Из трясины на дорогу (Шеллер-Михайлов) — ДО

I.

— Ли-за, это кто тамъ приходилъ?

— Дворникъ, бабушка! За квартиру требуетъ.

— А ты бы ему сказала, что вотъ, молъ, какъ отецъ мѣсто получитъ, такъ и отдадимъ! Откуда намъ теперь взять? Совсѣмъ неоткуда!..

Отвѣта не послѣдовало.

Въ небольшой комнатѣ съ двумя окнами, безъ занавѣсокъ и шторъ, съ двумя кроватями, нѣсколькими потертыми стульями и обѣденнымъ столомъ, воцарилась тишина. Слышались только легкое постукиваніе вязальныхъ иголокъ въ рукахъ непомѣрно раcплывшейся и рыхлой старушки въ бѣломъ чепцѣ, сидѣвшей у одного окна на большомъ засаленномъ креслѣ и вязавшей чулокъ, да частое щелканье иглы по коленкору въ рукахъ молодой, ярко румяной дѣвушки, помѣстившейся на стулѣ у другого окна и занято! шитьемъ.

— Пристаютъ тоже: отдай за квартиру, а какія цѣны дерутъ сами, — немного нараспѣвъ начала старушка и, опустивъ на колѣни вязанье, сдвинула очки на лобъ, что всегда означало у нея приготовленіе къ продолжительному разговору. — Когда мы съ моимъ покойнымъ Лукьяномъ Аркадьевичемъ въ Хутынскѣ съ полкомъ стояли, мы цѣлый домъ тамъ занимали, а платили всего сто восемьдесятъ рублей ассигнаціями въ годъ за весь домъ. Прекрасный домъ былъ, и съ садомъ, и на солнцѣ весь. Въ саду, бывало, лѣтомъ ягодъ не оберешься. Я вѣдь всегда лакомка была; какъ поспѣетъ малина — меня изъ саду и не выгонишь. И молода была: на четырнадцатомъ году и замужъ отдали. Куклу въ первые дни замужества подъ подушкой держала. Покойный Лукьянъ Аркадьевичъ такъ меня «ребятишкой» и звалъ. Бывало, пора спать: возьметъ меня на руки и несетъ въ спальню. «Спать, спать, ребятишка, пора», а самъ меня на ходу цѣлуетъ. Нечего сказать, очень любилъ меня, хоть и былъ на двадцать лѣтъ старше.

На минуту снова воцарилось молчаніе. Добродушное лицо замолчавшей и охваченной воспоминаніями старушки, съ отвислыми розовыми щеками, озарилось улыбкой; крупныя губы довольно большого рта слегка шевелились, точно продолжая разсказывать что-то о ея свѣтломъ прошломъ; полупотухнувшіе каріе глаза безцѣльно глядѣли на окно, за стеклами котораго шлепались крупныя капли съ быстро таявшихъ ледяныхъ сосулекъ и толкались на подоконникѣ голуби, привыкнувшіе къ тому, что имъ ежедневно высыпались изъ форточки крошки хлѣба. Старушка, наконецъ, громко вздохнула, опять заговорила вслухъ:

— А здѣсь-то мы, Лиза, что платимъ въ годъ? — спросила она.

— Триста рублей, бабушка, — громко отвѣтила внучка.

Лиза старалась возвышать голосъ, такъ какъ бабушка начинала плохо слышатъ.

— Это на серебро, Лиза? Нынче вѣдь все на серебро считать стали. И съ чего это? Считали, считали все на ассигнаціи и вдругъ приказали всѣмъ на серебро считать. Зачѣмъ? Я вотъ и до сихъ поръ не научилась. Ты говоришь, триста рублей мы за квартиру платимъ. А на ассигнаціи-то сколько его будетъ?

— Тысячу пятьдесятъ рублей, бабушка, — почти выкрикнула внучка.

— Господи, какая куча деньжищъ-то! Ты-сяча пять-десятъ рублей! Шутка сказать! Ахъ, какая куча! А что за помѣщеніе! Двѣ премизерныя комнатёнки въ третьемъ этажѣ, на второмъ дворѣ. И свѣту-то Божьяго не видно. Ни небесъ, ни солнца не видимъ, точно въ колодцѣ сидимъ. Въ Хутынскѣ у насъ дома были низенькіе, одинъ, либо два этажа, не болѣе; комнаты просторныя и свѣтлыя… А тутъ конурки подъ небесами и ты-сячу пять-десять рублей платимъ, а…

— Съ дровами зато, бабушка, — перебила ее Лиза, не дослушавъ начатой рѣчи.

— Съ дровами? — повторила старушка и, пожевавъ губами, что-то вспомнила: — Что-жъ Лена вчера наплела: говорила, что дровъ не хотятъ давать? А ты говоришь: съ дровами.

— Если не заплатимъ, бабушка, такъ не будутъ давать дровъ. Это вчера старшій дворникъ мамѣ пригрозилъ, — пояснила Лиза. — Сердится онъ, что мало ему платимъ и на чай не даемъ. Тарасовы, вѣрно, объ этомъ и не знаютъ; это онъ отъ себя: и рвеніе хочетъ показать, и непріятность намъ нанести.

Старушка беззвучно пошевелила губами, качая годовой.

— У насъ при покойномъ Лукьянѣ Аркадьевичѣ изъ полка дрова привозили, когда мы въ Хутынскѣ стояли, — припомнила она, вздыхая. — Ну, а у себя въ имѣніи, въ «Пчелиной балкѣ», лѣсъ свой былъ, да и все тамъ свое было. Ахъ, лѣсъ, лѣсъ! Вотъ-то я любила въ лѣсъ ходить! Никоновна, нянюшка-то моя, бывало все пугала: «Ужъ съѣдятъ тебя, пучеглазая, когда-нибудь волки голодные въ этомъ самомъ лѣсу! Убѣжишь, самовольница, а потомъ ищи тебя, озорницу, отвѣчай за тебя передъ Лукьяномъ Аркадьевичемъ!» Извѣстно, старуха была, ворчать любила, въ строгости меня держала, а сама не меньше меня лѣсъ любила; только я, бывало, бѣгаю по немъ, аукаюсь, а ей какъ бы посидѣть въ немъ, въ тишинѣ да привольѣ, въ шушунъ завернувшись. Сядетъ, бывало, на опушкѣ, прислонится къ деревцу, зажмуритъ глаза и грѣется на солнышкѣ, а внизу, рѣчкой перерѣзанные, широко луга раскинулись, цвѣтами яркими разубранные, и конца-края нѣтъ имъ…

На минуту старушка снова замолчала, отдавшись воспоминаніямъ. Память ей стала сильно измѣнять относительно всего, что касалось недавнихъ происшествій, но старину она помнила хорошо; казалось, непроглядный мракъ черною тучей окуталъ все окружавшее ее. и яркое веселое солнце озаряло только безконечныя дали.

— И что за лѣсъ-то у насъ былъ въ «Пчелиной балкѣ», а-ахъ, какой лѣсъ! — заговорила она, опять нараспѣвъ. — Въ былые годы, бѣглые и разбойные люди въ тамошнихъ лѣсахъ скрывались, скиты раскольничьи строились въ чащахъ непролазныхъ. Удивительные лѣса въ нашей сторонѣ были. Отецъ твой вотъ помнитъ нашъ-то пчельниковскій лѣсъ… Да что я говорю-то… Ты вѣдь тоже его должна помнить. Родилась тоже тамъ.

— Онъ ужъ былъ вырубленъ, бабушка, когда я жила тамъ, — со вздохомъ сказала Лиза.

— Вы-ру-бленъ? — протяжно проговорила бабушка не безъ удивленія и наконецъ припомнила: — Да, да, вырубленъ! Точно что вырубленъ! Дѣла, видишь, Лиза, подъ гору тогда у насъ пошли, одно за другимъ, одно за другимъ, дальше да больше, ну, и лѣсъ вырубили. Чуть не родилась я въ немъ, а что-жъ дѣлать — дѣла пошли хуже да хуже, ну, и вырубили. Тарасовы тогда и скупили все: откупами они жили, и у нихъ все въ гору, а у насъ подъ гору пошло…

Старушка опять вздохнула, въ раздумьѣ качая головой. Никакъ не могла она въ толкъ взять, какъ это случилось, что дѣла у нихъ тогда пошли подъ гору, хуже да хуже, а у какихъ-то мужиковъ-міроѣдовъ Тарасовыхъ въ гору, все лучше и лучше. Молодая дѣвушка поднялась съ мѣста, чувствуя, что у нея подступаютъ къ горлу слезы.

— Ты куда это, Лизокъ?

— Въ кухню, бабушка, взглянуть, кипитъ ли супъ, — отвѣтила внучка, скрываясь за дверью.

Въ передней, отдѣленной стеклянною перегородкой отъ полутемной кухни, послышался легкій звонокъ. Лиза открыла дверь. Въ переднюю вошла женщина лѣтъ сорока пяти, худая, высокая, съ проступавшими на щекахъ красными пятнами, съ полусѣдыми волосами, выбившимися на ходу прямыми прядями изъ-подъ измятой старой шляпки. Ея легкое, для холоднаго времени года, пальто порыжѣло отъ времени, покрылось пятнами, а мѣстами и протерлось почти до дыръ. Войдя въ переднюю и повѣсивъ на вбитый въ стѣну гвоздь свое пальто, она, съ трудомъ переводя дыханіе и слегка кашляя, присѣла на подоконникъ, за неимѣніемъ въ передней стула или табурета.

— Устала, мама? — спросила особенно заботливо и ласково Лиза.

Пришедшая махнула безнадежно рукой, съ трудомъ переводя духъ.

— Много ли дали за вещи? — спросила дочь.

— Сорокъ рублей.

— Что-жъ мы дѣлать будемъ? За квартиру двадцать пять рублей надо отадть, хоть за мѣсяцъ; дворнику тоже…

— Я тебѣ говорила, я говорила, что надо было давно съѣхать на другую квартиру, — отрывисто и нѣсколько строптиво заговорила мать: — въ подвалъ куда-нибудь, въ уголъ. Такъ слушать меня не хотѣли!..

— Мама, насъ пятеро!.. И притомъ, какъ же будетъ учиться Сережа, гдѣ? — тихо проговорила дочь.

— А голодать лучше? — перебила ее рѣзко мать. — Голодный-то онъ можетъ учиться? Ты мнѣ отвѣть: можетъ? Нѣтъ, мать моя, нѣтъ! Все равно придется гибнуть. Что ты мнѣ говоришь о томъ, что нельзя жить въ углу? Нужно такъ жить! Нищіе все должны выносить.

— Мама, не сердись, тебѣ вредно, — ласково начала ее успокаивать дочь. — Все это еще перемѣнится. Вотъ отецъ достанетъ мѣсто.

— Ахъ! — вырвался болѣзненный стонъ у матери. — Что ты мнѣ говоришь о мѣстѣ! Мало непріятностей, что ли, что еще и ты раздражаешь глупостями? Никакого мѣста не будетъ. Проклятые люди, проклятые, развѣ они войдутъ въ чужое положеніе? Съ голоду умри — они пальцемъ не шевельнутъ. Натопить бы надо было квартиру, закрыть двери, окна и трубы, и помереть всѣмъ отъ угара. Напечатали бы въ газетахъ: «Страшная драма. Цѣлая семья Волошиновыхъ съ голоду рѣшилась на самоубійство». У, проклятые, самимъ бы имъ ни дна, ни покрышки!

Она стала кашлять, вздрагивая всѣмъ тѣломъ. Молодая дѣвушка поникла головой. Если воспоминанія добродушной и немного выживавшей изъ ума бабки о быломъ богатствѣ ихъ семьи доводили ее иногда до слезъ, то проклятія матери на судьбу и на людей, сопровождавшіяся то истерическими слезами, то припадками кашля, положительно приводили ее въ отчаяніе. Каждый разъ, въ такихъ случаяхъ, въ ея головѣ поднимался одинъ и тотъ же проклятый вопросъ: гдѣ же исходъ? Неужели, дѣйствительно, имъ всѣмъ придется наложить на себя руки? Этотъ вопросъ мучилъ ее и теперь. Незапертая входная дверь въ эту минуту отворилась и въ нее вошелъ довольно полный и грузный господинъ въ военной фуражкѣ и въ порыжѣвшемъ статскомъ пальто. Его добродушное и озаренное улыбкой лицо было обвѣтрено и красно, глаза, сильно выпуклые, были навыкатъ, какъ бываетъ часто у страдающихъ зобистымъ воспаленіемъ. Незнавшіе его люди по лицу могли бы легко заподозрить, что онъ сильно выпиваетъ. На голоднаго и несчастнаго онъ во всякомъ случаѣ не походилъ по виду.

— Ну, что? — спросила его Волошинова, немного успокоившаяся отъ кашля.

— Анекдотъ, доложу вамъ, — проговорилъ онъ, усмѣхаясь не то безпечно, не то съ горькой ироніей. — Просидѣлъ три часа въ пріемной у Филина. Семьдесятъ человѣкъ сидѣло. Ей-Богу. Ну-съ, вышелъ секретарь, князекъ какой-то съ моноклемъ въ глазу, вызвалъ по фамиліямъ десятерыхъ, а остальнымъ объявилъ, что ихъ его высокопревосходительство не приметъ. Ей-Богу! Тутъ форменно бунтъ начался: «Какъ не приметъ! Мы пятую пятницу ходимъ! Когда же приметъ?» А тутъ одинъ маленькій чиновникъ, лицо съ кулачоюь, кривыя ножки, мнѣ и выяснилъ шепоткомъ, подъ шумокъ, все дѣло. «Его высокопревосходительство, — говорилъ онъ, табачкомъ носъ затыкая, — принимаетъ только тѣхъ, у кого, значитъ, отъ особъ, а тѣмъ паче отъ высшаго духовенства, отъ іерарховъ, такъ сказать, рекомендательныя письма есть. А такъ, безъ письма, никогда никого, доложу вамъ, не приметъ. Ни-ни». Ей-Богу!

— Да ты, вѣрно, не заходилъ къ Лыжину? Ахъ, Кадя, Кадя, вѣдь еще вчера говорили, что надо было къ Лыжину зайти. Вѣдь онъ знакомъ съ Филинымъ. Ты же хотѣлъ у него попросить рекомендательное письмо къ Филину, — нѣсколько раздражительно упрекнула мужа жена.

— Ну, это, доложу тебѣ, одно горе и полтора несчастія. Ей-Богу, — отвѣтилъ мужъ, снова усмѣхаясь. — Зашелъ я, изволите видѣть, къ Лыжину, говорю: «такъ и такъ, Иванъ Савельевичъ, теперь все это отъ васъ зависитъ, дайте мнѣ письмо къ Филину». А онъ: «Я, говоритъ, Аркадій Лукьяновичъ, душой бы радъ услужить вамъ, но я по принципу никого не рекомендую; я врагъ всякихъ протекцій и кумовства». Анекдотъ, анекдотъ, однимъ словомъ.

— Негодяй онъ этакій! — воскликнула рѣзко Волошинова. — Да вѣдь матушка же сотни разъ разсказывала, что твой отецъ его голоштаннымъ гимназистомъ прикармливалъ, въ Петербургъ на службу отправилъ на свой счетъ…

— А у него, изволишь видѣть, принципъ теперь, чтобы протекцій и кумовства не было, — проговорилъ съ усмѣшкой Волошиновъ: — вотъ ты тутъ и вертись. Филинъ безъ письма рекомендательнаго не принимаетъ, а Лыжинъ по принципу писемъ этихъ никому не даетъ…

И съ добродушной улыбкой прибавилъ:

— Ну, да чортъ съ ними! У меня теперь, кажется, на другой сторонѣ дѣло выгоритъ. Заводимъ изъ другой оперы музыку. Барыньку одну обѣщали мнѣ пустить въ ходъ; на одного туза она вліяетъ: что прикажетъ ему, то онъ и дѣлаетъ. Мужъ ея въ секретаряхъ или чиновникомъ особыхъ приключеній состоитъ у туза-то, а она, изволишь видѣть, дѣлами чуть не министерскими ворочаетъ. Обѣщали замолвить ей за меня слово, ей-Богу. Только, знаешь, сегодня не могъ я ужъ идти къ ней, проголодался до смерти. Завтра пойду.

— Ахъ, и завтра то же будетъ! — безнадежно сказала жена упавшемъ голосомъ. — Въ воду, съ головой намъ, Надо, броситься надо — вотъ и все.

— Да полно, Лена, что ты, голубка! Вотъ, ей-Богу, выдумала? — немного испуганно проговорилъ онъ и ласково поцѣловалъ ее въ голову.

Слова отца о голодѣ напомнили Лизѣ объ обѣдѣ и она торопливо прошла въ кухню, а отецъ и мать направились въ комнату, гдѣ сидѣла за вязаньемъ старушка.

— А, вернулась? — сказала она, увидѣвъ входившихъ, въ комнату сына к его жену. — Ну, что, Кадя?

— Все то же, мамахенъ, все то же! — сказалъ Аркадій Лукьяновичъ, цѣлуя ея руку. — Все завтраками кормятъ, а хотѣлось бы, наконецъ, и пообѣдать! Ей-Богу?

Онъ смотрѣлъ почти молодымъ человѣкомъ, хотя ему было подъ пятьдесятъ лѣтъ. Онъ былъ на видъ почти такъ же добродушенъ и веселъ, какъ въ то время, когда вышелъ въ отставку изъ военной службы, чтобы приняться за сильно разстроенное его отцомъ и старшими братьями хозяйство въ деревнѣ. Хорошій армейскій офицеръ, превосходный товарищъ, душа каждаго провинціальнаго общества, — гдѣ онъ смѣшилъ всѣхъ и не хитрыми остротами, и фокусами, — онъ принялъ послѣ отца имѣніе въ запущенномъ видѣ, «голыми руками», какъ говорилъ самъ, и сразу началъ путаться еще въ большихъ долгахъ. «Пчелиная балка» въ былыя времена была полною чашей, гдѣ пили и ѣли званые и незваные, друзья и недруги. Покойный Лукьянъ Аркадьевичъ держался всегда однихъ и тѣхъ же правилъ въ управленіи имѣніемъ; первое правило гласило: «чтобы у меня все было»; второе говорило: «а не то я по-военному». И откуда-то все являлось, такъ что «по-военному» не приходилось расправляться, по крайней мѣрѣ, самому барину, за котораго, спасая свою шкуру, расправлялись по-своему съ мужиками приказчики, конторщики и старосты. Дѣда шли такимъ порядкомъ вплоть до того времени, когда подросли Никишка и Лёнька, старшіе сыновья Лукьяна Аркадьевича, и когда начался періодъ непрерывныхъ войнъ между Никишкой и Лёнькой съ одной стороны и Лукьяномъ Аркадьевичемъ съ другой. Сыновья оказались прожигателями жизни, мотами, кутилами и ворами. Сначала Лукьянъ Аркадьевичъ только журилъ ихъ и платилъ карточные и другіе долги; потомъ сталъ дѣлать имъ генеральныя сраженія, отказывался наотрѣзъ платить долги и, въ концѣ концовъ, все-таки платилъ ихъ; наконецъ, онъ рѣшительно выгналъ дѣтей изъ дому и въ одинъ прекрасный день умеръ отъ удара, когда, съ одной стороны, узналъ, что Никишка проворовался въ казнѣ и угодилъ въ солдаты, а съ другой — впервые услыхалъ отъ старосты, въ отвѣтъ на приказъ: «чтобы у меня все было», горькое извѣстіе, что денегъ нѣтъ, а заимодавцы грозятъ судомъ самому ему, Лукьяну Аркадьевичу. Именно въ эту-то пору и пришлось Аркадію Лукьяновичу, или «Кадькѣ-баляснику», «Кадькѣ-бабѣ», «Кадькѣ-юбочнику», какъ называлъ его отецъ, взяться «голыми руками» за поправленіе разстроенныхъ дѣлъ.

Въ спискѣ геніальныхъ людей Аркадій Лукьяновичъ никогда не числился; едва ли можно было ему выдать свидѣтельство и на званіе умнаго человѣка; всѣ, даже очень недальновидные люди, пившіе и ѣвшіе на его счетъ, говорили про него послѣ его обѣдовъ, что онъ пороху не выдумаетъ, и всѣ отлично знали, что его способности — смѣшить барышень, дѣлать фокусы, быть хорошимъ товарищемъ, любить мать, жену и дѣтей — къ дѣлу управленія имѣніемъ были вовсе не пригодны. Взявшись за это дѣло, онъ метался, какъ муха въ паутинѣ, покуда не пришлось сперва все заложить и перезаложить, а потомъ продать и съ кое-какими крохами перебраться окончательно въ Петербургъ, гдѣ онъ надѣялся найти хоть какое-нибудь мѣсто. Этой надеждой онъ питался нѣсколько лѣтъ, живя не на проценты съ оставшихся крохъ, а проѣдая капиталъ. Въ теченіе четырехъ-пяти лѣтъ, при помощи экономіи Елены Степановны, жизнь въ Петербургѣ была еще сносною, и Аркадій Лукьяновичъ удивлялся умѣнью жены сводить концы съ концами, при чемъ самъ онъ продолжалъ все говорить о необходимости достать мѣсто. Но въ послѣдніе годы началось предвѣстіе голода и нищеты, такъ какъ Волошиновы жили уже и не на капиталъ, а на закладыванье вещей: сегодня закладывалась шуба, завтра платье и серебро, затѣмъ вся сколько-нибудь сносная мебель; груда билетовъ «гласныхъ кассъ» росла, и пожирала деньги на уплату процентовъ, такъ что чѣмъ бѣднѣе становились Волошиновы, тѣмъ болѣе приходилось имъ тратить денегъ помимо квартиры, ѣды и одежды; наконецъ и проценты было не изъ чего платить, и вещи пропадали, продавались за ничто. Мѣсто же все не являлось, хотя Аркадій Лукьяновичъ сталъ уже не только говорить о мѣстѣ, но и серьезно хлопотать о немъ, то-есть обивалъ зря и наивно помоги всякихъ канцелярій, конторъ, управленій, справляясь, нѣтъ ли мѣста, и уходилъ, получивъ отвѣтъ, что мѣста нѣтъ.

— Анекдотъ, доложу вамъ! Ей-Богу! — говорилъ онъ, видя безплодность своихъ поисковъ.

Но этотъ анекдотъ начиналъ превращаться въ трагедію, по крайней мѣрѣ, для Елены Степановны. Выросшая въ деревенской глуши на подножномъ корму, провинціальною барышней, не знавшею никакихъ заботъ и нуждъ, и, полюбившая когда-то до безумія своего Кадю за его доброту и веселость, она никогда не роптала на судьбу, когда пошатнулись ихъ дѣла: въ тяжелые дни, она по-своему, правда, нѣсколько безтолково, экономничала, шила съ грѣхомъ пополамъ что умѣла, стряпала, какъ могла, нехитрыя кушанья, мыла даже, хотя и съ большимъ усиліемъ, полы. Но ея экономія, ея трудъ и трудъ дочери все же не могли спасти семью отъ нищеты, когда, не говоря уже о разныхъ родахъ, крестинахъ, болѣзняхъ и похоронахъ нѣсколькихъ человѣкъ дѣтей, нужно было не только кормиться самимъ, но еще давать образованіе сыну-гимназисту и содержать старуху мать. Еленѣ Степановнѣ стало понемногу измѣнять здоровье и начали появляться въ характерѣ желчность, ропотъ на судьбу, досада на свою неумѣлость, проклятія на людей.

— Жить не умѣли, — говорила теперь она, сердясь и на это неумѣнье, и на запоздалость своего раскаянія, — прежде къ намъ всѣ шли, пили и ѣли, драли съ насъ и печенымъ, и варенымъ, а когда вотъ нужда пришла — никто и руки не протянетъ для помощи, въ подворотни, подлецы, попрятались. Тоже вѣрили людямъ, ну, и обиралъ каждый, кто могъ. Нѣтъ, если хочешь цѣлъ остаться, — грабь, притѣсняй, гроша никому не давай, хоть бы съ голоду люди рядомъ умирали. Только подлецы да кулаки и могутъ жить, ихъ еще прославляютъ за то, что они изъ награбленнаго храмы да богадѣльни строятъ и людямъ благодѣтельствуютъ; имъ и на томъ свѣтѣ хорошо будетъ, потому что ихъ вѣчно поминать будутъ за ихъ пожертвованія изъ награбленныхъ денегъ, а простота хуже воровства, — простотой до того доведешь себя, что безъ рубашки останешься да, хуже преступника въ глазахъ людей будешь.

Эти рѣчи, какъ нѣчто непривычное и новое въ характерѣ матери, пугали Лизу, которой чаще всего приходилось выслушивать ихъ. Она пробовала возражать матери:

— Ну, мама, у насъ хоть совѣсть чиста!

— Ахъ, что ты мнѣ говоришь: совѣсть чиста! — строптиво восклицала мать. — У кого это она чиста? У тебя чиста, потому-что ты жертва. А мы? Ты думаешь, меня не грызетъ совѣсть, когда я вижу, какъ ты бьешься въ черномъ трудѣ? Тебя надо было въ институтъ отдать, дипломъ добыть тебѣ, а мы разсуждали «ей не въ гувернантки идти» и давали тебѣ домашнее образованіе, какихъ-то гувернантокъ обтерханныхъ съ улицы брали, глядя не на то, что онѣ знаютъ, а на то, что онѣ симпатичны и бѣдны. Вотъ и осталась ты такой же малообразованной, какъ я да отецъ. Будь у тебя дипломъ, ты хоть сыта бы была, служа въ гувернанткахъ, да половъ не мыла бы.

— Развѣ я жалуюсь, мама? — бодро говорила дочь.

— Добивать не хочешь насъ, вотъ и все, — произносила мать съ горечью. — Ты думаешь, меня не грызетъ и то, что я тебя въ свое время не уговорила выйти замужъ за Тарасова?

— Мама, не раздражай меня этимъ! — перебила ее дочь, каждый разъ въ этихъ случаяхъ краснѣя до ушей. — Ты знаешь, что я никогда не пошла бы за этого наглеца.

— Жена этого наглеца-то въ каретахъ ѣздить…

— Ну, и Богъ съ ней, я ей не завидую!..

Но мать не унималась и продолжала высчитывать свои грѣхи, за которые ее упрекала теперь совѣсть.

— А Аркадій? Подумай о немъ! — съ особеннымъ сокрушеніемъ восклицала она.

— Что-жъ, брать Аркадій на службѣ въ полку, — замѣчала уклончиво дочь, зная, что мысль объ Аркадіи является однимъ изъ самыхъ больныхъ мѣстъ матеря.

— На службѣ! на службѣ! — восклицала мать. — Хороша служба: гдѣ-то на плацу маршировкой занимается. Тоже работѣ. Отецъ-то вотъ послѣ этой работы ни къ чему другому неспособнымъ сталъ. И Аркадій такой же. Ты сама знаешь, почему я боюсь за Аркадія. Слава Богу, письма его видишь.

Каждое письмо Аркадія было или жалобой на безденежье, или просьбой о присылкѣ денегъ.

— А кто виноватъ? Мы же! — продолжала Клена Степановна. — Пока въ корпусѣ учился, мы ему и деньжонки посылали, и всякіе капризы его исполняли, и ни разу не написали, что ждетъ его въ будущемъ.

— Вы же не знали тогда, что дѣла пойдутъ такъ плохо.

— Надо было знать! Надо! Мы не Тарасовы: у насъ все не въ гору шло, а подъ тору; это Тарасовы наживались, когда мы въ долги влѣзали. Мы-то вотъ сюда ни съ чѣмъ пріѣхали; а у нихъ дома ужъ здѣсь были. На виду все это дѣлалось. Должны мы были знать, до чего это доведетъ. Такъ нѣтъ, глаза закрывали, дѣтей обманывали. Вотъ зачѣмъ въ корпусъ Аркадія отдали? Потому что дѣдъ, дядя и отецъ военными были! Не знали мы, что ли, что даетъ военная служба, къ чему пріучаетъ? Какія такія знанія у Аркадія? Что онъ станетъ дѣлать, если придется ему выйти въ отставку, какъ отцу?

— Да зачѣмъ же ему, мама, выходить въ отставку? Худо въ полку, а все же лучше, чѣмъ безъ мѣста.

— Зачѣмъ выходить въ отставку? зачѣмъ? Не знаю и этого, а чуетъ мое сердце, что будетъ это когда-нибудь. Тогда онъ же насъ проклинать будетъ. Еще, можетъ-бытъ, въ дядюшекъ выйдетъ. Хороши тоже были. Одинъ съ круга спился, другой проворовался и въ солдаты угодилъ. Вонъ мы объ Аркадіи только то знаемъ, что онъ жалуется на ограниченность своихъ средствъ и у насъ денегъ проситъ. А гдѣ мы ему возьмемъ? Душу мою переворачиваетъ каждое его письмо. А ты говоришь: совѣсть у насъ чиста. Нѣтъ, не чиста, потому что мы своихъ собственныхъ дѣтей загубили. Недостаетъ только, чтобы Сергѣй изъ-за нашей нищеты не доучился…

Эти рѣчи мучительно отзывались на Лизѣ, а рядомъ шли другія рѣчи — рѣчи бабки о томъ, какъ она жила съ покойнымъ Лукьяномъ Аркадьевичемъ.

— Преосвященный Йринархъ, бывало, всегда уже въ праздникъ къ покойному Лукьяну Аркадьевичу заѣзжалъ на обѣдъ, — нараспѣвъ разсказывала въ тысячный разъ старушка одну и ту же исторію. — «Нигдѣ, говоритъ, бывало, — такихъ рыбныхъ котлетъ я не ѣдалъ, какъ у тебя, Лукьянъ Аркадьевичъ». А это нашъ поваръ Ермолай рыбьи котлеты на сливочномъ маслѣ такъ готовилъ. Удивительный былъ поваръ! Пилъ, какъ бочка; сколько разъ покойный Лукьянъ Аркадьевичъ дралъ его за это на конюшнѣ, а ужъ чуть пиръ надо устроить — безъ Ермолая не обойдешься, никакъ не обойдешься! Водой отольютъ, выдерутъ, а ужъ готовитъ обѣдъ не кто другой, какъ онъ. Самъ губернаторѣ — Челищевъ, большой гурманъ, тогда еще у насъ губернаторомъ былъ — все уговаривалъ покойнаго Лукьяна Аркадьевича, чтобы онъ продалъ ему Ермолая. «Продай да продай!» Только покойный Лукьянъ Аркадьевичъ и слышать не хотѣлъ. «Запорю, говоритъ, бывало, — въ гробъ вколочу, а никому не продамъ этого подлеца». Разъ, въ мои именины, покойный Лукьянъ Аркадьевичъ далъ обѣдъ…

И долго-долго распространялась старушка медленно и однотонно о былыхъ пирахъ, не дослыша, какъ изъ груди Елены Степановны вырывались мучительныя восклицанія:

— Господи, хоть бы не рвала сердца на части! Душу всю вымотала! Дѣды и отцы бражничали, а дѣтей по-міру пустили…

И теперь Елену Степановну, какъ ножомъ, рѣзалъ по сердцу разговоръ, завязавшійся между вернувшимся Аркадіемъ Лукьяновичемъ и его матерью по поводу Лыжина. Аркадій Лукьяновичъ шутливымъ тономъ разсказывалъ «анекдотъ» о томъ, что Лыжинъ по принципу не хлопочетъ ни за кого, а старушка Волошинова пустилась въ длиннѣйшія воспоминанія о томъ, что сдѣлалъ покойный Лукьянъ Аркадьевичъ для противнаго этого Ванюшки. Вспоминалась каждая пара сапогъ, подаренная этому «голяку», перечислялось количество дней, когда подкармливался этотъ «поросенокъ» въ «Пчелиной балкѣ».

— Да я сама пойду къ нему и пристыжу его, негоднаго этакого человѣка, — пояснила старушка, волнуясь. — Всѣмъ обязанъ покойному Лукьяну Аркадьевичу, а тутъ вдругъ принципы какіе-то завелись, чтобы не поддерживать никого. Да что бы съ нимъ-то было, если бы его не поддерживали, голоштанника? Покойный Лукьянъ Аркадьевичъ его и преосвященному Иринарху рекомендовалъ, потому что у преосвященнаго Иринарха большія связи были въ Петербургѣ, ну, а у насъ онъ свой человѣкъ былъ. Бывало, каждый праздникъ у насъ обѣдывалъ. Ермолай для него…

Елена Степановна, принявшаяся уже за шитье, быстро, нетерпѣливымъ движеніемъ, отбросила работу и вышла въ переднюю: тамъ стояли Лиза и юноша лѣтъ семнадцати, съ карими, сосредоточенно смотрѣвшими, глазами и съ небольшимъ лбомъ, который казался еще меньше, когда юноша нахмуривался. Выраженіе упрямства и настойчивости, а въ то же время и смышлености, сразу бросалось въ глаза въ этомъ некрасивомъ лицѣ. Елена Степановна уловила фразы дочери и сына.

— Что? — спрашивалъ онъ.

— Все то же! — отвѣтила Лиза.

— Да, да, голубчикъ, все то же, — замѣтила мать, въ отвѣтъ на эти фразы. — Совѣстно глядѣть-то на тебя. Горю-конца нѣтъ, а тутъ учись…

— Ну, мнѣ же все легко даетея, — рѣшительно отвѣтилъ онъ самоувѣреннымъ тономъ и поцѣловалъ мать. — А вотъ ты-то береги себя: Лиза на тебя жаловалась. Опять отчаяніе! Этимъ не поможешь.

— Не могу же я такъ относиться къ дѣлу, какъ отецъ и ты…

Юноша слегка сдвинулъ брови, видимо, задѣтый за живое.

— Развѣ я такъ отношусь къ дѣлу, какъ отецъ? — проговорилъ онъ нѣсколько рѣзко и вспыльчиво.

Мать заторопилась поправиться:

— Нѣтъ, нѣтъ! Папа добродушенъ, безпеченъ, а ты… Молодъ ты, Сережа, бодрости и энергіи у тебя много. Ты только-напрасно винишь папу…

— Я не виню его, — перебилъ онъ: — только… Шутить онъ все!.. Чего тутъ шутить, когда ты сама на себя не похожа?.. И ты, и Лиза вотъ бьетесь, а онъ…

Мать только вздохнула. Ей самой иногда было тяжело слышать шутливый тонъ мужа, но она такъ любила его, что простила бы ему даже и этотъ тонъ; мало того, она чутко слышала, въ послѣднее время, въ этомъ тонѣ горечь и не безъ тревоги замѣчала, что эта горечь все усиливается и усиливается, шутки начинаютъ превращаться въ сарказмы и упреки судьбѣ. Въ то же время она не смѣла винить и сына за то, что онъ порою не безъ нѣкоторой рѣзкости обрывалъ шутки отца, такъ какъ ему-то, самолюбивому юношѣ, было вовсе не до нихъ.

Когда всѣ собрались за обѣденнымъ столомъ, отецъ спросилъ сына:

— Ну, что, молодецъ, нуля не закрутили за латынь?

— Покуда нѣтъ, а если бы и закрутили, такъ удивляться было бы нечему — сухо отвѣтилъ сынъ: — хоть это и не было бы забавно.

— Тебѣ бы министромъ быть по серьезности, — подшутилъ отецъ, глядя на сдвинувшіяся густыя брови сына.

— Только бы не пришлось гранить мостовую, — отвѣтилъ сынъ хмуро.

Мать поспѣшила прервать эту бесѣду. Ей было больно за обоихъ, и обоихъ она оправдывала въ душѣ: Кадя, кажется, умирать съ голоду будетъ, а шутить на словахъ не перестанетъ; сыну же не до шутокъ, когда учиться негдѣ и некогда — онъ угла не имѣетъ свободнаго, а еще уроки сталъ давать за деньги и все время первымъ ученикомъ въ гимназіи числится. Особенно сильно она чувствовала нынче, что сыну, можетъ-быть, не до шутокъ, такъ какъ самой ей было горько, какъ никогда. Въ возможность достать мѣсто черезъ какую-то жену чьего-то секретаря, — какъ сказалъ Аркадій Лукьяновичъ, — она не вѣрила вовсе. Напротивъ того, именно это обстоятельство какъ будто бы окончательно убило всѣ ея надежды, казалось какой-то насмѣшкой, точно мужъ сказалъ ей: «ну, теперь только остается надѣяться на китайскаго императора, онъ-то навѣрное достанетъ мѣсто». Но что же дѣлать, если надеждъ на мѣсто болѣе нѣтъ?.. Должать еще за квартиру и жить впроголодь? Вѣрныхъ у нихъ всего тридцать пять рублей ассигнаціями, — пенсія старухи Волошиновой. На эти десять рублей серебромъ не проживешь. Шитье и вязанье ея и Лизы приносятъ пустяки: онѣ не ученыя вязальщицы или швеи и могутъ вязать и шить только простые носки и простое бѣлье, не умѣя даже кроить и строчить мужскихъ денныхъ сорочекъ изъ тонкаго полотна. Бѣлоручками росли. Имъ не выработать даже настолько, чтобы доплатить недостающія деньги для найма этой квартиры. А пить и ѣсть? А обувь и одежда? А книги и тетради для Сергѣя? Нѣгь, имъ надо нанять помѣщеніе гдѣ-нибудь въ подвалѣ, въ семь-восемь рублей, и то не сведутъ они концовъ съ концами. Ихъ пять ртовъ. И еще «бабушка» все ноетъ, что давно она ничѣмъ не лакомилась. Пойдетъ пенсію получать и, глядишь, цѣлый рубль истратитъ на яблоки, на пирожное, на пряники. Сколько сценъ изъ-за этого выходить. Сдерживать себя совсѣмъ разучилась Елена Степановна. Разбушуется, а потомъ самой совѣстно: кого вѣдь попрекаетъ? несчастную, выживающую изъ ума старуху! А какъ будетъ учиться Сережа, когда у него и вовсе угла не будетъ? Теперь вотъ онъ хоть въ кухнѣ пристроился, вечеромъ и ночью можетъ тамъ заниматься… И зачѣмъ это она, Елена Степановна, не уговорила дочь выйти замужъ за Тарасова? Положимъ, Иванъ Дмитріевичъ — необразованный купчикъ, не особенно красивъ собою и грубоватъ въ обращеніи, но съ нимъ бы Лиза не только не голодала, но и могла бы помогать семьѣ, главное, дала бы возможность Сережѣ встать на ноги. Старуха-тетка Тарасова, Наталья Аѳанасьевна, правду сказала ей при случайной встрѣчѣ въ церкви, что въ прежнее-то время дѣвокъ и не спрашивали, нравится или не нравится имъ тотъ или другой женихъ, потому что по своему невинному положенію онѣ и понимать-то не смѣли, что мужчина можетъ нравиться; только нынче этотъ срамъ завелся, оттого и разлады всякіе да несуразности пошли, такъ какъ яйца курицу учить стали. Положимъ, Наталья Аѳанасьевна недалекая, женщина, только за богатство почетомъ пользуется, а въ этомъ она все же права.

— Нѣтъ, разъ съ преосвященнымъ Иринархомъ анекдотъ случился, Сереженька, такъ ужъ именно анекдотъ, — медленно и однотонно разсказывала, между тѣмъ, внуку старушка Волошинова, сидя за вечернимъ чаемъ. — Къ намъ былъ назначенъ новый губернаторъ, Эймерсъ. Челищева онъ смѣнилъ. На нѣмцевъ въ то время урожай пошелъ. Куда ни плюнь, все нѣмецъ сидитъ. Сынъ у него былъ идіотъ совершенный, хоть и учили его разные гувернеры и учителя. Вотъ только-что разъ преосвященный Иринархъ и пріѣзжаетъ съ визитомъ къ Эймерсу, а тотъ еще не одѣтъ былъ, заторопился и говоритъ своему сыну: «Прими преосвященнаго владыку, скажи, что я сейчасъ выйду, ну, и займи его на пять минутъ, какъ слѣдуетъ, разговоромъ; спроси о здоровьѣ, пока я переодѣнусь». Самъ и ушелъ. Входить владыка; молодой Эймерсъ раскланивается, расшаркивается: «Мое почтеніе, преосвященный владыка, батюшка сейчасъ выйдетъ. Садитесь». Владыка присѣлъ. «Какъ ваше здоровье? — спрашиваетъ вѣжливый хозяинъ. — Супруга ваша здорова ли?» Владыка сдвинулъ брови, а вѣжливый хозяинъ продолжаетъ: «Какъ поживаютъ ваши дѣтки?» — «Да ты съ кѣмъ это говоришь-то?» спросилъ гнѣвно владыка. Горячій былъ у насъ Иринархъ-то. И вѣдь чуть не уѣхалъ, сочтя это за насмѣшку. Потомъ только ужъ старикъ Эймерсъ выяснилъ ему, что сынъ у него идіотъ, что его, какъ попугая, научили говорить при появленіи гостей такія фразы: «какъ ваше здоровье, супруга ваша здорова ли, какъ поживаютъ ваши дѣти». Извѣстно, идіотъ.

— Идіотъ! — повторилъ насмѣшливо Сережа, нахмуривъ узенькій лобъ, надъ которымъ щетиной стояли коротко остриженные и вихрастые темные волосы. — А вы говорили: потомъ онъ служилъ?

— Служилъ, служилъ, и до большихъ чиновъ дослужился по благотворительнымъ учрежденіямъ, — проговорила старушка. — Не все же однимъ умнымъ служить, голубчикъ. Да тамъ и ума особеннаго не требуютъ, отъ благотворительныхъ-то учрежденій. И дѣти потомъ у него были. Люди говорили: «Простъ онъ и недалекъ, а ничего!» Ну, да вѣдь и то сказать, звѣзды съ неба не всѣ хватаютъ.