«На старую тему» (Хин) — ДО

«НА СТАРУЮ ТЕМУ».

Повѣсть.

I.

Надъ селомъ Покровскимъ стояло раннее майское утро. Собственно «селомъ» Покровское величалось только по старой памяти.

Лѣтъ тридцать тому назадъ это была богатая вотчина, въ которой съ деревнями насчитывали до десяти тысячъ душъ. Владѣльцы Покровскаго, господа Обуховы, производившіе свой родъ чуть не отъ Рюрика, славились на всю X—скую губернію своей широкой, не знавшей удержу, барской жизнью. Теперь отъ прежняго великолѣпія осталась лишь усадьба. Распростертые на осыпающихся колоннахъ мраморные львы меланхолически сторожили въѣздъ въ господскій домъ, длинное, двухэтажное, неуклюжее строеніе съ флигелями по бокамъ, бельведеромъ, въ которомъ не было ни одного цѣлаго стекла, и вычурнымъ балкономъ, безпомощно опустившимся на головы трехъ улыбающихся полногрудыхъ, но безносыхъ и безрукихъ нимфъ. Къ дому примыкалъ запущенный, заросшій паркъ съ павильономъ въ мавританскомъ вкусѣ. Когда-то въ немъ помѣщали излишекъ гостей съѣзжавшихся на празднества и тезоименитства къ радушнымъ хозяевамъ; теперь его на лѣто сдавали подъ дачу. Возлѣ самой ограды парка скромно приткнулась старая бѣлая церковь съ фамильнымъ склепомъ дворянъ Обуховыхъ.

Въ извѣстные дни, когда роковыя слова «вторая закладная», «банковскій долгъ», «съ молотка», особенно назойливо жужжали въ ушахъ и головѣ, этотъ склепъ становился чистымъ мученьемъ для настоящаго владѣльца Покровскаго, Дмитрія Гавриловича Обухова.

— Съ молотка… les cendres de mes pères… твердилъ онъ въ отчаяніи и отправлялся взывать по русски и по французски къ благороднымъ сердцамъ и фамильнымъ чувствамъ разныхъ кузинъ, двоюродныхъ тетупіекъ и внучатныхъ племянницъ.

Невдалекѣ отъ церкви виднѣлся изъ-за палисадника крѣпкій бревенчатый домикъ священника подъ красной крышей, а черезъ дорогу, уходя въ оврагъ, торчало десятка полтора ободранныхъ почернѣлыхъ избъ. Это-то и было село.

Въ описываемое утро Дмитрій Гаврилычъ сидѣлъ въ своей огромной, почти пустой залѣ за чайнымъ столомъ и нервно перебиралъ засаленныя страницы толстой книги. Дмитрій Гаврилычъ былъ замѣчательно красивъ. Его стройная худощавая фигура и особенно сѣдая голова съ тонкими, изысканно правильными чертами лицами, напоминали маркизовъ на старинныхъ бронзовыхъ часахъ.

Жена его — ее звали Катерина Андреевна, была маленькая, толстая женщина, съ руками, какъ у карлицы и краснымъ обрюзглымъ лицомъ, на которомъ удивительно странно блестѣли большіе, прелестные, черные глаза съ такимъ наивнымъ безпомощнымъ выраженіемъ, какое бываетъ у испуганныхъ дѣтей. Черное платье съ длиннѣйшимъ шлейфомъ облекало мѣшкомъ ея грузное тѣло. На жидкихъ бѣлыхъ волосахъ, завернутыхъ на макушкѣ въ маленькую косичку, красовалась кружевная тряпочка.

Супруги молча пили чай, видимо избѣгая глядѣть другъ на друга.

Дверь распахнулась и въ залу вошла дѣвушка лѣтъ восемнадцати, въ ситцевомъ голубомъ платьѣ, младшая дочь Обуховыхъ, Маруся. По тому, какъ отецъ держалъ въ рукахъ книгу, а мать крошила хлѣбъ на скатерть, она сейчасъ-же догадалась, что между ними была сцена. «Должно быть опять изъ-за денегъ» — подумала она и обратилась сначала къ матери.

— Здравствуй, мамочка, я думаю, сегодня Таня ужъ навѣрно пріѣдетъ.

Катерина Андреевна пожевала беззубымъ ртомъ и ничего не сказала.

— Bonjour, papa, ты здоровъ? (она поцѣловала его руку).

Дмитрій Гаврилычъ отложилъ книгу.

— Пріѣдетъ… на радость, пробормоталъ онъ, не отвѣчая на вопросъ Маруси, — не на что обѣда сварить. Говорю, чтобъ у дачниковъ взяли денегъ, такъ нѣтъ!.. какъ можно! Мы слишкомъ горды!..

— Но, папа, вѣдь они ужъ заплатили за дачу.

— За дачу… за дачу!.. можно попросить впередъ за молочные продукты.

— Что ты, папа! какіе-же молочные продукты, когда у насъ нѣтъ ни масла, ни сыра, ни сметаны. Они набрали на какихъ-нибудь два рубля молока.

— Прекрасно, продолжайте, произнесъ Дмитрій Гаврилычъ, задыхаясь, до чего я дожилъ! родная дочь упрекаетъ меня въ нищенствѣ…

— Папочка, да когда-же я… начала дѣвушка.

— Всѣ, всѣ на меня, произнесъ Дмитрій Гаврилычъ, размахивая руками.

Въ эту минуту на порогѣ показался человѣкъ небольшаго роста, худой, черноволосый, смуглый, съ острымъ и подвижнымъ, какъ у обезьяны, лицомъ. Одѣтъ онъ былъ въ какое-то отрепанное коротенькое пальто, изъ подъ котораго сверху торчалъ измятый воротникъ ночной сорочки, снизу высовывались заткнутыя въ сапоги брюки.

Это былъ единственный сынъ и наслѣдникъ имени Обуховыхъ — Андрей Дмитріевичъ, или André, какъ его обыкновенно звали въ семьѣ. Возрастъ его по наружности было опредѣлить довольно мудрено. Ему могло быть 40, могло быть и 20; на самомъ дѣлѣ было 25 лѣтъ.

Увидавъ отца въ патетической позѣ, онъ остановился и, прищуривъ свои колючіе черные глазки, проговорилъ съ ехидной усмѣшкой на тонкихъ губахъ:

— Что это вы сегодня такъ рано вдохновились, mon père?

Дмитрій Гаврилычъ моментально опустилъ руки, схватилъ книгу и вышелъ изъ комнаты, сильно хлопнувъ дверью.

— André, какъ тебѣ не совѣстно! воскликнула Маруся.

Она была сильно взволнована и, казалось, вотъ-вотъ расплачется.

— Ты чего вмѣшиваешься! твое дѣло молчать, отвѣтилъ онъ.

— Mon Dieu, застонала Катерина Андреевна, хоть вы то не ссорьтесь. Господи, взмолилась она по русски, прибери ты меня поскорѣй.

Маруся подбѣжала къ ней, обвила ее руками и стала цѣловать.

— Не огорчайся, уговаривала она старуху, ужъ я какъ-нибудь достану денегъ, папа успокоится, Таня пріѣдетъ съ дѣтьми…

— Ахъ, Маруся, гдѣ ты достанешь! ты добрая дочь, ты хочешь меня утѣшить… et moi je suis une faible creature…

— Сударыня, плотникъ Ефремъ пришелъ, доложилъ Никита, старикъ лѣтъ шестидесяти, исполнявшій въ домѣ самыя разнообразныя обязанности. André называлъ его «вѣрный Личарда».

— Что ему? проговорила Катерина Андреевна. Скажи, Никитушка, чтобы въ другое время зашелъ, мнѣ теперь некогда.

— Говорилъ, матушка, да онъ ждать не согласенъ, безпремѣнно, говоритъ, нужно мнѣ съ барыней перетолковать.

Катерина Андреевна покорно вздохнула.

— Ну, зови его.

Явился бѣлобрысый мужикъ и, поклонившись господамъ, сталъ у косяка, зажавши въ рукахъ шапку.

— Чего тебѣ, Ефремъ, спросила барыня.

— Да деньжонокъ, сударыня, домой надо уходить, старикъ у меня померъ.

— Отецъ твой? какъ жаль! Сколько-же тебѣ?

— Сами изволите знать, матушка, сорокъ пять рублевъ.

— У меня теперь нѣтъ денегъ, Ефремъ, подожди.

— Ужъ годъ ждемъ вашу милость. Оченно нужно…

Катерина Андреевна бросила взглядъ на сына, какъ-бы ища въ немъ поддержки, но тотъ пилъ чай съ такимъ невозмутимымъ видомъ, точно онъ былъ глухъ и слѣпъ.

— Такъ какъ-же, сударыня, началъ Ефремъ послѣ небольшаго молчанія.

— Столько я не могу, Ефремъ.

— Ну, сколько можете.

Она покусала губы.

— Я тебѣ дамъ… рубль, Ефремъ, а остальное ты подожди.

Мужикъ вытаращилъ глаза.

— Чтой-то, сударыня, посмѣяться надъ нами задумала, сказалъ онъ, такъ нѣтъ, шалишь! Не на таковскаго попала! Рупь! рупь-то я самъ тебѣ на гробъ пожертвую, бѣдность твою жалѣючи. А ты мои заработанныя денежки подай, вотъ что! Даромъ на васъ тоже работать не приходится.

Онъ подошелъ близко къ столу и тяжело дыша, послѣ каждой фразы, тыкалъ пальцемъ въ воздухѣ.

— Ступай вонъ, грубіянъ, крикнула Катерина Андреевна.

— А ты погоди гонять, возразилъ плотникъ, отдай деньги, сами уйдемъ. Невидаль какая! думаетъ барыня, такъ кочергой до носу не достанешь! Такихъ-то барынь!..

— André, ce paysan ose m’insulter, dis lui…

— Я въ ваши дѣла не мѣшаюсь, le mélodrame n’est pas mon fort, отозвался сынъ.

— Oh, le lâche, процѣдила Маруся сквозь зубы и подошла къ мужику.

— Сегодня пріѣдетъ моя старшая сестра, сказала она, и вечеромъ ты получишь всѣ деньги. А теперь сейчасъ-же уходи отсюда, — маменькѣ дурно.

Мужикъ помялся немножко, вздохнулъ, потомъ повернулся и молча удалился.

Катерина Андреевна, опустивъ голову на руки, всхлипывала. André барабанилъ пальцами по столу и съ злобной насмѣшкой глядѣлъ на Марусю.

Она поймала этотъ взглядъ.

— Бабушкинъ воспитанникъ, промолвила она, дрожа всѣмъ тѣломъ, je te repète que tu es un lâche!

— А ты дура, отвѣтилъ братъ.

II.

Бабушка, о которой съ такой горечью упомянула Маруся, уже больше двухъ лѣтъ покоилась въ могилѣ, но память о ней была жива въ семьѣ Обуховыхъ. Про нее разсказывали самые невѣроятные анекдоты, ей приписывались всѣ бѣды, неудачи и напасти.

Дарья Борисовна Обухова приходилась Дмитрію Гаврилычу теткой; она была богатая старая дѣва, взбалмошная, хитрая и властолюбивая до жестокости. Воспитанная отцомъ-эпикурейцемъ и матерью-ханжей и лицемѣркой, не стѣснявшейся, впрочемъ, собственноручно бить по щекамъ горничныхъ — Дарья Борисовна представляла удивительную смѣсь суевѣрія и какого-то закоренѣлаго безбожія. Она боялась тринадцати за столомъ, боялась трехъ свѣчей въ комнатѣ, боялась покойниковъ до того, что разъ купивъ шляпку и встрѣтивъ по дорогѣ похороны, она тутъ-же на улицѣ изорвала въ клочья свою покупку. Поповъ, монаховъ и всякихъ божьихъ людей она презирала отъ всего сердца, а между тѣмъ въ положенные дни ѣздила въ церковь, постилась, говѣла, хвастаясь въ то же время, что на исповѣди она однажды отрѣзала священнику на какой-то вопросъ: «это, батюшка, не твоего ума дѣло». Приживалокъ и воспитанницъ, которыя у ней не переводились, она тиранила безъ мѣры и корила каждымъ кускомъ. Но стоило какой-нибудь изъ нихъ сбѣжать отъ ея благодѣяній, какъ она немедленно отправляла за ней въ погоню. Въ случаѣ поимки, Дарья Борисовна осыпала несчастную цѣлымъ градомъ обвиненій въ черной неблагодарности, низости, развращенности и т. д. Облегчивъ такимъ образомъ душу, она вручала бѣглянкѣ черезъ дворецкаго Филипыча двадцать пять цѣлковыхъ, приговаривая: «пускай убирается на всѣ четыре стороны, по крайней мѣрѣ, не она отъ меня ушла, а я ее прогнала.»

Заѣхавъ какъ-то по дорогѣ въ X*** къ Обуховымъ, она, какъ говорится, ни съ того, ни съ сего, страстно привязалась къ André, тогда девятилѣтнему мальчику, и недолго думая, порѣшила пріобрѣсти его въ собственность. Дмитрій Гаврилычъ, находившійся тогда въ припадкѣ мрачнаго отчаянія по случаю опасности, періодически угрожавшей фамильному склепу обратиться въ хранилище купеческихъ костей — очень обрадовался пріѣзду тетушки. Она заплатила за него долги и немедленно перевезла всю семью на жительство къ себѣ въ имѣніе въ Н скую губернію, и обѣщавъ назначить Дмитрія Гаврилыча единственнымъ наслѣдникомъ — подъ условіемъ, однако, что ни онъ, ни мать не станутъ вмѣшиваться въ воспитаніе André. Въ домѣ, конечно, не преминулъ водвориться адъ. Дарья Борисовна, желавшая привязать мальчика исключительно къ себѣ, всѣми силами стремилась отдалить его отъ семьи, бранила при немъ родителей, не позволяла ему играть съ сестрами, выгоняя ихъ, когда онѣ приходили къ нему, и только, въ видѣ особаго снисхожденія, допускала старшую, Таню, присутствовать при его урокахъ. Бѣдныя дѣвочки, которыхъ бабушка тѣмъ больше ненавидѣла, чѣмъ больше любила André, ютились съ матерью, нянькой и отцомъ въ крошечныхъ комнатахъ, въ мезонинѣ. André съ гувернанткой и учителемъ жилъ на половинѣ бабушки. Катерина Андреевна, по своей робости, скоро совсѣмъ стушевалась. Она боялась Дарьи Борисовны, какъ огня, и только украдкой, у себя въ комнатѣ, плакала, молилась, писала стихи и мечтала, какъ было-бы хорошо, еслибы неизвѣстный родственникъ вдругъ оставилъ ей громадное-громадное наслѣдство, милліоновъ двадцать, напримѣръ. Она бы предстала тогда передъ Дарьей Борисовной, и сказала: «ma tante, rendez moi mon fils je vous pardonne tout le mal que vous m’avez fait», и Дарья Борисовна увидѣла бы, что она, Катерина Андреевна, вовсе не мокрая курица, что у ней тоже есть самолюбіе и т. п.

Дмитрій Гаврилычъ былъ построптивѣе жены и доходилъ даже до открытыхъ возмущеній противъ тетки. Это случалось, когда его сильно одолѣвала тоска. Тогда между нимъ и Дарьей Борисовной происходили, въ присутствіи дѣтей, сцены въ родѣ слѣдующей.

— Ma tante, я получилъ письмо отъ Павла Григорьева, заявлялъ Дмитрій Гаврилычъ.

— Что онъ тебѣ пишетъ, батюшка? спрашивала тетка.

— Пишетъ, что хозяйство плохо, денегъ не посылаемъ. Я думаю съѣздить туда.

— Поѣзжай, батюшка.

— И для дѣтей лучше; я ихъ въ X*** буду воспитывать. Танѣ ужъ четырнадцать лѣтъ, André одиннадцать! пора о нихъ подумать… и къ имѣнію ближе.

— Объ André не безпокойся, безъ тебя воспитаютъ.

— Но я несогласенъ, чтобы посторонніе разлучали отца съ сыномъ и желаю это прекратить.

— Какихъ ты тутъ нашелъ постороннихъ! Это я что-ли? дуракъ ты, что и говоришь это.

— Я хоть и дуракъ, а желаю самъ воспитывать своихъ дѣтей! Будетъ! благодарю васъ! не нужны мнѣ ваши милости…

Начиналась комедія укладыванья сундуковъ. Иногда доходило до отъѣзда. Тогда Дарья Борисовна, въ видѣ raison majeure объявляла, что, если кто тронется изъ дому, она откажетъ имѣніе и все состояніе монастырю. Поднимался крикъ, слезы, вопли… Дѣло обыкновенно кончалось тѣмъ, что Дарья Борисовна обращалась за совѣтомъ къ старику Филипычу.

— Какъ ты думаешь, Филипычъ, сколько ему дать?

— Ничего вы ему не давайте, балуете только.

Послѣ долгихъ совѣщаній и торговли, Дмитрію Гаврилычу давали отступного и онъ отправлялся въ X***, откуда возвращался мѣсяца черезъ два-три желтый, какъ лимонъ, съ мутнымъ взоромъ и укрощеннымъ духомъ; при Дарьѣ Борисовнѣ говорилъ не иначе, какъ шепотомъ, и вообще велъ себя тише воды, ниже травы, пока, по его собственнымъ словамъ, ему не становилось тошно отъ одного ея вида.

Время шло. При André состояли учителя и гувернантки, но, такъ какъ они мѣнялись чуть не каждый мѣсяцъ, то Дарья Борисовна задумала везти своего питомца въ городъ. Ее сильно тянуло въ Петербургъ или, по крайней мѣрѣ, въ Москву, но тащить съ собой всю «ораву»' (этотъ деликатный эпитетъ относился къ остальнымъ членамъ семейства) она считала невозможнымъ и волей-неволей остановилась на X***: — все-же тамъ университетъ, почему-то утѣшала она себя. Устроившись въ X***, Дарья Борисовна бросила жребій — куда отдать André, — въ гимназію или аристократическій пансіонъ. Жребій палъ на пансіонъ. Вскорѣ André на столько эмансипировался, что весь домъ, начиная съ самой бабушки, ходилъ передъ нимъ по стрункѣ. Бабушка срывала сердце на Катеринѣ Андреевнѣ и дѣвочкахъ (Дмитрій Гаврилычъ почти всегда находился въ бѣгахъ). Въ домѣ постоянно кипѣла глухая ожесточенная борьба. Старшая дочь Обуховыхъ, Татьяна, горячая, умная, два раза бѣгала топиться отъ бабушки. Послѣ втораго «спасенія», Таня долго хворала. Оправившись, она повидимому смирилась, но въ одинъ прекрасный день тайкомъ обвѣнчалась съ смертельнымъ врагомъ бабушки, Александромъ Алексѣевичемъ Ширяевымъ. Это былъ вдовецъ лѣтъ сорока, рѣчистый и ловкій господинъ. Онъ приходился Дарьѣ Борисовнѣ кузеномъ, но она это упорно отрицала, называя его разбойникомъ и продажной душой. И вдругъ! такой пассажъ!.. Дарья Борисовна металась по комнатѣ, какъ ураганъ, сжимая кулаки въ безсильной злобѣ. Въ поступкѣ внучки она видѣла только личное оскорбленіе себѣ и не могла постигнуть, чтобъ ее… ее! такъ провели. Ей необходимо было найти виноватаго, наказать его, раздавить, уничтожить. Но главная виновница ускользнула изъ рукъ и гнѣвъ ея, какъ бѣшеная лава, обрушился на головы Дмитрія Гаврилыча и Катерины Андреевны. Она обвиняла ихъ въ мошенничествѣ, дармоѣдствѣ, покушеніи на ея жизнь, соучастіи и потакательствѣ «безстыдной Танькѣ» — и кончила повелѣніемъ сію секунду убираться вонъ изъ ея дому. Обуховы хоть и не «сію секунду», но все-же довольно скоро послѣ знаменательнаго событія переселились въ Покровское, оставивъ Марусю у сестры. Дарья Борисовна и André уѣхали въ Петербургъ. Въ Петербургѣ Дарья Борисовна зажила открыто. André вступилъ въ одно изъ привилегированныхъ учебныхъ заведеній и въ два года надѣлалъ тысячъ на сорокъ долговъ. Бабушка заплатила, но затѣмъ въ свою очередь приподнесла внуку сюрпризъ, увлекшись финансовымъ предпріятіемъ какого-то заѣзжаго итальянскаго графа. Графъ основалъ акціонерное общество, долженствовавшее въ самое короткое время обратить всѣхъ пайщиковъ въ милліонеровъ. Дарья Борисовна вложила въ это дѣло все, что оставалось отъ ея разстроеннаго состоянія. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ графъ внезапно скрылся, обобравъ своихъ довѣрчивыхъ компаніоновъ, въ томъ числѣ и ее. Ходившіе еще до того слухи о сомнительности его графства подтвердились. Дарья Борисовна не выдержала. Какъ на грѣхъ въ это-же время кто-то умеръ въ домѣ, гдѣ она жила. Она слегла и черезъ недѣлю скончалась, окруженная попами, монахами и монашенками, которыхъ, по настоятельному ея требованію, доставила ей еще привезенная изъ X*** приживалка. Умирая, она не сводила глазъ съ лица André, лепеча коснѣющимъ языкомъ — «прости меня, Андрюша».

Имѣнія Дарьи Борисовны не хватило на покрытіе ея долговъ. André послѣ ея смерти еще нѣкоторое время мелькалъ въ Петербургѣ, но, попавшись въ неблаговидной исторіи съ подложнымъ векселемъ, вернулся къ роднымъ пенатамъ, въ Покровское. Больше всего, конечно, досталось отъ него родителямъ. На первыхъ порахъ, онъ просто навелъ на нихъ паническій ужасъ. Они трепетали при одномъ его появленіи. Съ пріѣздомъ Маруси, окончившей гимназію, положеніе дѣлъ нѣсколько измѣнилось. Ея появленіе всѣхъ оживило, точно солнечный лучъ проскользнулъ въ щель темнаго заплесновѣлаго подвала. Маруся была очень хороша собой. Золотистые волосы, падавшіе мягкими прядями на чистый высокій лобъ, оттѣненный бархатными, словно кистью проведенными, бровями и темные задумчивые глаза придавали ея лицу сходство съ кроткой мадонной Карло Дольче. Эта стройная, цвѣтущая дѣвушка, казалось, говорила окружающимъ: «пожалуйста, берите мои силы, у меня ихъ такъ много, такъ много, вѣдь мнѣ только семнадцать лѣтъ».

И окружающіе не заставили себя просить. Все, впрочемъ, совершилось какъ-то само собой. Маруся незамѣтно сдѣлалась хозяйкой, отвѣтственнымъ лицомъ. Мать донимала ее слезами, отецъ грандіозными проектами, которые лопались одинъ за другимъ, послѣ чего слѣдовало негодованіе на судьбу, коварство людей и попытки на самоубійство. Но больше всего страдала Маруся отъ André. Ея молодую, честную душу возмущало полное бездѣйствіе брата, его цинизмъ и холодная злоба ко всему и ко всѣмъ.

III.

Маруся забраласъ въ густую сиреневую бесѣдку и приладивъ пяльцы къ старому, размытому дождями, столу, усѣлась вышивать. Но работа шла вяло. Дѣвушка поминутно задумывалась и глубоко вздыхала. Она перебирала въ умѣ сегодняшнее утро, и много такихъ дней, вечеровъ и утръ воскресало въ ея памяти. Съ тѣхъ поръ, какъ она начала себя сознавать, она только и видѣла вокругъ, что безалаберную суету, безпомощность матери, фанфаронство отца. И всѣ-то у нихъ всегда злятся. Папа на маму, мама на покойную бабушку, André на всѣхъ. Только Таня одна не такая. Она какая-то особенная, тоже печальная, но не злая…

На террасу павильона, который занимали дачники, вышелъ молодой человѣкъ въ легкой шелковой парѣ, улегся на кушетку и сталъ читать. Маруся посмотрѣла на него изъ-за пышныхъ вѣтокъ сирени, почти закрывавшихъ входъ въ бесѣдку. Онъ былъ ни красивъ, ни дуренъ — спокойное лицо, русые волосы надъ широкимъ бѣлымъ лбомъ, темная бородка… «Небось, ему не такъ живется, какъ намъ», замѣтила про себя дѣвушка… Пожилая, полная дама тоже вышла на террасу.

— Гриша, сказала она, слегка шепелявя, надѣнь шляпу, у тебя голова заболитъ, и она подала ему соломенную шляпу.

— Какъ она о немъ заботится, подумала Маруся. André бы сейчасъ сказалъ — grande dame изъ дьяконскихъ дочерей, мѣщанскія нѣжности… точно дворянская грубость лучше… И Марусѣ невольно вспомнились такъ надоѣдавшія ей въ дѣтствѣ разсужденія о знатности и древности рода Обуховыхъ, о томъ, что благородство, храбрость, великодушіе составляютъ неотъемлемую привилегію «чистой крови», и если встрѣчаются иногда у людей обыкновенной породы, то лишь въ видѣ исключенія, принося этимъ «braves gens» гораздо больше вреда, чѣмъ пользы. Отецъ ея, впрочемъ, называлъ этихъ «braves gens» въ минуты откровенности «cette canaille», хотя не брезгалъ занимать у нихъ деньги. Вся эта путаница по неволѣ отражалась на дѣтяхъ.

Таня, изъ ненависти къ Дарьѣ Борисовнѣ, по цѣлымъ часамъ не устававшей перечислять генеалогическія и геральдическія подробности. соединяющія Обуховыхъ съ разными знатными фамиліями, — еще ребенкомъ рѣшила, что все это «бабушкины глупости». Чуткая, способная и — какъ это иногда бываетъ съ заброшенными дѣтьми — очень рано развившаяся, Таня имѣла большое вліяніе на младшую сестру, которая любила ее до обожанія. Въ глазахъ Маруси не было существа выше, прекраснѣе Тани. Разставшись съ ней, по окончаніи гимназіи, она сильно тосковала. Особенно томило ее одиночество, когда въ домѣ приключилась «экстраординарная исторія». Хоть бы Таня была тутъ — думала она грустно.

И теперь, глядя на «дачниковъ», мирно сидѣвшихъ другъ подлѣ друга, Маруся готова была заплакать, отчего сестра такъ долго не ѣдетъ. «Ужъ поскорѣй-бы», твердила она, и какъ-бы въ отвѣтъ на ея призывъ за мостикомъ вдругъ послышались звуки колокольчиковъ. Маруся вскочила и со всѣхъ ногъ бросилась бѣжать. Звуки разомъ стихли, точно дразня дѣвушку, и сейчасъ-же опять торопливо задребезжали въ чистомъ воздухѣ. Маруся, не переводя духу, неслась черезъ пни и муравьиныя кочки и радостно вскрикнула, завидѣвъ въ облакѣ пыли тарантасъ, который тащили долгогривыя, долгохвостыя, почтенныя клячи, ѣхавшіе узнали Марусю, закричали что-то невнятное замахали платками. Ямщикъ подобралъ возжи, стегнулъ клячъ и поровнялся съ Марусей. Изъ тарантаса выпрыгнула дама, вылѣзъ солидный господинъ и высадилъ хорошенькую дѣвочку лѣтъ четырехъ; бѣлокуренькій блѣдный гимназистикъ въ сѣрой курткѣ и кепи соскочилъ самъ. Посыпался цѣлый градъ поцѣлуевъ. Маруся поочереди тискала въ своихъ объятіяхъ то сестру, то дѣтей, — beau frère’у она наскоро подставила щеку, — повторяя: умницы, милые, дорогіе, вотъ умницы! Всѣ направились пѣшкомъ къ дому. Александръ Алексѣевичъ съ дѣтьми побѣжалъ впередъ: сестры остались позади. Онѣ были похожи другъ на друга, хотя черты старшей не отличались такой спокойной правильностью, какъ у Маруси. Она была выше ростомъ, тоньше, черноволосая, блѣдная… Что-то особенное, свое, сказывалось въ изящномъ, нѣсколько высокомѣрномъ складѣ ея рта, въ озабоченномъ, то загорающемся, то меркнущемъ взглядѣ. Она была хороша той особенной духовной красотой, которую придаетъ лицу долгое, затаенное страданіе.

— Ну, что тутъ у васъ, по прежнему? спросила она.

— Хуже прежняго гораздо, со вздохомъ промолвила Маруся. Что у насъ сегодня было! Ужъ я тебя ждала, ждала. Есть у тебя деньги, Таня?

— Есть.

— Слава Богу! потому что… и она передала исторію съ плотникомъ.

Татьяна выслушала исторію.

— Плотнику мы отдадимъ сегодня-же, сказала она, но вотъ что Маруся, я привезла съ собой триста рублей, которые еле-еле накопила за зиму переводами. Если папа узнаетъ, что у меня столько денегъ — ихъ въ недѣлю не станетъ. Пойдутъ всякія затѣи, гости (Маруся одобрительно кивнула головой), а когда понадобится на дѣло, негдѣ будетъ взять. Самое лучшее не говорить, что у меня есть свои деньги. Скажи, что для плотника я взяла у Александра Алексѣевича. Хоть лѣто проживемъ спокойно. Да?

— Конечно! только знаешь, Таня, мнѣ какъ-то жалко обманывать папу. Онъ такой несчастный! всякій пустякъ его тѣшитъ.

Татьяна пожала плечами.

— Развѣ я это для себя! для него же. Вспомни, что было прошлую осень. Бѣдная мама всѣ глаза выплакала. Ну, а братъ какъ? прибавила она, помолчавъ.

Маруся махнула рукой.

— Лучше не спрашивай. Пьетъ, злится, ругается, а то вдругъ замолчитъ — слова отъ него не добьешься, только глядитъ изъ-подлобья, точно собирается кого зарѣзать.

Сестры подошли къ дому.

Мать выбѣжала имъ на встрѣчу, спотыкаясь и путаясь въ своемъ длинномъ шлейфѣ. Явились Дмитрій Гавриловичъ и André. Опять раздались поцѣлуи. Татьяна, пожелавшая отдохнуть съ дороги ушла на верхъ, Маруся завладѣла дѣтьми, а Александръ Алексѣевичъ усѣлся на широкія ступеньки крыльца и снисходительно вступилъ въ бесѣду съ тестемъ и тещей.

IV.

Всѣ, кромѣ дѣтей, убѣжавшихъ въ паркъ, сошлись опять на балконѣ за чаемъ. Дмитрій Гаврилычъ нѣсколько разъ поцѣловалъ Татьяну въ лобъ и подобострастно пододвинулъ зятю свое глубокое, мягкое кресло.

Александръ Алексѣевичъ Ширяевъ былъ человѣкъ лѣтъ сорока пяти, небольшаго роста, широкоплечій, съ откинутой назадъ, лысѣющей головой и умнымъ, смѣлымъ, почти нахальнымъ лицомъ. Онъ глубоко презиралъ родныхъ жены и обращался съ ними свысока, что ему не мѣшало, въ видахъ экономіи, каждое лѣто отправлять семейство въ Покровское. Въ юности онъ нѣсколько будировалъ и фрондировалъ, но, поступивъ на службу по учебному вѣдомству, обнаружилъ удивительно тонкую способность примѣняться ко всякаго рода вѣяніямъ: бывалъ, по обстоятельствамъ, и либераломъ, всегда, впрочемъ, умѣреннымъ, и народникомъ, и славянофиломъ, и охранителемъ. Въ настоящее время, Александръ Алексѣевичъ служилъ въ какомъ-то крупномъ акціонерномъ обществѣ, состоялъ кромѣ того усерднымъ сотрудникомъ одной большой X—ской газеты неуловимаго направленія.

Старики Обуховы его замѣтно побаивались. André терпѣть его не могъ и не упускалъ случая вонзить въ него свое жало.

— А хорошо у васъ тутъ на чистомъ воздухѣ, еслибы не страхъ, что ваши хоромы обрушатся и погребутъ подъ своими развалинами недостойныхъ потомковъ знаменитыхъ предковъ, произнесъ Александръ Алексѣичъ, намазывая на хлѣбъ желтое масло.

— Поэтому, вѣроятно, вы оставляете здѣсь только жену и дѣтей, выбирая для собственной особы болѣе безопасное мѣстопребываніе, замѣтилъ André, котораго бѣсилъ равнодушный видъ dean frere’а.

— Не считаю возможнымъ состязаться съ вами въ остроуміи, отвѣтилъ Александръ Алексѣевичъ.

— Ну-съ, какъ вы тутъ живете-можете? Дачи сдали? обратился онъ къ Катеринѣ Андреевнѣ.

Она вздохнула. — Только павильонъ; флигель наняла было какая-то дама и задатокъ дала, да вотъ до сихъ поръ не переѣзжаетъ.

— Такъ! кто-же у васъ въ павильонѣ?

— Мартынова какая-то, вдова съ сыномъ. Кажется, со средствами люди, только дикари страшные, отрапортовала Катерина Андреевна.

— Мартынова… Софья Петровна, произнесъ, какъ бы припоминая, Александръ Алексѣичъ, слышалъ… Старика я даже знавалъ, — очень умный человѣкъ былъ. Она съ придурью, но сыну, говорятъ, дала хорошее воспитаніе. Совсѣмъ молодой человѣкъ, а ужъ магистръ. Книга его въ прошломъ году надѣлала шуму. Да ты вѣдь ихъ знаешь, спросилъ онъ жену.

— Очень мало, отозвалась Татьяна. Я ихъ встрѣчала прежде у Вальховскихъ — они родственники. Сынъ какой-то нелюдимъ… а мать! только и слышно: мой Гриша, ахъ мой Гриша!..

— Посмотрите, какъ Маруся слушаетъ, прервалъ André, пари держу, что она ужъ влюбилась въ интереснаго дачника.

Всѣ засмѣялись. Маруся вспыхнула.

— Вотъ и неправда, сказала она, совсѣмъ не влюбилась. Это только твои петербургскія барышни влюблялись въ тебя съ перваго взгляда.

— А скажите, пожалуйста, что это у васъ за судьбище съ любимовскимъ арендаторомъ, перебилъ Марусю Александръ Алексѣевичъ и строго посмотрѣлъ на тестя.

Маруся и мать опустили глаза, а Дмитрій Гаврилычъ какъ-то неловко заерзалъ на стулѣ.

— Вамъ кто-же сказалъ? спросилъ онъ вмѣсто отвѣта.

— Да всѣ объ этомъ говорятъ, никуда показаться нельзя — тетки, кузины, oncle Ширяевъ.

André вдругъ ударилъ ложкой по столу.

— Oncle Ширяевъ, воскликнулъ онъ, нашли кѣмъ стращать! Ну я, я виноватъ! прогулялся съ пьяну въ одномъ бѣльѣ передъ арендаторшей и обругалъ ее, когда она завизжала — mein Karl. Нѣмцы вломились въ амбицію и, чортъ ихъ знаетъ, можетъ они правы, — но ужъ во всякомъ случаѣ не oncele’ю Ширяеву меня стыдить. Добродѣтель какая выискалась, подумаешь! Чужія имѣнья закладывалъ, якобы свои собственныя, изъ полка выгнали par ce qu’il aidait la fortune dans les cartes! вотъ онъ съ горя принялся за добродѣтель, да за халдейскіе языки! Всю жизнь былъ благороднымъ россійскимъ дворяниномъ, собаку черезъ «ять» писалъ и вдругъ, не угодно-ли, клинообразныя надписи сталъ разбирать!.. А вы, небось, гордитесь такимъ родствомъ? шутка-ли — его пре-вос-хо-ди-тель-ство, oncle Ширяевъ!.. передразнилъ André. Такъ вотъ что я вамъ доложу! ужъ лучше бы вы гордились родствомъ со мной. Я пьяница, дрянь, отпѣтый человѣкъ, а все же не такой бездушный развратникъ, какъ вашъ oncle…

— André, перестань, ну чего ты, останавливала его старшая сестра.

— Нѣтъ, постой, возразилъ онъ, все болѣе раздражаясь, у меня противъ твоего супруга давно накипѣло. Онъ вѣдь меня презираетъ, а передъ oncle’мъ и его дражайшей половиной мелкимъ бѣсомъ разсыпается. Такъ плевать мнѣ на его презрѣніе. Каковъ я ни на есть, а вотъ не стану лизать ручекъ у ma tante Ширяевъ, этой старой ханжи. Благотворительница! подъ свѣтлый праздникъ размѣняетъ три рубля на мѣдные гроши и раздаетъ нищимъ, а у родной дочери жениха себѣ въ любовники отбила… André разсмѣялся сухимъ, желчнымъ смѣхомъ.

— Позвольте вамъ замѣтить, Андрей Дмитріевичъ, что я съ вами разговаривать не желаю, такъ какъ вашимъ языкомъ не владѣю, а иного вы не понимаете! произнесъ весь блѣдный Александръ Алексѣевичъ. Прекрасная семейка, добавилъ онъ, ни къ кому въ частности не обращаясь, и ушелъ въ паркъ къ дѣтямъ.

Всѣ сидѣли, понуривъ головы, André пронзительно насвистывалъ и барабанилъ пальцами по столу. У Маруси текли по щекамъ слезы.

— Хорошій мы пріемъ тебѣ, устроили, Таня, прошептала она, обнимая сестру.

Татьяна, смотрѣвшая до тѣхъ поръ куда-то въ сторону, перевела свой усталый взглядъ на заплаканное личико Маруси, — и сколько грусти было въ ея красивыхъ темныхъ глазахъ, когда, не находя словъ, — она прижала къ себѣ головку дѣвушки и стала ее гладить своей тонкой, нѣжной рукой.

— Les soenrs modèles, воскликнулъ André. Сознаюсь, что недостоинъ созерцать такую умилительную картину и потому удаляюсь въ болѣе для меня подходящее мѣсто, сирѣчь — въ кабакъ. Votre valet! и, повернувшись на каблукахъ, онъ убѣжалъ.

V.

Было ужъ довольно поздно. Жара начинала спадать. Татьяна сидѣла наверху, въ библіотекѣ — большой комнатѣ, уставленной шкафами съ разбитыми стеклами. Шкафы были на половину пусты, но судя по остававшимся тамъ книгамъ, они когда-то заключали богатую и разнообразную библіотеку. Теперь здѣсь царило то же запустѣніе, что во всемъ домѣ. Дорогія гравюры, засиженныя мухами, занесенныя слоемъ пыли, валялись въ безпорядкѣ, и широкія, тонкія паутины, освѣщенныя солнцемъ, тихо покачивались надъ ними, точно золотое кружево. Татьяна сѣла на подоконникъ и распахнула окно. Струя теплаго ароматнаго воздуха ворвалась въ унылую комнату, сладкій запахъ сирени и ландышей захватилъ грудь молодой женщины.

«Какъ запущенъ паркъ, подумала она, и церковь какая старая, точно она вросла въ землю. А тамъ… цѣлое поле голыхъ пней — это березовую рощу снесли… прошлое лѣто она еще стояла»…

— Таня, ты здѣсь, послышался голосъ Александра Алексѣевича.

— Здѣсь.

Онъ вошелъ, поискалъ глазами стула, и не найдя его, сѣлъ на подоконникъ рядомъ съ женой. Та отодвинулась. Александръ Алексѣевичъ замѣтилъ это движеніе и сдѣлалъ неопредѣленную гримасу губами и носомъ.

— Я боюсь, началъ онъ, что тебѣ невозможно будетъ тутъ остаться послѣ сегодняшней выходки твоего милаго братца. По крайней мѣрѣ, я бы не желалъ оставлять васъ въ этомъ сумашедшемъ домѣ.

Татьяна отлично знала, что Александръ Алексѣевичъ не думаетъ того, что говоритъ, а говоритъ такъ для самоуслажденія. И Александръ Алексѣевичъ зналъ, что жена его понимаетъ, и это его особенно злило и особенно подмывало сказать ей что-нибудь непріятное.

— Что-жъ ты молчишь? вѣдь это прежде всего касается тебя, произнесъ онъ уже съ нѣкоторой досадой.

— Мнѣ все равно, отвѣтила она, могу тутъ остаться, могу въ городъ вернуться… какъ хочешь.

— Какая ангельская кротость, возразилъ мужъ.

Жена промолчала.

— Въ такомъ случаѣ собирайся, мы сегодня ѣдемъ назадъ, сказалъ онъ.

— Хорошо.

Александръ Алексѣевичъ струсилъ.

— Но ты должна знать, что эта проклятая поѣздка стоила пропасть денегъ, замѣтилъ онъ, это разстраиваетъ всѣ мои планы. Нанять кое-какую дачу я не могу. Это меня сейчасъ же уропитъ въ просвѣщенныхъ глазахъ нашихъ коммерціи совѣтниковъ. Придется прожить лѣто въ городѣ.

— Ну что-жъ?

— Ничего, только дѣтей жалко. Коля ужасно блѣденъ; эта гимназія его въ одинъ годъ свернула.

Александръ Алексѣевичъ попалъ мѣтко. Коля былъ его сынъ отъ перваго брака. Когда онъ женился на Татьянѣ, мальчику было ужъ пять лѣтъ. Это былъ хилый, слабый, нервный ребенокъ. Она страстно къ нему привязалась, и мальчикъ платилъ ей тѣмъ-же.

— О чемъ-же тогда разговаривать, промолвила она, мы останемся здѣсь.

Александръ Алексѣевичъ вздохнулъ съ видимымъ облгченіемъ и перешелъ въ нѣжный тонъ.

— Пожалуй, это будетъ благоразумнѣе, согласился онъ. Только ты, ради Бога, Таня, не волнуйся и не принимай къ сердцу здѣшнихъ безобразій. Ихъ вѣдь не исправишь. Держись въ сторонѣ, благо мѣста много. Постарайся отдохнуть и вернуться ко мнѣ здоровой, славной женкой. Хорошенькая ты и теперь, только злая, какъ оса. Ты вѣдь подобрѣешь, а?

Онъ обнялъ ее и поцѣловалъ въ шею. Она приняла ласку мужа совершенно равнодушно, какъ нѣчто неизбѣжное.

— Осенью, если мои разсчеты оправдаются, — а они должны оправдаться — меня выберутъ въ директоры и тогда, братъ, мы съ тобой не такъ заживемъ, заключилъ Александръ Алексѣевичъ.

Татьяна и эту вѣсть приняла равнодушно. Ей въ сущности хотѣлось только одного, — чтобы мужъ поскорѣй уѣхалъ.

Онъ словно угадалъ ея желаніе.

— Пойдемъ къ дѣтямъ, предложилъ онъ. Я думаю еще сегодня вечеромъ убраться отсюда.

VI.

Дѣти сидѣли съ Марусей на круглой лужайкѣ въ концѣ липовой аллеи. Маруся плела вѣнокъ изъ колокольчиковъ и розовой кашки, а дѣти подавали ей цвѣты, цѣлымъ ворохомъ разсыпанные на ея колѣняхъ. Дѣвочка, черноглазая, румяная говорунья, подбѣжала къ отцу и повисла у него на шеѣ. Она была похожа на него и онъ ее очень любилъ.

— Что, Катя, напрыгалась? спросилъ онъ, сажая ее къ себѣ на плечо.

— Папочка, меня комары закусали, пожаловалась дѣвчурка.

— Ахъ, они разбойники! вотъ мы ихъ сейчасъ дымомъ прогонимъ, костеръ разведемъ. Коля, набери-ка хворосту, да сухихъ листьевъ.

Коля нехотя поднялся. Онъ замѣтилъ, что мать разстроена, но при отцѣ не хотѣлъ ее разспрашивать. Притащивъ сухихъ сучьевъ и листьевъ, онъ дальнѣйшаго участія въ разведеніи костра не принялъ, а подошелъ къ матери и шепнулъ — мама, ты плакала?

— Нѣтъ, съ чего ты это взялъ?

— Ужъ я по глазамъ вижу, что плакала.

— Право же нѣтъ, сказала она, просто у меня голова болитъ съ дороги. Не думай, пожалуйста, ни о чемъ непріятномъ. Бѣгай побольше, да отдыхай. Какой ты у меня худой, она погладила его по щекѣ. Нравится тебѣ здѣсь, Коля?

— Да, тутъ хорошо. И знаешь, мама, мы ужъ съ здѣшнимъ дачникомъ познакомились.