: она не только набралась лоска въ Парижѣ и въ Баденъ-Баденѣ за разными tables d’hôtes, но къ тому же была вполнѣ свободна отъ всякихъ «старшихъ» и могла жить какъ ей угодно, имѣя до ста рублей пенсіи. Вѣрочка даже почувствовала себя вполнѣ-вполнѣ несчастной со дня пріѣзда вернувшейся изъ Парижа Сони — несчастной уже потому, что у нея, у Вѣрочки, есть кому на нее ворчать, то-есть имѣются налицо отецъ и мать. Вслѣдствіе сознанія своего несчастнаго положенія она нѣсколько дней подъ рядъ была не въ духѣ и дулась на отца и мать, какъ бы тайно обвиняя ихъ въ томъ, что они еще живутъ, — дулась во все время пребыванія кузины Сони въ домѣ тетки, что, впрочемъ, продолжалось не особенно долго, такъ касъ кузина Соня скоро наняла себѣ меблированную комнату, чтобы быть вполнѣ независимой. Она давно привыкла жить въ «пансіонахъ», обѣдать за «table d’bôte», — смѣнять знакомства и впечатлѣнія, какъ грязныя перчатки…

Хорошо помнитъ Николай Петровичъ эту меблированную комнату…

Въ нее затащила его чуть не силой Софья Даниловна, встрѣтивъ его у Лопухиныхъ и разговорившись съ нимъ, какъ со старымъ знакомымъ. Шесть лѣтъ и перемѣна ученическаго мундирчика на статское платье мало измѣнили его. Онъ былъ свѣжъ, здоровъ, похорошѣлъ, но былъ попрежнему серьезенъ и сдержанъ. Сперва она попросила его проводить ее до дому, потомъ пригласила зайти къ ней, не достаточно наговорившись дорогой. Ее тѣшили его застѣнчивость, его сдержанность, его несообщительность. Что это за человѣкъ? Дуракъ? Сонливецъ? Угрюмый нелюдимъ? Ходячее самолюбіе? Ловкій фарисей, щеголяющій высокою нравственностью, подъ личиной которой такъ легко грѣшить? Она никакъ не могла этого опредѣлить. Впрочемъ, ей вообще было бы трудно опредѣлить чей бы то ни было характеръ, такъ какъ она не умѣла ни наблюдать, ни вглядываться въ людей, а только умѣла безъ удержу развязно болтать, не смущаясь ничѣмъ, и кокетничать напропалую со всѣми и каждымъ съ цѣлью и безъ всякой цѣли, благо никто не могъ ее сдержать. Чѣмъ менѣе поддавался на увлеченіе Николай Петровичъ, тѣмъ сильнѣе вызывалъ онъ въ ней желаніе «растормошить» его. Это такъ потѣшно — заставлять танцовать медвѣдя! Это ей удалось вполнѣ. Иногда болтовня вызывала невольную улыбку на лицѣ Николая Петровича; иногда ея кокетство туманило голову Николаю Петровичу, иногда Николаю Петровичу казалось, что надъ нимъ смѣются, видя его сдержанность, смѣются надъ тѣмъ, что онъ чего-то боится, когда ему ясно говорятъ: «бери меня! чего ты боишься?»

И точно, чего онъ боялся, чего онъ стѣснялся, когда до него не боялись, не стѣснялись другіе?..

Кто они такіе, эти другіе, много ли было ихъ, гдѣ они скрылись, — онъ не доискивался, не спрашивалъ, не интересовался этимъ. Да и для чего? Это было бы простою неделикатностью, ненужной оскорбительной грубостью. Но будутъ же объ этомъ спрашивать и тѣ, которые явятся ему на смѣну? А онъ, ни на минуту не сомнѣваясь, былъ вполнѣ увѣренъ въ томъ, что они явятся, такъ легко отнеслась къ ихъ неожиданному сближенію сама Рѣпнина. Наканунѣ этого случайнаго сближенія и на другой день послѣ него — она была все та же, не измѣнилась въ отношеніи къ нему ни на одну чорту — стала только еще развязнѣе и смѣшливѣе, точно между ними не произошло ничего особеннаго, точно они только съѣздили вмѣстѣ куда-то въ магазинъ, въ театръ, на балъ, провели веселѣе нѣсколько минутъ, чѣмъ проводили обыкновенно. Онъ понялъ, что все это для нея такъ просто, что даже онъ, смотрѣвшій строго на всѣ подобныя отношенія, могъ оставаться вполнѣ спокойнымъ, ни въ чемъ не упрекая себя и продолжая «дурачиться»…

Спокойствіе, однако, длилось не долго, и первая встревожилась она, истерично рыдая и проклиная впередъ судьбу за предстоящія ей муки неожиданнаго материнства. Въ ея слезахъ и проклятіяхъ было что-то похожее на безуміе, на бредъ, на бѣшенство. Онъ подъ вліяніемъ этихъ слезъ и проклятій сразу потерялъ голову, почувствовалъ къ ней глубокую жалость и впервые сталъ обвинять себя.

«Она съ самыхъ юныхъ лѣтъ росла подъ вліяніемъ легкомысленной матери, — говорилъ онъ себѣ: — и привыкла смотрѣть поверхностно на все, а онъ-то, разсудительный, серьезный, строгій, онъ словно обрадовался, что встрѣтилъ, наконецъ, дѣвушку, не думающую ни о чемъ, смотрящую безпечно на все, не охраняемую никѣмъ, ни отцомъ, ни матерью, ни братомъ, — и воспользовался удобнымъ случаемъ: до сихъ поръ онъ не былъ безчестнымъ, но, вѣрно, только потому, что не попадалось подъ руку ничего, что бы плохо лежало!»

Онъ ясно видѣлъ, что она была такъ легкомысленна, что ее тревожили только ожидающія ее физическія муки, и она, кажется, вовсе не понимала, что ее ждутъ еще нравственныя муки, что ей придется скрываться отъ своихъ родныхъ и знакомыхъ, порвать связь со всѣми ими, по крайней мѣрѣ, на-время, сдѣлаться матерью незаконнорожденнаго ребенка. Но развѣ этотъ незаконнорожденный ребенокъ принадлежитъ только ей, развѣ онъ, Николай Петровичъ, не отецъ этого ребенка?

Она широко открыла глаза, когда онъ сталъ ее утѣшать:

— За кого же ты меня считаешь, если думаешь, что я брошу тебя, брошу свое дитя? Ни ты, ни мой ребенокъ не будутъ имѣть права назвать меня подлецомъ.

Онъ говорилъ, что женится и загладитъ все. Иначе онъ не могъ поступить, какъ честный человѣкъ, какъ человѣкъ извѣстныхъ принциповъ. Она объ этомъ даже и не думала до его словъ. Она только проклинала ожидающія ее муки, смертельно боялась умереть родами, обрадовалась бы всѣмъ сердцемъ, если бы кто-нибудь спасъ ее отъ всего этого, а ребенокъ…

О немъ она вовсе не помышляла, она только желала скорѣй освободиться отъ него…

— Она и теперь желала бы того же! — съ горечью прошепталъ Николай Петровичъ, печально глядя на своего мальчугана.

И ему вспомнились его собственные отецъ и мать…

IV.

Петръ Петровичъ и Варвара Михайловна Мирзоевы-Сокольниковы попрежнему очень мало думали о своемъ сынѣ, такъ какъ онъ удачно пристроился къ мѣсту и попрежнему не дѣлалъ ни долговъ, ни безчинствъ, ни скандаловъ, то-есть не требовалъ ихъ вмѣшательства въ свою жизнь. Они, вѣроятно, и никогда не измѣнили бы своихъ прекрасныхъ родительскихъ отношеній къ нему, если бы однажды всегда скрытный и холодно сдержанный Петръ Петровичъ, жившій съ женою уже давно, какъ совершенно чужой ей человѣкъ, не замѣтилъ мотавшей деньги Варварѣ Михайловнѣ:

— Неужели вы слѣпы и не видите нашего положенія?

— При чемъ же я тутъ? — отвѣтила жена, не забывая того, что именно она принесла ему когда-то очень крупное приданое. — Я вамъ пожертвовала, кажется, всѣмъ. Вы дошли до того, что заложили мои послѣдніе брильянты. Вы промотали…

— Пожалуйста, безъ этого милаго мѣщанства; кто изъ насъ имѣетъ право дѣлать упреки — это еще вопросъ, — брезгливо отвѣтилъ мужъ, женившійся когда-то на этой вульгарной женщинѣ только ради денегъ. — Я заговорилъ съ вами о нашихъ дѣлахъ только потому, что ихъ надо теперь же поправить, или я… Ну, я не знаю, что… Я долженъ утопиться, пустить пулю въ лобъ…

— И оставить меня нищею и опозоренною? — докончила жена. — Это очень благородно!.. Это ужъ дѣйствительно не но-мѣщански…

Мужъ холодно передернулъ плечами.

— Если васъ это пугаетъ, то устройте Николаю хорошую партію, — посовѣтовалъ какъ бы мимоходомъ мужъ.

Прямыхъ совѣтовъ или приказаній въ подобныхъ случаяхъ онъ не давалъ. Это было не въ его характерѣ. Но онъ не безъ основанія былъ увѣренъ, что жена схватится за каждую мелькомъ оброненную имъ мысль и въ настоящемъ случаѣ найдетъ сыну выгодную партію.

Казалось, это было такъ легко. У Николая есть громкая фамилія, онъ имѣетъ сносное мѣсто и при протекціи можетъ выдвинуться впередъ, онъ молодъ и хорошъ собою…

Когда въ этотъ день Николай Петровичъ явился къ обѣду, мать впервые обратила на него пристальный взглядъ и, какъ опытный оцѣнщикъ, стала обдумывать, какой кушъ могли бы дать за эту «вещь». Такія вещи на базарѣ свѣтской суеты иногда сбывались за милліоны. О возможности же сбыта и говорить нечего, стоитъ только пожелать. Польстилась же она сама когда-то на подобную же вещь и принесла смазливому мужу съ именемъ и въ блестящемъ мундирѣ не одну сотню тысячъ рублей въ приданое… Когда же разговоръ матери съ сыномъ зашелъ на тему о невѣстахъ и о женитьбѣ, — выяснилось, мало-по-малу, что Николай Петровичъ вовсе не интересуется этимъ вопросомъ. Тогда мать ему прямо заявила, что она заговорила объ этомъ вопросѣ недаромъ, что въ его годы пора жениться, что отецъ и мать были бы рады, если бы онъ женился при ихъ жизни. Варвара Михайловна даже воскликнула не безъ паѳоса:

— О, я тогда спокойно закрыла бы глаза!

Петръ Петровичъ, не проронивъ ни слова, только вздохнулъ…

Николай Петровичъ, всегда сдержанный, всегда серьезный, поднялъ на нее удивленный взглядъ… Это была первая комедія въ его жизни, которую разыгрывали передъ нимъ и для него его родители. Зачѣмъ это понадобилось имъ теперь? Никогда не интересовались они его внутреннею жизнью, а теперь желаютъ, чтобы онъ женился при ихъ жизни? Онъ ничего не отвѣтилъ матери и, такъ какъ обѣдъ былъ конченъ, вышелъ изъ-за стола.

«Что это имъ вздумалось заговорить о женитьбѣ и такъ но во-время?» — спрашивалъ онъ самъ себя.

За его же спиной шли соображенія его отца и матери. Какъ онъ равнодушно отнесся къ вопросу о женитьбѣ! Не влюбленъ ли онъ уже въ кого-нибудь и только скрываетъ это? Или просто онъ холоденъ, какъ рыба. Дѣйствительно не кутитъ, не дѣлаетъ долговъ, не скандальничаетъ, — совсѣмъ странный человѣкъ.

— Ахъ, думала ли я когда-нибудь, что изъ него выйдетъ такая мумія! — восклицала Варвара Михайловна, любившая людей развязныхъ, съ привычками старыхъ гусаровъ.

— У него, вѣроятно, есть тайные пороки, что-нибудь позорящее его, — сухо сообразилъ отецъ.

Онъ не могъ представить себѣ молодого человѣка, который не бѣгалъ бы за женскими юбками, не развратничалъ бы, не имѣлъ бы любовницъ.

На слѣдующій день у жены и мужа было снова короткое объясненіе.

— Мы не добьемся ничего, если будемъ ждать, когда Николай самъ выберетъ невѣсту, — сказалъ, наконецъ, отецъ, измѣняя въ виду критическаго положенія своему правилу стоять въ сторонѣ. — Надо дѣйствовать, прямо и открыто. Я почти увѣренъ, что за него охотно вышла бы замужъ Щербачева.

— О, еще бы! Эту-то кривобокую мѣщанку… — начала брезгливо жена, поддаваясь безотчетно охватившему ее чувству отвращенія къ уродливой дѣвушкѣ.

— Она и кривобокая и, пожалуй, мѣщанка, какъ вы ее почему-то называете, хотя она, кажется, не къ мѣщанству приписана, — перебилъ ее сухо мужъ. — Но вы знаете, чья она дочь. Отецъ — ея крестный отецъ, — прибавилъ онъ съ иронической усмѣшкой: — дастъ за ней очень крупный кушъ и… и… я увѣренъ, что наши дѣла поправятся…

— Да, я понимаю, — согласилась все сообразившая теперь жена. — Но Николай… Ахъ, Боже мой, какія идеи могли ему внушить люди… Онъ непроницаемъ, какая-то загадка… Вдругъ онъ не согласится…

— Мнѣ тогда, Варвара Михайловна, пулю въ лобъ придется пустить, вотъ и все, — проговорилъ мужъ и впервые въ его голосѣ послышались желчныя ноты.

— Ахъ, не могу же я его этимъ застращать! — воскликнула Варвара Михайловна.

— А почему же и нѣтъ? — спросилъ онъ мелькомъ, сощуривъ глаза.