Блага жизни (Шеллер-Михайлов) — ДО

I.

Ненастный апрѣльскій день съ туманомъ, дождемъ и снѣгомъ клонился къ вечеру. Ничто не напоминало о наступленіи весны, и казалось, что стоитъ глухая, суровая осень. Петербургъ былъ окутанъ, какъ траурнымъ покрываломъ, сырою мглой. Длинныя, похожія на узкіе коридоры, улицы, высокіе каменные дома, пѣшеходы и проѣзжающіе, все тонуло въ этой мглѣ. Люди шли торопливо, ежась и кутаясь, и быстро исчезали въ ней, какъ тѣни, спѣша укрыться куда-нибудь подъ кровлю отъ этой до костей пронизывающей холодомъ сырости. Двое прохожихъ, встрѣтясь въ эту пору у воротъ одного изъ пятиэтажныхъ домовъ на Вознесенскомъ проспектѣ, остановились на минуту и обмѣнялись короткими фразами.

— Ты куда? — спросилъ одинъ изъ нихъ, высокій, плотный и косматый господинъ въ старомодной камлотовой шинели.

Такія шинели носили прежде по преимуществу доктора, учителя, да католическіе и протестантскіе священники.

— Къ доктору. Горе у насъ. Настя заболѣла, — отвѣтилъ другой, маленькій, худенькій и невзрачный человѣчекъ, въ довольно легкомъ пальто, съ поднятымъ до ушей воротникомъ.

— Что-нибудь серьезное? — угрюмо проговорилъ первый и ворчливо добавилъ: — Охъ, ужъ эта дѣтвора. Только обзаведись ею…

И, перебивая себя, снова съ видимой тревогой спросилъ:

— Но не опасно больна!

— Не знаю… Горитъ, мечется. Что докторъ скажетъ…

— А деньги? — отрывисто спросилъ господинъ въ шинели.

— Добылъ… перехватилъ… это пустяки… — уклончиво отвѣтилъ маленькій человѣчекъ и торопливо перемѣнилъ разговоръ: — А ты, Устиновъ, къ намъ?

— Нѣтъ… Заверну на-дняхъ… завтра, что ли…

— Хорошо, хорошо… Приходи…

Они поспѣшно простились и пошли каждый своей дорогой въ разныя стороны. Черезъ минуту высокій господинъ что-то вспомнилъ, раздумчиво качая головой, и обернулся, крикнувъ:

— Зубковъ! Иванъ Николаевичъ!

Но маленькій господинъ уже исчезъ, затерявшись въ толпѣ. Устиновъ поискалъ его глазами и, наконецъ, махнувъ рукой, ворча что-то себѣ подъ носъ, пошелъ дальше.

Зубковъ въ это время былъ уже далеко, сѣменя ногами и глядя впередъ немного растерянными глазами. Его худощавое, пожелтившее, какъ бы выцвѣтшее и вылинявшее, лицо выражало озабоченность и тревогу. Болѣзнь дочери, недостатокъ денегъ, забота найти доктора; опасенія за новыя тревоги для жены, все. это охватывало все его существо. Тѣмъ, не менѣе, проходя мимо табачныхъ, галантерейныхъ и перчаточныхъ магазиновъ, онъ случайно замѣтилъ въ двухъ-трехъ окнахъ крупныя надписи: «Розыгрышъ 2-го мая», и, мало-по-малу, его мысль перешла на эту лотерею, разыгрывающуюся 2-го мая. «Вотъ выиграть бы первый выигрышъ — на десять тысячъ серебра. Шутка! Можно бы купить домикъ на Петербургской сторонѣ тысячъ въ пять, въ двѣ-три квартирки. Одну занять самому, другія отдать. Пять тысячъ превратить бы въ процентныя бумаги… Онѣ могли бы давать рублей триста въ годъ. Немного это, но все же тянуть можно при готовой квартирѣ, и притомъ онъ продолжалъ бы давать уроки. Отъ уроковъ онъ не отказывался бы, пока есть силы. Коптить даромъ неба не сталъ бы. А домишко имѣть хорошо — всегда есть свой уголъ. Тоже садъ при домѣ — было бы гдѣ дѣтямъ играть, дышать воздухомъ, рыться въ грядкахъ». Для здоровья это первое дѣло. Онъ начиналъ улыбаться нѣсколько странною улыбкою. Въ ней было что-то блаженное и что-то жалкое, точно онъ былъ готовъ засмѣяться и тотчасъ же расплакаться. Отъ этихъ мыслей о выигрышѣ серебра на десять тысячъ, не имѣя билета на лотерею, онъ перешелъ къ воспоминаніямъ о какомъ-то домикѣ въ глухой провинціи, гдѣ онъ жилъ когда-то съ женой и дѣтьми, — хорошо жилъ, тихо, мирно, уютно. Онъ никого не трогалъ, и его не трогали. И вдругъ ему пришлось разстаться съ этимъ домикомъ, разстаться съ учительскимъ мѣстомъ, перенести цѣлый рядъ мелкихъ непріятностей. Его точно волной въ бурю захлеснуло, и когда онъ справился съ нею — онъ увидалъ себя уже далеко отъ мирнаго уголка… Ему представилось, что если похлопотать хорошенько, то его вернутъ на старое мѣсто. Недоразумѣніе вызвало его отставку. Впутали его къ какую-то исторію, недоброжелатели приписали ему зловредныя идеи, слѣдствіе показало его чистоту, такъ какъ какія же могутъ быть зловредныя идеи у него, вѣчнаго младенца, протягивающаго объятія ко всѣмъ, учившаго и другихъ тому же? Правда, онъ все же потерялъ свое учительское мѣсто, но вѣдь только по недоразумѣнію. Надо разъяснить это, наконецъ: пойти прямо къ высшему начальству, попросить аудіенціи и съ честной откровенностью изложить свое положеніе. Главное — честная откровенность. Высшій начальникъ тоже человѣкъ, — онъ пойметъ все и вернетъ его на прежнее мѣсто. И давно бы вернулъ, если бы не эта нерѣшительность его, Зубкова. Сколько лѣтъ вотъ онъ все собирается изложить всѣ обстоятельства дѣла съ честной откровенностью.

— Нѣтъ, нѣтъ, надо это кончить! — проговорилъ онъ вслухъ. — Подъ лежачій камень и вода не течетъ…

Кто-то изъ прохожихъ искоса осмотрѣлъ, его съ головы до ногъ и пожалъ плечами. Онъ улыбался своею особенною улыбкою, и продолжалъ мечтать. Дѣти-то будутъ какъ рады! Настя, правда, почти не помнитъ ихъ житья тамъ, въ деревянномъ домикѣ съ садомъ и огородомъ на краю городка, но его сынъ, его Ваня, часто скучаетъ по этомъ мирномъ уголкѣ. Горы зимой дѣлалъ онъ въ саду, катокъ себѣ устраивалъ. Всѣ сосѣдніе мальчуганы къ нимъ сбѣгались. Гимназистовъ, бывало, не отгонишь отъ ихъ сада. «Мухи къ меду слетѣлись!» подшучивалъ онъ, бывало, надъ ними. Лѣтомъ рыбу, бывало, удили въ рѣчонкѣ тутъ же около дома. Бывало, мать выйдетъ, кричитъ: «Рыболовы, завтракъ готовъ». А они ей: «А мы на обѣдъ рыбы наловили».. Хорошо жилось мальчугану. Вотъ-то будетъ онъ. радъ, вернувшись туда. Здѣсь они всѣ затерялись совсѣмъ, точно въ лѣсу, одни среди многолюдства. Говорятъ: «на людяхъ и смерть красна». Нѣтъ, не легко умирать съ голоду среди людей и знать, что никто не поможетъ. Тамъ не то, тамъ они знали всѣхъ, и всѣ ихъ знали, всѣ любовались ихъ домикомъ, ихъ житьемъ-бытьемъ, привѣтливо улыбались имъ; и они также привѣтливо смотрѣли на окружающихъ. Потомъ, правда, и тамъ всѣ стали ихъ бояться, какъ зачумленныхъ. Времена такія, всѣ чуть что случилось — и въ подворотню.

Кто-то толкнулъ Зубкова въ бокъ, онъ въ смущеніи сталъ извиняться, но толкнувшій его прохожій былъ уже далеко, успѣлъ тоже затеряться въ толпѣ. Зубковъ уже снова шелъ дальше и опять улыбался той же характерной улыбкой душевнаго блаженства и душевной боли. Вотъ толкнулъ онъ кого-то, кто-то его толкнулъ, и оба затерялись въ толпѣ. Такъ и все въ жизни. Столкнули его съ мѣста, и затерялся онъ. Никто и не знаетъ, гдѣ онъ, почему онъ пропалъ, ради чего затерялся. Разсказать все высшему начальству съ честною откровенностью — удивится. Право, удивится. Какъ это такъ можетъ затеряться человѣкъ, ради того, что его случайно, по простому недоразумѣнію, столкнули съ проторенной дороги. А оно такъ понятно, особенно здѣсь, въ Петербургѣ. Гдѣ его здѣсь найдешь? Забился куда-то на второй дворъ въ пятый этажъ. До квартиры не скоро доберешься. Найдешь не скоро. Найдетъ ли его докторъ? Надо объяснить будетъ поточнѣе, если онъ не можетъ ѣхать тотчасъ съ нимъ, съ Зубковымъ. Бѣда, если не найдетъ. Каждая минута дорога. Настя горитъ и мечется. Хилая она стала. Вотъ также метались и двѣ младшія его дѣвочки — и умерли. У него навернулись на глаза крупныя слезы. И могилки ихъ теперь занесены снѣгомъ, сгніютъ кресты на могилкахъ, и онѣ затеряются тоже…

— Бѣдныя дѣтишки! Бѣдныя дѣтишки! — громко проговорилъ онъ.

— Куда прикажете? — спросилъ его извозчикъ, услыхавъ, что баринъ что-то говоритъ.

Зубковъ оглянулся и смутился.

— Торговую улицу, вотъ, ищу, братецъ, — сконфуженно проговорилъ онъ, растерянно оглядываясь по сторонамъ.

— Вотъ тугъ! — указалъ извозчикъ рукою, подозрительно смотря на улыбающагося сквозь слезы Зубкова, какъ на помѣшаннаго.

— Да, да, вижу, голубчикъ, вижу, — сказалъ Зубковъ и пошелъ, прибавивъ шагу.

Онъ немного нахмурилъ брови, сердись на себя, на свою привычку мечтать и говорить вслухъ на дорогѣ. Прежде этого не было. Мечтать онъ любилъ всегда. Кто же не мечтаетъ? Но прежде онъ не говорилъ вслухъ самъ съ собою. И то сказать, въ провинціи, бывало, по улицѣ идетъ, всѣ знакомые, всѣ кланяются, всѣ перекидываются двумя-тремя словами, а здѣсь — одинъ онъ, какъ въ лѣсу, слова не съ кѣмъ сказать, ну, вотъ и забудешься, заговоришь самъ съ собою. Это такъ просто, такъ просто! Тоже нужда, тяжелое положеніе, страхъ за будущее пришибли. Нервы проявились. Какъ поднять Ваню и Настю? Одна эта мысль чего стоитъ! Жена тоже извелась. Молчитъ она, а извелась. Развѣ онъ не видитъ? Не слѣпой. Большимъ младенцемъ его зовутъ, а горе чужое онъ сразу видитъ. А у нея горе, много горя… Святая она женщина. И куда крѣпче она, чѣмъ онъ. Подметокъ ея онъ не стоитъ. Онъ надломился, а она — взводится, а не надломилась. Вотъ и теперь, каково ей: не знаетъ она, добылъ ли онъ денегъ для приглашенія доктора; терзаетъ это ее, а не вздохнетъ, не проронитъ слова жалобы, чтобы другіе ничего не знали, чтобы сынишку не встревожить. Всегда такою была. Ахъ, скорѣй бы найти квартиру доктора и домой, успокоить жену, утѣшить. Деньги добылъ, докторъ придетъ, все обойдется…

Онъ прибавилъ шагу, мысленно переносясь въ свою квартиру, гдѣ его нетерпѣливо ждала жена у постели больной дочери…

Въ этой квартирѣ, состоящей изъ двухъ небольшихъ низенькихъ комнатъ и кухни, отдѣленной отъ прихожей перегородкою со стеклами, въ первой комнатѣ за раскрытымъ ломбернымъ столомъ сидѣла на старинномъ обитомъ потрескавшеюся клеенкою диванѣ пожилая женщина и раскладывала гранъ-пасьянсъ. Высокая, довольно полная, съ обрюзглымъ лицомъ, хранившимъ слѣды былой, нѣсколько рѣзкой красоты, съ сѣдыми прядями сухихъ волосъ, выбивавшихся безпорядочно изъ-подъ старомоднаго чепца, она производила впечатлѣніе старой барыни-помѣщицы, привыкшей властвовать и приказывать, нѣсколько суровой и жесткой. Передъ ней на кончикѣ стула сидѣла женщина невысокаго роста, худощавая, желтая, съ жиденькими волосами, свернутыми въ колечки на вискахъ и въ узелокъ на затылкѣ, съ типичнымъ выраженіемъ лица приживалки, торопившейся соглашаться со всѣмъ, что даже еще не успѣли высказать другіе.

— И давно это у васъ Настенька захворала, — подобострастно спрашивала она пѣвучимъ голосомъ у старой барыни.

— Съ утра горитъ, — отвѣтила старуха, неторопливо и сосредоточенно раскладывая карты. — Что-жъ мудренаго, если и перемрутъ всѣ въ этомъ проклятомъ петербургскомъ болотѣ!. Здѣсь вѣдь не то, что у насъ, въ Захолустномъ: тамъ зима, такъ зима, а лѣто, такъ лѣто, а здѣсь въ декабрѣ дождя жди, а лѣтомъ печи топи.

— Что и говорить: климатъ! — вздохнула приживалка, развода руками. — Истинно, климатъ!

Старуха пожала презрительно плечами.

— Гдѣ же тутъ здоровьемъ-то запастись? Двоихъ дѣтей схоронили ужъ. Мало. Теперь вотъ третья дѣвочка свалилась. Да тутъ и воздуха-то чистаго нѣтъ, и все-то дымомъ какимъ-то воняетъ, не то отъ цикорія жаренаго смрадъ идетъ. Прилѣпили дома одинъ къ другому, вытянули подъ облака, понадѣлали конуръ, да и думаютъ, что такъ жить можно. Двора просторнаго не найдешь, садика нигдѣ не встрѣтишь, вздохнуть свободно негдѣ. Я покуда лѣзла сюда въ пятый-то этажъ, на второмъ-то дворѣ, пять разъ отдыхала. А вошла, такъ и ахнула; квартира его, изволишь видѣть. Да у меня дворовые холопы въ старые годы просторнѣе жили.

— Что говорить, что говорить, развѣ я не помню, голубушка моя, Софья Андреевна, — проговорила съ чувствомъ приживалка. — У васъ ли было не житье!

Барыня сдвинула густыя полусѣдыя брови.

— Да, нечего сказать, разорили! — произнесла она, и въ ея голосѣ послышалась ѣдкая нотка.

Приживалка поджала печально губы, не зная, что отвѣчать.

— Кому лучше-то стало, — отрывисто начала Софья Андреевна. — Мужикъ, коли его носомъ въ работу не тыкать, съ голоду пропадетъ. А господа — хорошо хозяйство, если нанимать народъ со стороны приходится, когда у него ни страха, ни рвенія, ничего нѣтъ, а одно норовить — сорвать съ тебя, да сбѣжать.

Она сердито смѣшала карты.

— Не вышелъ, благодѣтельница, пасьянсъ? — подобострастно и со вздохомъ соболѣзнованія спросила приживалка.

— Нѣтъ, — проговорила барыня, махнувъ рукою. — Такъ для разсѣянія мыслей перекладываю карты, не то на умѣ.

— Гдѣ же ужъ! Въ разстройствѣ чувствъ! — сочувственно произнесла приживалка.

Въ комнату отворилась дверь изъ второй комнатки, и изъ нея вышла высокая, стройная женщина лѣтъ тридцати семи. Она была худощава, лицо блѣдное, нѣсколько пожелтѣвшее, большіе черные глаза немного ввалились и были обведены темными кругами. Несмотря на это, слѣды былой красоты еще остались на этомъ преждевременно увядшемъ ляпѣ. Всматриваясь въ него, легко было найти въ его чертахъ много общаго съ лицомъ старой барыни, хотя выраженіе его не было такъ сурово и жестко, все было какъ бы смягчено и облагорожено. Это лицо скорѣе выражало безмолвную, гордую скорбь.

— Что Настя? — спросила старуха, не прерывая пасьянса.

— Уснула, — отвѣтила вошедшая женщина. — Горитъ только попрежнему.

Приживалка жалобнымъ тономъ вставила:

— Вы-то сами, голубушка Елена Васильевна, измучились! Похудали какъ! Себя-то вы поберегите!

Молодая женщина ничего не отвѣтила и прошла въ кухню.

— Побережешь тутъ! — проворчала старуха. — Не доспишь, да не доѣшь, такъ здорова не будешь.

И, опять сердись за все и про все на столицу, она продолжала:

— И городъ здѣсь! Все-то купи и за все-то плати втридорога! Да развѣ мы знали въ Захолустномъ въ былые-то времена, что значитъ огурецъ, или тамъ цыпленка, или курицу купить! Огурцы-то поѣсть всѣ не могли, такъ бросали, а куры — да кабы нужно было, такъ я ихъ тамъ столько бы развела, что весь Петербургъ накормила бы. Разводить-то только не для чего было много: самимъ все равно не съѣсть всего, а продавать… да кто же это въ Захолустномъ-то куръ покупалъ? У всѣхъ, слава Создателю, свои тоже были. А молоко… молоко это, изволишь ли видѣть, подмѣшанное здѣсь продаютъ. Да я до сѣдыхъ волосъ дожила, а объ этой пакости и не слыхивала. Ей-Богу! Ну, столица, ужъ нечего сказать, хороша!

Черезъ комнату, какъ не находящая себѣ мѣста, блуждающая тѣнь, прошла опять Елена Васильевна. Приживалка обратилась къ ней съ заискивающимъ вопросомъ:

— Доктора вѣрно все поджидаете?

Молодая женщина слегка вздрогнула, смутилась, но тотчасъ же, овладѣвъ собою, отвѣтила:

— Мужа жду. Онъ съѣздитъ.

— Ахъ, да что же ждать? За докторомъ и Ваничка… простите, простите!.. большой онъ ужъ у васъ… Иванъ Ивановичъ могъ бы съѣздить…

Въ углу комнаты сидѣла еще одна личность — юноша лѣтъ семнадцати съ небольшимъ, безмолвно приготовлявшій уроки за небольшимъ письменнымъ столомъ, озареннымъ свѣчою.. Услышавъ, что его назвали по имени, онъ поднялъ голову и вопросительно взглянулъ на окружающихъ, недоумѣвая, почему и что говорятъ о немъ. Молодая женщина, уходя въ другую комнату, проговорила:

— Нѣтъ, надо подождать мужа.

Старуха махнула рукой приживалкѣ, какъ бы говоря ей: «молчи». Та поджала губы и заморгала глазами, ничего не понимая. Юноша опять погрузился въ занятія.

— За докторомъ послать? — отрывисто, но тихо заговорила старуха. — Не понимаешь развѣ, что прежде денегъ надо добыть.

Приживалка растерянно покачала головой.

— Какъ же такъ, благодѣтельница?

— А такъ вотъ!

Старуха понизила голосъ до едва слышнаго шопота:

— Молчатъ они, а вижу я, что крайность. Слава Богу, за недѣлю, что здѣсь живу, могла сообразить. Молчатъ только. Гордость! И то сказать, кого здѣсь разжалобишь бѣдностью, когда нищій на нищемъ сидитъ, да нищій нищаго погоняетъ. На смѣхъ развѣ поднимутъ. На это здѣсь людей станетъ.

Она раздражительно опять начала смѣшивать карты и заговорила со злобой!

— Зубы-то скалить здѣсь умѣютъ. На это здѣсь всѣхъ станетъ. И найдуть тоже надъ чѣмъ смѣяться. Вчера, воскресный день былъ, пошла я къ обѣднѣ, такъ и тутъ люди нашли надъ чѣмъ смѣяться. Надъ моей голубой шубой! А? Ей-Богу! Своими ушами слышала, какъ на смѣхъ поднимали, точно на чучело указывали. Да эту самую шубу я десять лѣтъ въ Захолустномъ носила, сатенъ-тюркъ-то на ней, я думаю, не какой-нибудь, а лубъ-лубомъ. Теперь, видишь ли, здѣсь все чернымъ шубы кроютъ, такъ на мою и глаза пялятъ. Что-жъ мнѣ перекрашивать, да перекрывать ее прикажете, что ли? А тамъ зеленыя на будущій годъ всѣ нашьютъ, такъ это я опять ее перекрашивай, да перешивай? Нѣтъ, слуга покорная. Деньги-то у насъ не бѣшеныя, потомъ тоже добывались. Моей-то шубѣ въ Захолустномъ сама городничиха завидовала. «И гдѣ это вамъ Богъ послалъ такой сатенъ-тюркъ-то, — говоритъ бывало, — износу нѣтъ». А тутъ мода: сегодня одно въ модѣ, завтра другое, такъ ты такъ и бросай все, что вчера сдѣлала. А по-нашему, по-захолустному, дѣло-то не въ модѣ, а чтобы вещь добротная была, чтобы прочна она была!

Приживалка, видимо, задѣтая за больное мѣсто, оживилась и горячо пожаловалась:

— Какъ же, какъ же, вотъ и моя племянница, братнинаго сына жена, вчера надо мной посмѣялась: «гдѣ, говорить, тетя, вы выкопали такое платье — яичницу съ лукомъ». А я это, знаете, благодѣтельница, надѣла свое крепрошелевое платье, помните — фонъ оранжевый, а по немъ зеленые разводы неразрывнымъ корешкомъ. «Вамъ бы, говоритъ, приличнѣе всего черное платье себѣ сдѣлать!»

Старуху-барыню, очевидно, мало интересовали печали и горести приживалки, и она, не отвѣчая ей, продолжала снова, понизивъ головъ:

— А Елену-то мою ты знаешь: гордость раньше насъ родилась. Голова заболи, такъ она и то не сознается, чтобы люди не сказали: «ахъ, какая вы слабенькая». Ну, а ужъ сказать, что денегъ нѣтъ, что нужда заѣла…

Она осмотрѣлась, бросивъ взглядъ на внука, и еще болѣе пониженнымъ голосомъ сказала:

— Двѣ сорочки остались — одна на ней, другая въ стиркѣ. Право, какъ Богъ святъ!

Приживалка беззвучно всплеснула руками, широко открывъ глаза и ротъ. Старуха указала ей глазами на внука, какъ бы призывая ее къ осторожной.

— Недѣлю я какъ здѣсь, такъ вѣришь ли, не ѣсть она почти ничего за обѣдомъ. «Мясо, говоритъ, мнѣ надоѣло». Надоѣло! Говорила бы она кому другому, а не мнѣ! Блюдо-то пустое со стола берутъ, а если бы она ѣла, такъ пришлось бы лишнихъ полфунта покупать.

— Ангелъ вы мой, — съ ужасомъ прошептала приживалка: — да вѣдь такъ она себя изморомъ изморитъ, съ голоду умретъ.

Старуха скривила лицо въ гримасу.

— И то какъ покойница смотритъ.

Въ передней слегка позвонили, и на этотъ звонокъ поспѣшно вышла изъ задней комнаты Елена Васильевна, направляясь къ прихожей. Приживалка взглянула на нее почти съ ужасомъ, точно на обреченную на смерть.

Не прошло и двух-ъ минутъ, какъ въ первую комнату вернулась Елена Васильевна въ сопровожденіи мужа. Исхудалый, сморщенный, преждевременно полысѣвшій, сгорбившійся, онъ безъ пальто и шляпы былъ еще менѣе представителенъ и казался ниже своего средняго роста. Войдя въ комнату мелкими торопливыми шажками и потирая нервно руки отъ холода или по привычкѣ, онъ быстро сталъ здороваться.

— Здравствуйте, матушка! А, Фіона Ивановна, сколько лѣтъ не видались! Здоровы ли? А я думалъ, вы все постарому въ Захолустномъ…

Старуха кивнула ему головой, а приживалка начала присѣдать и разсыпаться въ любезностяхъ:

— Я думала, что не узнаете! Забыли, думала! Вотъ случайно провѣдала, что благодѣтельница моя, Софья Андреевна, къ намъ въ столицу пріѣхала, и забѣжала хоть глазкомъ взглянуть. А у васъ горе! Малютка больна.

— Да, да, сейчасъ вотъ докторъ будетъ! — продолжая потирать руки, проговорилъ скороговоркой хозяинъ и обратился къ сыну:

— Здравствуй, Ванюша!

Сынъ, высокій, стройный, какъ жердочка, звонко поцѣловалъ отца, въ губы, и его блѣдное, малокровное лицо озарилось мягкой улыбкой.

— Усталъ ты? — шепнулъ онъ заботливо.

— Ну, ничего, ничего, что дѣлать! — проговорилъ такъ асе тихо отецъ, бодрясь и силясь улыбнуться. — Безъ труда нѣтъ и плода!

— Денегъ добылъ?

— Еще бы! еще бы!

И вдругъ всѣ трое — мать, отецъ и сынъ — точно по уговору, направились въ другую комнату, торопясь скрыться отъ старухи-бабки и отъ ея посѣтительницы.

Старуха-барыня обернулась къ Фіонѣ Ивановнѣ съ саркастической усмѣшкой:

— Видѣла?

Приживалка кивала головой, хотя не знала, о чемъ ее спрашиваютъ.

— Теперь цѣлый часъ шептаться будутъ!

Приживалка заморгала глазами съ видомъ недоумѣнія.

— О чемъ же, благодѣтельница? Секреты у нихъ какіе? Я развѣ мѣшаю.

Старуха сердито махнула рукою.

— Не ты! Имъ всѣ мѣшаютъ, и чужіе, и свои! Все по угламъ шушукаются. И не поймешь, о чемъ, съ чего. Вотъ я недѣлю здѣсь, а знаешь ли, — слова я одного откровеннаго ни отъ одного изъ нихъ не слыхала. Точно языки проглотили. Ну, Елена, положимъ, горда и боится пожаловаться, потому знаетъ, что скажу ей: «противъ моей воли шла за учителишку, на себя и пеняй». Даже, пожалуй, и онъ, Иванъ-то Николаевичъ нашъ блаженный, изъ трусости потираетъ руки, да бормочетъ одно: «ничего, живемъ не богато, но зато покойно и мирно». Мокрая курица онъ. Трусъ. А Ваня-то, Ваня-то, вѣдь еще мальчишка, ребенокъ, молоко материнское на губахъ не обсохло, а какъ-то стала я, чтобы правду выпытать, говорить, что тяжела ихъ жизнь, такъ весь вспыхнулъ и выпалилъ: «Дай Богъ каждому жить такъ, какъ наша семья живетъ!» Точно пороху подъ него подложили. А потомъ — я ему и о бѣдности, я ему и о смерти отъ недостатковъ двухъ его родныхъ сестеръ, я ему и объ удовольствіяхъ, — молчитъ, точно воды въ ротъ набралъ. Вышла я изъ себя и говорю ему:, «что ты языкъ проглотилъ, что ли?» А онъ: «что-жъ мнѣ говорить? Воровать, такъ можно, какъ сыръ въ маслѣ, кататься. А папа и мама не воры». И всталъ, сложилъ книги и вышелъ. Это внукъ-то бабкѣ? А? хорошо, обращеніе?.. Всталъ, сложилъ книги и вышелъ. Видѣла я только, что на глазахъ слезы заблестѣли — отъ злобы, должно-быть!

Фіона Ивановна качала головой:

— Ну, семейка! вотъ такъ семейка!

Старуха вдругъ загорячилась, заговоривъ запальчивымъ тономъ:

— Не воры они! Грабить никого не станутъ! Скажите, пожалуйста! А двухъ родныхъ дочерей убили недостатками, лишеніями, плохимъ лѣченіемъ! Теперь вотъ третью на вакансію въ могилу готовятъ! Честные люди! Не воры! Не грабители! Дѣтоубійцы они — вотъ они что!

Въ рукахъ старухи дрожали карты отъ охватившаго ее гнѣва.

— И пусть, бы ужъ судьба такая, такъ нѣтъ! Въ провинціи потерялъ мѣсто изъ-за своей фанаберіи. Богъ знаетъ, съ кѣмъ знакомился. Тѣ попались и его повлекли къ допросу. Да этого мало. Не то преподавалъ, что требовалось, не такъ училъ, какъ начальствомъ. приказано. Онъ, должно-быть, лучше начальства знаетъ, чему и какъ учить надо.. Умникъ какой выискался. Его наняли воду возить, а онъ, изволишь видѣть, законы свои предписывать желаетъ. Ну, и турнули. Ну, и выгнали, въ такими-то церемониться не станутъ. Много ихъ гранитъ мостовую. Будь корыто — свиньи придутъ. А здѣсь? У Александра Константиновича заводъ…

Она обернулась лицомъ къ Фіонѣ Ивановнѣ и спросила:

— Ты вѣдь Сашу помнишь? Мой выкормокъ.

— Какъ же, какъ же, отважный молодой человѣкъ были! — воскликнула приживалка.

— Племянникомъ незаконнымъ мнѣ доводился, а какъ сына растила, на моихъ хлѣбахъ откормился, — не безъ гордости сказала Софья Андреевна. — Теперь богачъ, сотнями тысячъ ворочаетъ… Ну, предложилъ онъ нашему-то честномуто человѣку управляющимъ или чѣмъ-то такимъ у него быть. Вѣдь нашъ-то по счетной части гоже маракуетъ, два факультета прошелъ: филологическій и математическій. Умнѣй, должно-быть, хотѣлъ быть, да кому Богъ ума не дастъ, такъ хоть на всѣхъ факультетахъ учись — ничего не прибудетъ. Ну, такъ вотъ, предложилъ ему Саша мѣсто. Такъ, куда тебѣ, на дыбы! Эксплуататоръ, видишь, Александръ.

— А вы, благодѣтельница, сказали, что заводъ у нихъ, — замѣтила Фіона Ивановна въ недоумѣніи.

— Ну да, заводъ. Вотъ потому и эксплуататоръ, народъ, видишь, грабитъ. Да ему-то, нашему-то безсеребряннику, что до чужой души за дѣло? Ему жалованье хорошее предлагаютъ, ну, и служи, а ужъ Господь Богъ послѣ на страшномъ судѣ взыщетъ, съ кого слѣдуетъ взыскать.

Она порывисто положила на столъ карты.

— Вчера я только и допытывалась объ этомъ дѣлѣ. Сперва согрѣшила, думала, что Александръ мою хлѣбъ-соль забылъ, что не захотѣлъ помочь моей дочери. Прохвостовъ-то неблагодарныхъ тоже много на смѣтѣ. Такъ нѣтъ! Вчера проговорились, что онъ къ нимъ всей душой, а они-то только: вотъ Богъ, а вотъ порогъ. Что-жъ, насильно милъ не будешь…

Фіона Ивановна осмѣлилась спросить:

— А вы-то, благодѣтельница, были у Александра Константиновича? Живетъ-то, я думаю, какъ!

— Завтра только изъ-за границы вернется. Былъ бы здѣсь, не томилась бы я на этомъ чердакѣ, не смотрѣла бы, какъ родную мою внучку родители на смерть готовятъ. И еще какую дѣвочку — кроткую, ласковую, изо всей семьи выродка…

Она какъ-то особенно рѣшительно, словно угрожая кому-то, замахала рукой въ воздухѣ.

— Ну, да ужъ погоди, пріѣдетъ онъ, поверну я все посвоему! Слава Богу, мужиковъ обламывала, а съ этими-то справлюсь, будетъ по-моему. Теперь я молчу, сперва нужно съ Александромъ повидаться, а ужъ повидаюсь — ну, милыя дѣтки, ужъ извините, молчать я не стану. Нѣ-ѣтъ!

— Съ чего же вамъ молчать-то? Развѣ вы не мать! — воскликнула приживалка.

Раздался звонокъ, Иванъ Николаевичъ поспѣшно прошелъ чрезъ гостиную въ переднюю. Онъ чувствовалъ, что это былъ визитъ доктора.

Фіона Ивановна поднялась съ мѣста.

— Я ужъ пойду, благодѣтельница! — заговорила она со вздохомъ, надѣвая шляпку.

— Ну, съ Богомъ! — сказала старуха, подымаясь съ дивана. — Прости, что не оставляю чай пить. Сама въ гостяхъ. Дадутъ — ладно, не дадутъ — на нѣтъ и суда нѣтъ!

— Что вы, благодѣтельница! — воскликнула приживалка. — Смѣю ли я…

— Вотъ поселюсь у Саши, тогда другое дѣло, приходи, пей и ѣшь. Слава Богу, у него хватитъ на всѣхъ, куска не станетъ считать, даромъ что эксплуататоръ.

Фіона Ивановна уже цѣловала ее въ плечо и присѣдала, смѣясь подобострастнымъ беззвучнымъ смѣхомъ, какъ бы говоря ей: «ужъ знаю я, знаю, что вы меня не оставите, было бы у самихъ».

II.

— Надо ожидать скарлатины, — рѣшилъ докторъ и, толкуя о возможныхъ осложненіяхъ, о дифтеритѣ, сдѣлалъ первыя предписанія относительно больного ребенка.

Иванъ Николаевичъ сконфуженно и тайкомъ, какъ даютъ взятку, сунулъ въ руку доктора деньги за визитъ и торопливыми шажками пошелъ его провожать, что-то вполнѣ безсознательно разспрашивая объ уходѣ за больной и въ сущности не слыша и не понимая ничего изъ его отвѣтовъ. Въ мозгу была одна мысль: «умереть можетъ Настя! Двѣ дѣвочки уже умерли, а теперь эта»… Въ головѣ точно свинецъ былъ налитъ.

Когда онъ вернулся въ комнату, раздѣленную на-двое драпировкою и служившую спальнею для него, для его жены и для дочери, онъ услыхалъ тревожный вопросъ Вани, обращенный къ матери:

— Это вѣдь, мама, очень опасная болѣзнь?

— При хорошемъ уходѣ все пройдетъ, — отвѣтила мать, видя его волненіе и стараясь не терять присутствія духа. — Ты же еще ребенкомъ перенесъ уже скарлатину…

— Да, да, это пустяки! — въ свою очередь поторопился успокоить сына и жену Иванъ Николаевичъ. — Главное, уходъ. Докторъ говоритъ, что ничего, лишь бы былъ уходъ.

— А это прилипчивая болѣзнь? — спросилъ сынъ.

Мать постаралась улыбнуться, подумавъ, что сынъ боится за себя и за нихъ, и сказала, что скарлатина не опасна для тѣхъ, у кого она была.... И вдругъ почти съ испугомъ взглянула на мужа.. Онъ сразу угадалъ ея мысли: не опасна для тѣхъ, у кого была, а къ тѣмъ, у кого ея не было, она можетъ пристать… Они такъ сжились между собою, что понимали другъ друга безъ словъ, по одному взгляду, по одному движенію. Онъ растерянно глянулъ куда-то въ сторону, точно чего-то ища, точно боясь заговорить о томъ, что уже смущало и его жену, и его самого.

Сынъ, взобравшійся на столъ и приподнимавшій драпировку, чтобы она не. мѣшала циркуляціи воздуха, невольно заставилъ ихъ заговорить объ этомъ.

— А я не могу занести болѣзни, въ училище? — спросилъ онъ серьезнымъ тономъ, тревожно взглянувъ сверху на мать.

— Да, да, надо бы отдѣлить тебя… на время куда-нибудь помѣстить, — поспѣшно заговорилъ отецъ и внезапно обратился къ женѣ: — Какъ же съ моими уроками? Занесешь еще болѣзнь въ чужіе дома? Все съ дѣтворой имѣешь дѣло… Долго ли до грѣха… Да если и не занесешь… Не честно обманывать…

Онъ тревожно заходилъ по комнатѣ, потирая свой лобъ. Частные уроки — это былъ его главный кусокъ хлѣба въ послѣднее время. Отказаться отъ нихъ на шесть недѣль — значило отказаться, отъ нихъ чуть не навсегда. Учителей много. Замѣстятъ его какъ разъ, особенно теперь, весною, въ пору экзаменовъ, когда нужно репетировать съ отстающими въ классахъ учениками. Не говорить родителямъ учениковъ, что у него дома скарлатина, надѣяться на счастливую, случайность, что онъ не занесетъ никуда заразы, — это было не въ его правилахъ. Щепетильный, мнительный, до мелочности честный, никогда онъ еще не ходилъ, окольными путями, не лгалъ, не кривилъ душой. Онъ никогда не былъ какимъ-нибудь выдающимся героемъ, какимъ-нибудь. исключительнымъ подвижникомъ, но лжецомъ и безчестнымъ онъ не былъ и не могъ быть никогда.

— Устинова попроси пріютить на-время тебя и Ваню, — посовѣтовала Елена Васильевна.

— А ты? — почти съ испугомъ проговорилъ мужъ. — Одна останешься съ Матреной?

— Справлюсь! за меня не бойся! — бодро отвѣтила Елена Васильевна…

Мужъ нѣжно поцѣловалъ ея руку.

Сынишка, однако, опечалился. Страхъ за мать, непривычная разлука съ роднымъ угломъ, сознаніе, что въ семьѣ происходитъ нѣчто тяжелое, все это подавляло его теперь. Въ головѣ проносились смутныя мысли. «Все потому такъ складывается, что бѣдность. Иной десятки людей ограбитъ и горя, ему мало, живетъ припѣваючи, благо деньги есть»… «Деньги-то есть, да совѣсти чистой нѣтъ», — тутъ же мелькнула въ его головѣ одна изъ фразъ отца. «Лучше ужъ хлѣбъ съ водой ѣсть, чѣмъ пресмыкаться передъ людьми ради денегъ», — вынырнули въ его памяти и слова матери. Юноша встрепенулся. Ему стало стыдно за минутное малодушіе. Онъ ободрился при мысли о томъ, какіе у него отецъ и мать. «Все перенесутъ, а душой не покривятъ и не поклонятся». Онъ обожалъ ихъ, онъ гордился ими. Вотъ и теперь — имъ тяжело будетъ, а они все перенесутъ: отецъ могъ бы обмануть тѣхъ, у кого даетъ уроки, могъ бы не говорить, что у нихъ скарлатина, и жить дома, а онъ не обманетъ. Нѣкоторое время будетъ ради этого терпѣть разныя неудобства, а все же никого не обманетъ. И мать тоже не попроситъ отца остаться дома, чтобъ облегчить ей уходъ за больнымъ ребенкомъ; нѣтъ, она такая же, какъ и отецъ, честная, и притомъ еще гордая. Эти мысли ободрили его, какъ ободряли и прежде, въ минуты невзгодъ. Отецъ и мать, страстно любившіе мальчугана, сумѣли рано развить въ немъ сознаніе, что всякія невзгоды въ сущности ничто, если у человѣка спокойна совѣсть, если онъ можетъ прямо глядѣть въ глаза людямъ. Онъ твердо вѣрилъ, что и онъ будетъ всегда поступать такъ, какъ поступали его отецъ и мать. Силъ у него хватитъ. Правда, онъ покуда не испытывалъ такихъ лишеній, которыя заставляли бы его страдать физически; но онъ уже испыталъ мелкіе недостатки, и эти недостатки переносились имъ легко — онъ видѣлъ, что отецъ и мать не падаютъ духомъ, и самъ не падалъ духомъ. Главное, что поддерживало, — это любовь, безграничная, сплотившая ихъ всѣхъ въ одно существо…

Мать Елены Васильевны просто пришла въ ужасъ, когда ей сообщили, что въ домѣ скарлатина, можетъ-быть, дифтеритъ, что хозяинъ дома и его сынъ переберутся къ пріятелю на время болѣзни дѣвочки, чтобы не занести болѣзни въ тѣ дома, гдѣ давались уроки, и въ школу, посѣщаемую юношею. Она не понимала этой щепетильности и еще менѣе понимала, какъ можетъ любящій мужъ оставить жену одну возиться съ больнымъ ребенкомъ. Вообще она не понимала ничего, что дѣлалось въ домѣ дочери, кромѣ одного того, что семья ея зятя — семья «нищихъ» и притомъ нищихъ потому, что они «упрямы, какъ ослы»: надо толкаться къ людямъ, надо выкланяться, чтобы достать лучшее мѣсто, надо пороги обивать, а они сидятъ, какъ кочни, на одномъ мѣстѣ.

— Тоже эта болѣзнь вскочитъ въ копейку, а деньги-то есть у тебя? — спросила она у дочери, оставшись съ нею съ глазу на глазъ.

Елена Васильевна въ эту минуту задумалась именно о томъ, какъ выбиться въ это время изъ тяжелаго положенія, что заложить, что продать. Она очнулась при вопросѣ матери и коротко отвѣтила:

— Справимся какъ-нибудь.

Мать зорко посмотрѣла на нее почти злыми глазами и отрывисто заговорила:

— Ужъ по-моему, коли не умѣетъ человѣкъ своихъ дѣлъ обдѣлывать, такъ и жениться бы не слѣдовало. Дѣтей-то на смерть обрекать не особенная доблесть!

Елена Васильевна подняла на нее холодные и строгіе глаза. Въ нихъ не было даже упрека, а только холодность и строгость.

— Я думаю, никто и не обрекаетъ на смерть дѣтей. Что можно, то будетъ сдѣлано…

Мать нетерпѣливо перебила ее:

— Двоихъ-то ужъ схоронили!