Бездомники (Шеллер-Михайлов) — ДО

БЕЗДОМНИКИ.

РОМАНЪ ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.

I.

Къ старинному, барскому дому-особняку въ Сергіевской улицѣ съѣзжались экипажи, безшумно скользя но первому пушистому снѣгу. Массивная дверь подъѣзда почти не закрывалась. Старикъ швейцаръ едва успѣвалъ принимать шубы гостей, раскланиваясь съ господами съ степенною почтительностью стараго двороваго. Сбросивъ шубу, гости поднимись по широкой лѣстницѣ, застланной краснымъ сукномъ, во второй этажъ. Швейцарская, лѣстница, большой валъ, все было просто, безъ особенныхъ украшеній, нѣсколько холодно и сухо, но солидно, прочно, просторно. Строители дома, какъ видно, не желали бить на эффектъ, пускать пыль въ глаза, заботясь только о томъ, чтобы построить донъ хорошо, удобно, по своему вкусу. Такъ строили дома только въ давно былые годы не на продажу, не для отдачи и наемъ, а для себя. Сразу можно было угадать, что тутъ никто не справлялся, дорого или дешево обойдется устройство дома, что на эти простыя по узору, мраморныя, точно отлитыя изъ прессованнаго снѣга, ступени и перила лѣстницы и на эти массивныя рѣзныя двери изъ темнаго дуба съ тяжелыми ручками изъ настоящей бронзы потрачены дести тысячъ рублей. Въ то же время, присмотрѣвшись ко всѣмъ этимъ предметамъ, легко было замѣтить, что вся эта роскошь насчитываетъ за собой десятки и десятки лѣтъ и скорѣе говоритъ о блескѣ прошлаго, чѣмъ свидѣтельствуетъ о процвѣтаніи настоящаго… Миновавъ просторный залъ, посѣтители направлялись въ богато отдѣланную синимъ уже сильно выцвѣтшимъ штофомъ гостиную, гдѣ вокругъ хозяина и хозяйки дома образовался порядочный кружокъ гостей. Пріѣзжающіе почтительно поздравляли хозяина дома съ днемъ ангела, поздравляли его жену съ дорогимъ именинникомъ, но въ тонѣ нѣкоторыхъ поздравителей изъ родни хозяевъ слышалась какая-то странная нотка озабоченности и тревоги. Всѣ эти нарядныя дамы, всѣ эти старцы въ густыхъ эполетахъ и во фракахъ со звѣздами, пріѣхавшіе съ поздравленіями, повидимому, чувствовали себя не особенно хорошо. Оставались невозмутимо спокойными только самъ хозяинъ, Николай Ивановичъ Мухрановъ-Бѣльскій, статный и важный, точно сдѣланный изъ воска, старикъ съ гладко выбритымъ розовато-бѣлымъ, полнымъ лицомъ, съ густыми темными волосами, уже посеребренными сильной сѣдиной, и его жена, Викторія Георгіевна, немолодая, но все еще стройная или, вѣрнѣе сказать, прямая женщина съ неподвижнымъ лицомъ, смотрѣвшимъ, какъ изъ-за колоннъ, между прямыхъ локоновъ, спускавшихся отъ висковъ до ключицъ. Почти тотчасъ же послѣ первыхъ привѣтствій каждый изъ новоприбывшихъ родственниковъ озабоченно, тайкомъ отъ постороннихъ, спрашивалъ хозяевъ:

— Вы, конечно, уже знаете все?

— Да! Во всѣхъ газетахъ сегодня напечатано объ этомъ несчастномъ случаѣ! — отвѣчали хозяева. — Нынче вѣдь все оповѣщаютъ на весь міръ… Своего рода подарокъ…

Хозяйка прибавляла въ поясненіе:

— И Аѳоню сейчасъ прислали. Онъ теперь тамъ у насъ сидитъ, въ рабочемъ кабинетѣ…

Она говорила правильно по-русски, хотя въ произношенія слышался, какъ легкое шипѣніе, англійскій акцентъ.

— Противно взглянуть! Въ старыхъ женскихъ башмакахъ, въ какой-то бабьей кацавейкѣ, — брезгливо произнесъ хозяинъ.

— Еще бы! Милый батюшка готовъ былъ не только одежду съ дѣтей пропить, а ихъ самихъ продать, — не безъ озлобленія замѣтила одна пожилая дама.

Это была сестра хозяина дома, Настасья Ивановна Зубцова, полная, рыхлая женщина съ выхоленнымъ лицомъ благообразной старухи, въ темномъ шелковомъ платьѣ, падавшемъ массивными, тяжелыми складками, въ старушечьемъ бѣломъ чепцѣ съ густою рюшью, съ завязками изъ широкихъ бѣлыхъ атласныхъ лентъ, завязанными у подбородка крупнымъ бантомъ.

— Троихъ по-міру пустилъ, — проговорила съ брезгливой ироніей ея дочь, Евгенія Васильевна Благово.

Евгеніи Васильевнѣ Благово, женѣ генерала Аркадія Аркадьевича Благово, было далеко за тридцать лѣтъ, но она все еще была красавицей, поражавшей свѣжестью цвѣта лица, густотой бѣлокурыхъ волосъ, бѣлизной зубовъ. Бархатное платье, цвѣта гранатъ, еще болѣе выдѣляло свѣжесть ея лица, бѣлизну ея рукъ, виднѣвшихся между перчатками и рукавами платья, спускавшимися немного ниже локтей.

— Даже четверыхъ, потому что мать дѣтей такъ же безпомощна, какъ они, — замѣтилъ хозяинъ племянницѣ.

Та сдѣлала гримасу.

— Ну, она что! Она и никогда не была въ лучшемъ положеніи, — отвѣтила Евгенія Васильевна. — Пойдетъ опять въ услуженіе…

Она насмѣшливо, точно съ желаніемъ подразнить, обратилась къ мужу, серьезному по виду старику-генералу, съ оттопыренными губами, хранившими глубокомысленное молчаніе.

— Вотъ, Аркадій, ты, въ качествѣ дамскаго угодника, такъ любишь пристраивать женщинъ… Можетъ-быть, кто-нибудь нуждается въ служанкѣ…

Мужъ только злобно передернулъ плечами, не проронивъ ни слова.

— Ну, ужъ ты тоже… всѣмъ шутишь! — замѣтила съ неудовольствіемъ Настасья Ивановна. — Это даже и неприлично!

— Будемте плакать, maman, — шутливо сказала молодая женщина, пожимая плечами.

Хозяинъ сухо замѣтилъ ей:

— Ты, Женя, забываешь, что прежде эта женщина была какой-то Ивановой или Ѳедоровой, а теперь это Мухранова-Бѣльская…

— Ну, такъ что же?

— А то, что тогда намъ до нея не было никакого дѣла, а теперь — достаточно того, что она носитъ нашу фамилію, чтобы мы не допускали ее ходить по чужимъ угламъ.

— Дядя, вы ее хотите пригласить сюда, вотъ въ эту гостиную? — спросила Евгенія Васильевна и зашлась звонкимъ смѣхомъ.

Всѣ нахмурились. Даже у хозяйки шевельнулись ея неподвижныя колонны отъ легкаго пожатія плечъ.

Хозяинъ, недовольный, но сдержанный, ничего но отвѣчая вѣтреннцѣ-племянницѣ, обернулся къ своей сестрѣ.

— Прежде всего нужно, конечно, дать на похороны, потомъ пристроить дѣтей… Мы возьмемъ Аѳоню. Я уже распорядился, чтобы его сейчасъ же одѣть. Не ходить же ему въ женскихъ башмакахъ и кацавейкѣ. И смѣшно, и жалко, и досадно… Я взялъ бы къ себѣ ихъ всѣхъ, но это и вамъ неудобно, и для нихъ хуже. Ихъ надо разобщить хотя на первое время, чтобы перевоспитать… Я воображаю, что за дѣти вышли у пьяницы-отца, у матери-кухарки, въ трущобѣ…

По лицу старика скользнула гримаса, точно онъ взглянулъ на что-то омерзительно гадкое.

— Я, пожалуй, возьму которую-нибудь изъ дѣвчонокъ, — сказала Настасья Ивановна. — Хотя и стара я, чтобы возиться съ этой мелюзгой. И притомъ всегда такая дрянь выходитъ изъ этихъ пріемышей…

Покуда шелъ этотъ разговоръ, прерываемый посторонними, не посвященными въ семейныя дѣла посѣтителями, среди взрослыхъ вертѣлась, какъ куколка на пружинахъ, нарядно одѣтая дѣвочка лѣтъ восьми, съ огненно-золотистыми волосами. Одѣтая въ бѣлое шелковое платье, перевязанное широкой синей лентою, она производила впечатлѣніе кокетливаго, знавшаго свою красоту, ребенка. Ея темно-каріе, подвижные и блестящіе глазенки зорко и вопросительно всматривались изъ-подъ темныхъ рѣсницъ въ лица взрослыхъ во время ихъ разговоровъ. Когда при ней повторяли разсказъ объ Аѳонѣ, она обратилась по-французски къ Евгеніи Васильевнѣ:

— Мама, что такое значить Аѳоня?

— Это, Зоя, имя: Аѳанасій.

— Какой Аѳанасій?

— Мальчикъ одинъ…

— Почему же онъ одѣтъ дѣвочкой?

— Онъ бѣдный, у него нѣтъ другой одежды.

— А онъ не дѣвочка?

— Нѣтъ.

Дѣвочка задумалась, чутко прислушиваясь и вопросительно озираясь. Прошло нѣсколько минутъ. Дѣвочка опять спросила у матери:

— Онъ тамъ?

Она указала движеніемъ головы въ сторону зала.

— Кто онъ? — спросила Евгенія Васильевна.

— Этотъ… Аѳоня.

— Да!

Дѣвочка начала съ любопытствомъ посматривать на залъ. Тамъ въ противоположной съ гостями сторонѣ была запертая дверь въ комнату, носившую названіе рабочаго кабинета или конторы, такъ какъ такъ хозяинъ дома имѣлъ обыкновеніе принимать отчеты и провѣрять счета своихъ управляющхъ. Эта дверь привлекала теперь все вниманіе дѣвочка. Взрослые продолжали оживленно бесѣдовать и уже перешли къ постороннимъ темахъ, къ театру, къ музыкѣ и баламъ, къ погодѣ, въ политикѣ. Продолжать разговоръ о бѣдныхъ родственникахъ было уже невозможно, такъ какъ въ гостиную набралось много людей, не принадлежавшихъ къ семейному кружку. Нужно было не только не касаться щекотливаго семейнаго вопроса, но даже казаться особенно веселыми и безпечными. Отдавшись всецѣло свѣтской болтовнѣ, никто въ взрослыхъ не обращалъ никакого вниманія на дѣвочку, съ любопытствомъ поглядывавшую на дверь, заслонявшую отъ нея таинственнаго Аѳоню.

Аѳоня сидѣлъ въ просторной конторѣ у одного изъ ясневыхъ столовъ съ зеленой клеенкой въ верхней доскѣ. Голыя, оттитрованныя, какъ бѣлый мраморъ, стѣны, не новые столы, стулья и табуреты конторы, окна съ зелеными шелковыми занавѣсочками внизу, съ бѣлыми, подобранными фестонами, шторами вверху, вся эта однообразная, офиціальная обстановка конторы наводила сама по себѣ уныніе. Мальчику же было и такъ не весело. Это былъ высокій не по лѣтамъ Мальчуганъ лѣтъ двѣнадцати, тринадцати. Черные волосы, точно взъерошенные вихремъ, безпорядочными кудрями покрывали его голову, какъ мохнатая, нахлобученная на лобъ, шапка. Худое лицо было красиво, правильно, строго, но въ немъ было что-то мрачное: глаза, черные, какъ уголь, глядѣли исподлобья, губы были сжаты, красиво очерченныя брови сдвинуты, тонкія ноздря по временахъ раздувались. Мальчикъ сидѣлъ, оперевъ голову на руки, почти скрывшаяся въ его роскошныхъ волосахъ. Въ его воображеніи проходилъ рядъ безрадостныхъ, мрачныхъ картинъ…

Третьяго дня его отца переѣхалъ поѣздъ желѣзной дороги, оторвавъ ему руку и ногу. Сперва истекающаго кровью старика свезли въ участокъ, потомъ въ больницу. Семья только вчера вечеромъ узнала о постигшемъ ее несчастіи. Побѣжали въ больницу и нашли отца уже въ мертвецкой. Мать точно обезумѣла и въ первыя минуты хлопотала только объ одномъ: узнать, куда дѣвались рука и нога покойника, точно это было самое главное, самое важное. Сторожа засовались, порылись въ гробахъ другихъ покойниковъ, отыскивая пропавшую руку и ногу, потомъ нашли ихъ гдѣ-то въ ведрѣ, принесли, положили по принадлежности. Только сегодня утромъ сообразили бѣдные люди, что у нихъ есть богатые родные, и Аѳоня отправился къ дядѣ. Мальчикъ пришелъ къ дядѣ, объяснилъ ему, въ чемъ дѣло, но онъ едва ли понималъ, что онъ говорилъ. Въ его глазахъ стояли картины вчерашняго дня. Полутемная мертвецкая, почти подвалъ, со сводами, съ желѣзными рѣшетками у тусклыхъ, грязныхъ оконъ, черныя скамьи, какія-то длинныя фигуры, покрытыя простынями, обрисовывающими человѣческія формы, кое-гдѣ торчащія изъ-подъ этихъ простынь ноги, кусочки косматыхъ головъ, высовывающіеся изъ-подъ простынь съ другой стороны, одинъ трупъ, покрытый окровавленной простыней. Это трупъ отца, страшный, искалѣченный, съ засохшей на тѣлѣ кровью. Крики матери: «Гдѣ же рука и нога! Отцы родные, гдѣ!..» Объясненіе сторожа, что отнятые члены часто кладутся къ чужимъ подойникамъ. Завернутъ въ бумагу и положатъ. Такъ ихъ и хоронятъ съ чужими покойниками. Опять крики: «Господи, да какъ же безъ руки и безъ ноги хоронить! Отцы родные, статочное ли это дѣло»!. Бѣготня сторожей въ поискахъ за оторванными рукой и ногой. Исканье ихъ въ часовнѣ, подъ покровами у лежащихъ уже въ гробахъ, разлагающихся покойниковъ. Вотъ ихъ нашли въ желѣзномъ ведрѣ, гдѣ на днѣ была еще не совсѣмъ высохшая, но уже свернувшаяся и почернѣвшая кровь. Крики матери при видѣ этихъ отнятыхъ у трупа, истерзанныхъ членовъ. Одуряющій, тошнотворный запахъ разлагающихся человѣческихъ тѣлъ, смѣшанный съ удушливымъ запахомъ ладана. И тутъ же откуда-то доходящіе запахи кислыхъ щей, махорки, стираемаго бѣлья. Монотонный голосъ читальщика, и доходящіе изъ-за стѣны окрики женщины на разыгравшихся, звонко смѣющихся ребятишекъ. Все это потрясло мальчика, но онъ не плакалъ, не убивался отъ горя. Въ немъ вдругъ проснулось что-то въ родѣ того, какъ будто у него свалилась съ плечъ гора, развязались руки. Онъ почти не жалѣлъ отца, точно давно приготовился къ этой развязкѣ. И точно, онъ понималъ, ждалъ давно, что отецъ долженъ же умереть. Да, долженъ. Жить такъ, какъ жилъ, отецъ, долго было нельзя. Это была не жизнь, это было безпробудное пьянство. Оно началось кутежами въ провинціи, на ярмаркахъ, въ ресторанахъ, съ цыганками; оно кончилось шатаньемъ по кабакамъ, по подвальнымъ вертепамъ, среди всякаго отребья столицы. Сперва въ немъ сказывался веселый разгулъ широкой русской натуры, подъ конецъ оно сопровождалось плаксивыми жалобами на судьбу загубленнаго человѣка и мрачными галлюцинаціями бѣлой горячки. Аѳоня былъ свидѣтелемъ всѣхъ степеней развитія этого недуга. Онъ родился среди довольно сносной обстановки; онъ на двѣнадцатомъ году узналъ весь ужасъ подвальной жизни — жизни въ вертепѣ, населенномъ десяткомъ оборванцевъ, падшихъ женщинъ, не то нищихъ, не то мошенниковъ. Онъ смутно помнилъ, когда отецъ безпечно прожигалъ жизнь, но онъ хорошо помнилъ, когда отецъ дошелъ до пьяныхъ слезъ, до пьяныхъ покаяній, до пьяныхъ проповѣдей. Передъ мальчикомъ вставала теперь, какъ живая, эта мощная, широкая фигура старика въ лохмотьяхъ, съ всклоченными черными съ сильною просѣдью кудрями, съ опухшимъ краснымъ лицомъ, съ воспаленными глазами.

— Василій Мухрановъ-Бѣльскій пьяница, Василій Мухрановъ-Бѣльскій погибшій человѣкъ, но у Василья Мухранова-Бѣльскаго есть сердце, у Василья Мухранова-Бѣльскаго есть душа, — звучали въ ушахъ мальчика выкрикиваемыя отцомъ фразы, и онъ, казалось, слышалъ, какъ мощный кулакъ старика колотить въ грудь.

Эти громкія фразы обыкновенно говорились по возвращеніи изъ кабака, гдѣ были пропиты украденные у дѣтей сапоги, украденное у жены платье.

— У Василья Мухранова-Бѣльскаго богатая родня, у него богатый братъ, обокравшій его, но онъ не пойдетъ кланяться кровопійцамъ, высасывающимъ кровь изъ ближнихъ! — кричалъ старикъ, только-что прогнанный кѣмъ-нибудь изъ родныхъ изъ дома, куда онъ ходилъ высокомѣрно проповѣдывать и униженно вымаливать подачку.

Иногда онъ по цѣлымъ часамъ ораторствовалъ о своихъ доблестяхъ, громя проклятіями весь міръ. Главною его доблестью была его женитьба на падшей дѣвушкѣ или, проще сказать, на дѣвушкѣ, служившей въ горничныхъ и не умѣвшей противустоять заигрываніямъ и щипкамъ лакеевъ и дворниковъ. Когда сошелся съ нею какъ-то случайно Василій Ивановичъ Мухрановъ-Бѣльскій, она бросила и лакеевъ, и дворниковъ. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ она почувствовала, что она готовится сдѣлаться матерью. Василій Мухрановъ-Бѣльскій въ порывѣ пьянаго великодушія женился на ней. Съ этой минуты она была связана по рукахъ и по ногамъ. До этого времени у нея было двое дѣтей отъ кого-то изъ лакеевъ или дворниковъ, но эти дѣти исчезли въ воспитательномъ домѣ, а лакеи и дворники пошла своею дорогою на поиски новыхъ горничныхъ. Теперь у нея на рукахъ очутились и сынъ, и мужъ. Съ обоими нужно было няньчиться, съ обоими нужно было пережить вмѣстѣ, неразлучно всѣ ступени ихъ развитія. Она не видала, какъ хворали, въ чемъ нуждались, какъ голодали ея первыя дѣти, — оставленный ребенокъ напоминалъ о малѣйшихъ своихъ невзгодахъ криками и плачемъ; она отдѣлывалась прежде отъ опостылѣвшаго ей возлюбленнаго словами «отвяжись, чортъ», — отъ мужа нельзя было отдѣлаться ни крестомъ, ни пестомъ, а онъ опостылѣлъ ей чуть ли не сразу пьянствомъ, обворовываніемъ всего въ домѣ, безконечными проповѣдями и поученіями о своихъ доблестяхъ. Она никогда не была развратной. Она просто была горничной. Съ ней зубоскалили лакеи, дворники и швейцары, переходившіе отъ заигрываній и щипковъ ко всякимъ вольностямъ; она добросовѣстно ругала ихъ «чертями», «дьяволами», «лѣшими», но, къ своему несчастію, никогда не умѣла оборвать во-время. Вотъ и все. Когда на ней женился Василій Мухрановъ-Бѣльскій, она сразу узнала, что она была «падшею душою», что «онъ извлекъ ее изъ омута паденья», что «она должна его цѣнить и молиться на него». Ей стало даже жутко. Первое время она, на девятнадцатилѣтняя женщина, ходила, какъ потерянная, какъ приговоренная къ смерти, уразумѣвъ впервые весь ужасъ своихъ прегрѣшеній, своего паденія, своей негодности. Недалекая по уму, совершенно необразованная и неразвитая, превратившись вдругъ изъ «дочери крестьянской дѣвки» въ барыню, въ дворянку, въ поручицу, изъ Катьки въ Катерину Савельевну, попавъ изъ угла въ кухнѣ въ довольно приличную свою собственную квартиру, она въ первое время приняла серьезно и проповѣдь о своемъ паденіи, и проповѣдь о добродѣтеляхъ Василья Мухранова-Бѣльскаго. Но когда онъ началъ все тащить изъ дому, когда онъ разорилъ домъ, когда ей пришлось мыкать горе уже не одной, а съ мужемъ и дѣтьми на шеѣ, когда она поняла, что ему нельая сказать «отвяжись, чортъ», она озлобилась или, какъ она выражалась, «осатанѣла».

— И за какіе грѣхи только ты меня по рукамъ-то и по ногамъ связалъ, аспидъ окаянный!

Этикъ привѣтомъ она всегда встрѣчала мужа, когда приходилось его тащить со двора домой. Съ проклятіями рождала она дѣтей, съ проклятіями воспитала ихъ, съ проклятіями работала для прокормленія ихъ.

— Насѣли черти!

Это была вѣчная фраза, срывавшаяся съ ея языка, когда дѣти просили ѣсть и ей приходилось для накормленія ихъ мыть полы, стирать бѣлье, собирать щепки. Попробовала, она заставить мужа идти къ роднымъ и заставить ихъ взять дѣтей. Родные сжалились и взяли Аѳоню, какъ старшаго изъ оставшихся въ живыхъ дѣтей. Но уже черезъ полгода пришлось снова отдать Аѳоню его семьѣ, такъ какъ Василій Мухрановъ-Бѣльскій чуть не ежедневно врывался къ роднымъ, пьяный, оборванный, громящій идъ проповѣдями.

— Я отецъ, я долженъ видѣть своего сына, я не брошу его, какъ щенка, въ чужомъ домѣ! — ораторствовалъ онъ, чтобы сорвать денегъ за свой уходъ изъ дома родныхъ. — Обобрали, ограбили, а теперь еще хотите лишить единственнаго сына и наслѣдника! Кровопійцы! Есть ли у васъ душа? Есть ли у васъ сердце?

Родные рѣшились отдать мальчика родителямъ и платить матери за то, чтобы ребенка кормили, одѣвали, учили. Но какъ ни старалась мать прятать деньги и одежду мальчика, Василій Мухрановъ-Бѣльскій взламывалъ сундуки, разрывалъ всѣ углы, отыскивалъ деньги и одежду и пропивалъ все. Укравъ все и напившись, онъ громилъ жену за то, что она прячетъ все отъ мужа, когда у него горитъ нутро, когда ему тошно смотрѣть на людей, когда онъ терзается при видѣ этихъ жестокихъ сердецъ Каинова племени.

— Авеля, Авеля убили и дѣлятъ его ризы! — кричалъ онъ, рыдая пьяными слезами.

Катерина Савельевна билась долго и упорно, наконецъ, у нея, тщедушной и болѣзненной женщины, лопнуло терпѣніе: какъ-то разъ она пришла домой и не нашла ничего — мужъ укралъ все, что еще уцѣлѣло у нихъ, онъ укралъ даже чужое бѣлье, находившееся въ ихъ углу. Она точно обезумѣла, швырнула на полъ принесенныя щепки, сѣла на скамью и какъ бы замерла, блѣдная, исхудалая, походившая болѣе на трупъ, чѣмъ на живое существо. Въ ней произошелъ какой-то непонятный для нея самой переворотъ; она вдругъ сознала, что ей не для чего работать, что все равно все пропьется, что исхода изъ омута бѣдствій нѣтъ. Она до этой минуты все еще надѣялась на что-то, теперь ей было ясно одно, что бороться не для чего, что борьба не приведетъ ни къ чему. До этого дня у нея, казалось, былъ неисчерпаемый источникъ силъ, теперь ихъ какъ-то вдругъ не стало. У нея исчезло даже озлобленіе, а явилась апатія, явилась спокойная покорность судьбѣ, опустились руки. Когда дѣти попросили ѣсть, она тихо, уныло отвѣтила:

— Сходите, голубчики, попросите гдѣ-нибудь… авось, добрые люди дадутъ…

Дѣти постояли передъ нею и потомъ пошли, растерявшіяся, недоумѣвающія, перешептываясь о чемъ-то между собою. До этого дня они еще не ходили по-міру.

Въ это время Аѳонѣ пошелъ одиннадцатый годъ. Высокій и дюжій, хотя и худощавый, мальчуганъ инстинктивно угадалъ, что у него, у его сестеръ не стало послѣдней опоры — матери, что они должны сами промышлять для себя кусокъ хлѣба. Онъ, не долго думая, отправился самъ къ дядѣ объявить ему, что онъ и сестры должны ходить по-міру, чтобы кормиться. Онъ шелъ къ дядѣ смѣло, бодро, ругая его въ душѣ «старымъ боровомъ», «идоломъ», «разжирѣвшимъ псомъ». Придя въ домъ дяди, онъ оробѣлъ, сконфузился, съежился…

Аѳоня вспомнилъ до мельчайшихъ подробностей, какъ онъ явился въ дядѣ, въ этотъ самый домъ, гдѣ онъ сидѣлъ теперь. Дядя вышелъ къ нему въ залу серьезный, холодный, равнодушный, старый баринъ съ головы до ногъ. Мальчикъ началъ неумѣло, путаясь и торопясь, разсказывать о положеніи семьи.

— Чѣмъ же я ногу помочь вамъ? Вашъ отецъ все равно все пропьетъ, — отвѣтилъ дядя, выслушавъ его до конца.

— Я спрячу, — отвѣтилъ Аѳоня.

— Ты? — спросилъ дядя, зорко взглянувъ на него.

— Да. Мнѣ учиться надо, я годъ только ходилъ въ школу. Нельзя же такъ… неучемъ-то быть. Тоже не сласть!

Дядя еще пристальнѣе взглянулъ на него и заподозрилъ, что его научилъ всему отецъ. Могъ ли мальчуганъ самъ додуматься до того, что неученъ нельзя быть. Это ему подсказалъ отецъ, чтобы удобнѣе надуть родныхъ. Этотъ пьяница способенъ на все. Да это и видно по мальчику. Недаромъ онъ смотритъ исподлобья, путается.

— Это тебѣ отецъ велѣлъ сказать? — спросилъ дядя.

— Никто не велѣлъ. Самъ пришелъ, — отвѣтилъ Аѳоня.

Онъ продолжать смотрѣть исподлобья, съ видомъ хитреца, невольно вызывающимъ подозрѣніе. Такъ молодъ и уже такъ испорченъ! Впрочемъ, что же и ждать отъ сына такихъ отца и матери, отъ ребенка, выросшаго въ омутѣ нищеты и паденья.

— Малъ ты еще и плохо умѣешь лгать, — сказалъ дядя сухо. — Я болѣе не намѣренъ давать на пьянство.

— Значитъ, такъ по-міру и нужно ходить, — проговорилъ мальчикъ отрывисто.

— Это ужъ не мое дѣло.

— Больше нечего дѣлать… Онъ повертѣлъ въ рукахъ шапку и, тяжело вздохнувъ, въ смущеніи сконфуженно проговорилъ:

— Ну, что же… счастливо оставаться!

Въ эту минуту онъ былъ невыразимо жалокъ. Онъ точно сгорбился, точно съежился. Онъ пошелъ, неувѣренно и смущенно осматриваясь, куда выйти. Дядя пристально слѣдилъ за нимъ холодными, зоркими глазами и, наконецъ, остановилъ его.

— Куда же ты сталъ бы прятать деньги, если бы я тебѣ ихъ далъ? — спросилъ онъ.

Мальчикъ остановился.

— Тетка у насъ… дяди Петра Васильевича жена… она добрая баба. Къ ней бы спряталъ, — отвѣтилъ племянникъ. — Она не отдастъ отцу… Тоже насмотрѣлась на него… безобразій-то не мало дѣлалъ… Онъ и боится ихъ, тетки-то и дяди Петра Васильевича.

— Но вѣдь если я дамъ, я буду справляться, учишься ли ты.

Племянникъ не понялъ, что хочетъ сказать дядя, и ничего не отвѣтилъ.

— Меня обмануть тебѣ трудно. Малъ ты еще.

— Въ чемъ обманывать-то?

— А въ томъ, что вамъ не разъ помогали, а толку все нѣтъ.

— Такъ нѣшто мнѣ давали? Отецъ, извѣстно, все, пропьетъ, это ужъ вѣрно, а мать тоже глупая, спрятать отъ него не можетъ… Тетка Матрена Савельевна ужъ пробовала ее учить, да развѣ ее научишь…

Дядю коробило отъ этого тона. Мальчуганъ былъ ему антипатиченъ по манерамъ, по взгляду, по способу выражаться. Ничто въ немъ не напоминало, что онъ былъ однимъ изъ Мухрановыхъ-Бѣльскихъ. Тѣмъ не менѣе дядя рѣшился помочь ему.

Съ этой минуты Аѳоня сталъ давать семьѣ кое-что на прокормъ, сталъ ходить въ школу, пріодѣлся. Тетка, жена столяра и гробовщика Петра Васильевича Моссквитина, стала его казначейшей, жилище гробовщика стало складомъ его книгъ и кое-какой одежды. Что-то странное произошло въ это время съ матерью Аѳони. Иногда Аѳоня видѣлъ, что она молилась, чего прежде не бывало съ ней. Порой онъ заставалъ ее плачущею, и на вопросъ, о чемъ она плачетъ, она тихо и кротко отвѣчала, что «у нея сердце кровью исходитъ». Никогда не ласкавшая прежде дѣтей, теперь она иногда такъ, ни съ того, ни съ сего, возьметъ кого-нибудь изъ нихъ за голову, прижметъ голову ребенка къ своей изсохшей груди и разрыдается надъ нимъ. Бывали минуты, когда она, плача и охая, говорила, что ненадолго они передохнули. Она знала хорошо своего мужа и понимала, что отъ него не скроется надолго то, что его семья «передохнула». Она не ошиблась. Не находя дома ничего для кражи, видя, что жена ничего не дѣлаетъ, Василій Мухрановъ-Бѣльскій сталъ не только проповѣдывать но и бушевать, и драться, принуждая жену работать.

— Дармоѣдка, праздношатающаяся, сидишь у меня на шеѣ! — кричалъ онъ, по добывавшій ничего и пропивавшій все. — Василій Мухрановъ-Бѣльскій добръ, такъ на немъ и воду возить можно! Есть ли въ тебѣ душа? Сердецъ у васъ въ груди нѣтъ! Бога вы не боитесь, кровопійцы!

У него ничего не требовали. Ему только не давали возможности грабить что-нибудь въ домѣ. Этого было достаточно, чтобы онъ ихъ считалъ злодѣями. Несмотря на всѣ крики мужа, Катерина Савельевна уже не принималась за работу, зная хорошо, что работой она ничего не подѣлаетъ, что чѣмъ больше она будетъ работать, тѣмъ больше будетъ средствъ у мужа питъ. Она ѣла, что давалъ ей сынъ, и сидѣла сложа руки, мучимая сознаніемъ, что вотъ-вотъ нагрянетъ гроза и опять они всѣ останутся безъ хлѣба. Никогда она не боялась этого такъ, какъ теперь, точно она еще никогда не голодала. Она почти не выходила изъ дока, такъ какъ у нея не оставалось ничего, кромѣ сорочки и рванаго ситцеваго платья. Заводить какую-нибудь одежду себѣ было невозможно. Всякая новая вещь попала бы въ кабакъ. Такъ прошло болѣе полутора года. Наконецъ, Василій Мухрановъ-Бѣльскій выслѣдилъ какъ-то, что сынъ посѣщаетъ школу, что у него есть сносная одежда, хранящаяся у родныхъ жены. Провѣдавъ объ этомъ отъ кого-то изъ клоачныхъ пріятелей, старикъ былъ глубоко оскорбленъ. Какъ, его семья, всѣмъ обязанная ему, обманываетъ его? Она, жта семья, пьетъ и ѣстъ, когда онъ вымаливаетъ Христа ради шкалики водки? Подлые лицемѣры, гнусные обманщики! И кого обманываютъ? Собственнаго мужа, родного отца! Душа нѣтъ въ людяхъ! Креста на вороту нѣтъ! Жилы бы изъ нихъ тянуть надо, на площади наказывать! Сперва брать ограбилъ его, теперь жена и дѣти обманываютъ его. Гдѣ де правда на землѣ? Посмѣшищемъ его для всѣхъ сдѣлали! Всѣ говорятъ: «видно, дома-то тебя не балуютъ. Сами ѣдятъ, а тебѣ не даютъ». Нѣтъ, онъ покажетъ, каково надъ нимъ смѣяться! И въ одинъ прекрасный день онъ, побывавъ въ гостяхъ у гробовщика, не только стащилъ вещи, принадлежащія Аѳонѣ, но захватилъ кое-что и изъ имущества самого Москвитина. Это было съ недѣлю тому назадъ, а третьяго дня поѣздъ желѣзной дороги покончилъ жизнь самого Василія Мухранова-Бѣльскаго.

Эти мрачныя воспоминанія проходили въ памяти Аѳони, онъ переживалъ снова все прошлое и такъ углубился въ свои думы, что не слыхалъ даже, какъ отворилась изъ залы дверь въ контору. Въ эту дверь проскользнула нарядно одѣтая дѣвочка. Она остановилась у двери, заложивъ за симу руки, и любопытными глазами разсматривала мальчика, одѣтаго дѣвочкой. Неизвѣстно, что заставило его, наконецъ, обратить на нее вниманіе и обернуться. Увидѣвъ ее, онъ не безъ удивленія остановилъ на ней свои черные глаза. Она тоже, не спускала съ него глазъ, продолжая держать руки за спиной. Въ ея лицѣ было что-то вызывающее, дерзкое, наглое. Наконецъ, она вдругъ проговорила какимъ-то нахально-хвастливымъ-тономъ:

— А у меня новое платье!

Онъ ничего не отвѣтилъ и продолжалъ разсматривать ее. Ей показалось, что онъ смотритъ на нее съ угрозой. Ея маленькое сердце забилось сильнѣе.

— А я тебя не боюсь! — сказала она.

Ея маленькое личико приняло выраженіе какой-то задорной наглости.

— Ты мнѣ ничего не смѣешь сдѣлать! — продолжала она еще болѣе вызывающимъ тономъ.

Его начинало бѣсить это маленькое созданіе, точно задавшееся цѣлью раздражить его.

— Чего ты ко мнѣ пристаешь? — спросилъ онъ сдержанно.

Несмотря на его спокойный тонъ, она подмѣтила, что онъ сердится, и сдѣлала презрительную гримасу.

— А я вотъ все-таки тебя не боюсь! — повторила она настойчиво.

Онъ уже совершенно раздражился и грубо сказалъ ей:

— Убирайся отсюда!

Она, продолжая гримасничать, усмѣхнулась.

— А ты не смѣешь туда выйти!

Она, поддразнивая его, указала головой на дверь.

— Да, не смѣешь! — повторила она.

У него потемнѣло въ глазахъ. Не помня себя, онъ вскочилъ съ мѣста, подбѣжалъ къ ней, схватилъ ее за плечи. У нея отъ боли даже слезы выступили на глазахъ. Но она не вскрикнула, не двинулась съ мѣста, а только широко, удивленно открыла глаза.

— Такъ вотъ и пришибу на мѣстѣ! Сволочь! Чортова кукла! — стиснувъ зубы, прошепталъ онъ и встряхнулъ ее за плечи, почти приподнявъ на воздухъ.

Потомъ онъ повернулъ ее лицомъ къ двери, распахнулъ двери ногою и вытолкалъ ее въ залъ. Ни разу въ жизни онъ еще не испыталъ такого припадка бѣшенства. Онъ никогда и не подозрѣвалъ, что онъ способенъ такъ обозлиться. Онъ въ это мгновенье забылъ все свое прошлое, забылъ постигшее его семью несчастіе, забылъ опасеніе за будущее. Въ его душѣ было одно бѣшенство на эту наглую, вызывающую, задорную куклу. Казалось, онъ могъ бы ее въ эту минуту изувѣчить, убить, если бы какъ-то случайно онъ не вытолкалъ ее за двери. Она же испытала что-то въ родѣ того, что долженъ испытывать человѣкъ, случайно оступившійся и слетѣвшій кубаремъ съ высокой горы. На минуту у нея все завертѣлось передъ глазами. Въ нихъ запрыгали какіе-то красные и желтые огоньки. Когда это ощущеніе, близкое къ обмороку, прошло, она сконфуженно оправила платьице, осмотрѣлась пугливо кругомъ и потомъ чинно, степенно, съ поднятой гордо головкой пошла въ гостиную, точно ничего не случилось съ нею…

II.

На дворѣ сгустились сумерки пасмурнаго зимняго дня. Въ окнахъ домовъ давно уже засвѣтились огни. Въ домѣ Николая Ивановича Мухранова-Бѣльскаго тоже показался кое-гдѣ свѣтъ. Смотря на него съ улицы, можно было увидать, какъ въ бель-этажѣ медленно двигался мимо оконъ огонекъ подъ зеленымъ абажуромъ. Это старый, маленькій ростомъ, сморщенный, какъ печеное яблоко, камердинеръ Николая Ивановича, Илья, несъ чрезъ всѣ комнаты лампу въ кабинетъ барина. Достигнувъ послѣднихъ двухъ оконъ, огонекъ остановился на мѣстѣ. Это старикъ поставилъ лампу на каминъ. Потомъ онъ медленно перешелъ къ большому письменному столу и зажегъ двѣ свѣчи, заслоненныя съ одной стороны тоже зелеными шелковыми ширмочками. Затѣмъ, подойдя къ окнамъ, старикъ опустилъ тяжелыя занавѣси изъ темно-зеленаго трипа. Осмотрѣвъ комнату и видя, что все въ порядкѣ, старый слуга придвинулъ кресло къ камину, поправилъ въ каминѣ уголья, передвинулъ на передкаминномъ столикѣ бутылку съ виномъ и стаканъ и, качая головой, точно не одобряя мысленно кого-то, старческой походкой поплелся вонъ изъ кабинета, ворча что-то себѣ подъ носъ…

Было уже около восьми часовъ вечера, когда къ подъѣзду дома подкатили старомодныя сани. Изъ нихъ вышелъ Николай Ивановичъ и, сбросивъ шинель, съ бобровыми воротникомъ и лацканами, скорой походкой прошелъ въ свой кабинетъ, сказавъ на ходу Ильѣ, что ему ничего не потребуется, что онъ будетъ заниматься. Войдя въ кабинетъ, онъ заперъ за собой дверь на ключъ, прошелся раза дна. но комнатѣ и вдругъ остановился.

— Что это… и здѣсь ладаномъ пахнетъ? — пробормоталъ онъ.

Потомъ, что-то сообразивъ, онъ прошелъ въ небольшую спальню за кабинетомъ, сбросилъ сюртукъ и надѣлъ домашній пиджакъ. Подойдя къ туалету, онъ взялъ склянку съ духами, спрыснулъ свое платье и снова вернулся въ кабинетъ. Онъ прошелъ прямо къ передкаминному столику, валилъ въ стаканъ вина и осушилъ его большими, жадными глотками. Поставивъ стаканъ на столъ, онъ не отнималъ отъ него руки, смотря сосредоточенно, но беацѣльно передъ собою, точно въ полуснѣ припоминая и соображая что-то. Наконецъ, изъ его груди вылетѣлъ тяжелый вздохъ.

— Эхъ, братъ, братъ! — проговорилъ онъ вслухъ. — До чего дошелъ… какъ погибъ!

Потомъ, быстро оставивъ стаканъ и какъ бы торопясь, онъ взялъ одну изъ книгъ, лежавшихъ на столѣ, придвикулъ кресло еще ближе къ камину, гдѣ ровнымъ свѣтомъ горѣлъ коксъ, и, защищенный экраномъ, удобно усѣлся въ кресло, съ книгой, открытой такъ, что свѣтъ на нее падалъ сверху. Нѣсколько минуть онъ пробовалъ читать. Но ему это не удавалось, глаза плохо разбирали напечатанное, какъ будто между страницами и глазами разстилался колеблющійся туманъ. Вмѣсто строкъ и буквъ онъ видѣлъ только-что посѣщенную имъ часовню съ гробомъ по серединѣ, съ искалѣченнымъ, уже разлагающимся мертвецомъ въ гробу, съ монотоннымъ чтеніемъ дьячка, съ заунывнымъ обрядомъ панихиды, съ мерцаніемъ восковыхъ свѣчей и клубами пахучаго дыма, вылетающаго изъ кадила. Въ его ушахъ еще раздавались и заунывное пѣніе, и плачъ, надрывающій плачъ присутствовавшихъ на панихидѣ. Онъ поднялся, переставилъ лампу съ камина на столъ, опять усѣлся поудобнѣе, опять сталъ читать, чтобы отогнать воспоминаніе, но въ глазахъ было попрежнему темно и мутно, попрежнему мысль была далека отъ книга, хотя эта книга касалась ero любимаго предмета — исторіи парламентской борьбы въ Англіи.

— И что это за фатумъ преслѣдуетъ весь нашъ родъ? — проговорилъ онъ опять вслухъ, опуская мигу на колѣни и устремляя сосредоточенный взглядъ въ пространство. — И нашъ ли только? Не всѣ ли дворянскія семьи у насъ въ Россіи въ такомъ положенія! Не всѣ ли снѣ распадаются, приходятъ въ упадокъ, вымираютъ? Несчастная страна безъ традицій, безъ прочныхъ устоевъ, безъ прочныхъ учрежденій!

Онъ сдѣлалъ презрительную гримасу, налилъ еще вина, выпилъ его и погрузился не то въ раздумье, не то въ дремоту. Передъ нимъ проходили воспоминанія, картины, образы изъ семейнаго прошлаго, — изъ прошлаго Мухрановыхъ-Бѣльскихъ.

Это была вовсе не аристократическая, но все же довольно старая дворянская фамилія. Но ею точно игралъ какой-то злой духъ, то выдвигая кого-нибудь изъ ея членовъ на видное мѣсто въ одно царствованіе, то загоняя другого изъ ея членовъ въ какую-нибудь захолустную трущобу, чуть не въ Сибирь, въ другое царствованіе. Въ числѣ ея членовъ были и выдающіеся сановники, и жалкіе шуты, и опричники при Иванѣ Грозномъ, терзавшіе свою же братью бояръ, и заговорщики при Аннѣ Ивановнѣ, стремившіеся ограничить верховную власть, и коренные помѣщики, твердые своей землѣ, и бездомные скитальцы, окончившіе вѣкъ за границей католическими монахами. Въ послѣдній разъ съ почетомъ выдвинулась впередъ эта фамиліи въ отечественную войну, а потомъ погромъ четырнадцатаго декабря вдругъ какъ бы выбросилъ семью за борть общественной жизни и уже никто изъ Мухрановыхъ-Бѣльскихъ не игралъ никакой выдающейся роли. Гдѣ и какъ кончилъ свои жизнь отецъ Николая Ивановича — этого почти не зналъ самъ Николай Ивановичъ. Онъ зналъ только, что его отецъ былъ сосланъ, что отца прокляла бабка Николая Ивановича за женитьбу послѣ смерти первой жены, на какой-то гувернанткѣ, за участіе въ декабрьскихъ событіяхъ. Эта бабка взяла себѣ на воспитаніе его, Николая Ивановича, оставивъ на произволъ судьбы другихъ дѣтей своего сына; она признавала Мухрановымъ-Бѣльскимъ только перваго внука, остальныхъ же дѣтей своего сына не признавала вовсе, настойчиво утверждая, что у него былъ только одинъ ребенокъ.