Слово о мудрости, благоразумии и добродетели

СЛОВО О МУДРОСТИ, БЛАГОРАЗУМИИ И ДОБРОДЕТЕЛИ

NB. В предисловии при первом томе на XXIII странице объявлено, что в сем втором томе по стихах, сочиненных нашим образом и римским, еще положена речь, говоренная в Академии, которой на сем точно месте и быть надлежало, но она мною, как изданная уже в свет особенно, и также б не увеличить ею сея книжки, отставлена, а оставлено вместо ея сие слово, кое мне вспало на ум сочинить во время самого печатания сего второго томика. Я льщу себя, что сие слово несколько приятнее будет по содержанию моим читателям, нежели б могла быть отставленная речь.

Преизящность человечества из всех видимых в прекрасном естестве созданий, СС, особливо состоит в умствовании. Зиждитель вещей пре-мудростию своею, благостию и всемогуществом благоизволил, предуведав и предызбрав сей чувственный состав великолепного мира, произвесть твари, счетывая все с лучшим и большим всему обществу, не токмо неисчетные по роду и подобию, но и каждой даровал различные степени совершенства, каждую притом удобряя собственным своим и ей достодолжным. Зрятся творения, которые имеют простую токмо бытность, зрятся, в коих бытность и жизнь, зрятся и такие, которым с бытностию и жизнию подано еще чувствование. Но человек, пребывая в естестве вещей бытием, дыша в нем жизнию, ощущая от него приятность себе или досаду, господствует в избыток пред всеми оными рассуждением. Одарен он силою, рассудительно размышляющею. Известно есть, сила сия показывает себя в нас, во-первых, разумом и потом волею. Имеет разум свои действия, имеет и воля: хотя жив едином существе обое председательствует и хотя обое то едино есть по естественности, или сущности, но по разности действий различными означается именами. Разума есть понимать и рассуждать, то есть познавать истину и различать ее от ложного; воли ж — свободно клониться к добру, предпочитать полезное и разделять оное от вредного. Ибо как истина есть конец всего нашего познания, так добро цель всех наших есть деяний. Первая ум просвещает, но другое очищает сердце и творит нас участниками не крайнего токмо человеческого блага, состоящего в безопасстве общего сожития, в здравии тела и в душевном спокойствии, но и оного неизреченного вечного блаженства, кое обещано любящим Бога и служащим Ему благоговейно и усердно, оного, вещаю, блаженства, которого красоты око человеческое не возможет здесь никогда подобныя видеть, приятности — ухо слышать никогда, а сладости — никогда ж отнюдь чувствовать сердце.

Итак, пользуясь толь славною отменою от всего во всем естестве и обретаясь малым токмо нечем умаленный от горних чинов, умствует человек и произволяет. И во-первых, действует наш ум, понимая вещи просто, то есть ничего им как не присвояя, так и ничего ж от них не отлучая. Производит он простое сие понятие иногда так называемою разумностию или чистым разумом, познавая сим просто, что закон, обязательство, добродетель и премногое подобное; иногда познавает он чувственностию, коею вещи телесные, присутствующие посредством пятерицы оныя чувств, данных нам от благодетельныя природы, понимает, как то: свет и цвет оком, глас и звон слухом, сладость и горесть языком, благоухание и зловоние обонянием, хлад и зной прикосновением всего тела он чувствует; иногда, напоследок, изображает себе вещи телесные ж, но отсутствующие и уже прежде от чувств ощущенные, образованием. Но по второму образу наш ум делает не простым уже понятием, да понятий самых между собою сличением, которым сходство или сопротивление их усмотривая, оные взаимно или сопрягает, или одно от другого понятия отлучает так, что или одно о другом утверждает или одно отрицает другому. Сие точно есть, что именуется рассуждением. Рассуждение сие есть или самозрительное, или умствовательное. Первым наш ум двух понятий сходство или несходство без посредства третиего понятия тотчас познавает, например: невозможно быть и не быть совокупно. Всяк разумеющий силу и знаменование слов видит единым взором и вдруг правду в сем предложении. От сего единственно самозрения зависит всего нашего познания достоверность как величайшая и такая, которая ни большего доказательства не требует, ни больше доказываема быть не может. Но вторым познавает ум двух понятий сходство или несогласие чрез посредство третиего или и многих понятий, наприклад сего предложения: Родители власть имеют наказывать своих чад — непосредственно утвердить невозможно, не восприяв в помощь третиего, а именно: ибо без того воспитать их достодолжно и достолепно не возмогут. Второе сие рассуждение точное есть умствование, так что законно два токмо, а не три или четыре делания в нашем уме, ибо всякое предложение не самозрительное есть точное заключение, произведенное умствованием, а не просто и без довольныя причины соединенное или распряженное отречением. Когда кто говорит, что справедливость есть похвальна, тот для того единственно похвалу ей присвояет, что всякая добродетель похвалы есть достойна. Сим образом умствует человек, но произволяет следующим. Что разум рассуждает быть истинным, то самое воля свободно изобретает добрым. Способ воли нашея есть двоякий: хотение и отвращение. Первым разум наш судит и к люблению того прекланяет волю, что он почитает за доброе, но вторым отводит ее от всего, что ему судится быть злое. Воля наша, любящая всегда добро, так к нему прекланяется, что иного хощет для него самого, а иного ради добра другого. Первое добро называется концом, но второе — средствием. От сего различные бывают воли нашея деяния.

Старающееся о конце хотение сие есть намерение, пользующееся оным есть оно наслаждение, в средствиях же упражняющееся то ж хотение есть уже избрание, а отвращающееся от оных — отвержение. В сем состоит нашего произволения самовластие. Великое, дивное и неоцененное человеческого умствования преимущество!

Но что сие странное, с другой стороны? Ужасное зрелище! плачевное состояние! смертоносное бедствие! трепетное воспоминовение! Сей самый разум, в коем вся наша честь и слава и по которому едва токмо мы не в равенстве с превыспренними чистыми умами, по испадении человеческом от первородного величия низвергся в преглубокую бездну заблуждения. Ослабел его свет природный; покрылся густым мраком неразумия, действует во тьме и, чтоб так сказать, осязанием. Истина и благо удалились от него, обстоят его ложь и неправота, а волю — страсть и развращение. И что я говорю, обстоят! Пленили его самого и волю, повелевают ими, обладают ими, мучат их, тиранствуют над ними. Уже разум наш не титла есть нашея первобытныя высоты, но, почитай, подлость и бедность; воля не знак благородства нашего, но бесчестия и порабощения. Осталась им токмо едина память о древнем их сиянии и способности в изобретении истины и блага злу в предпочтении. Сия побуждает их входить внутрь самих себя, видеть, что должность их последовать правде и добру и для любви самим к себе тщаться, дабы вовеки не разлучаться с теми. Бесспорно, трудятся слепотствующие наши, чтоб их осиял свет истины и извел блистательным своим лучом на стезю честности. Но сколько ж надлежит прежде им преодолеть препятствий, дабы получить вожделенный в том успех! Надобно разуму преобороть иногда заблуждение чувств, иногда — заблуждение подражания; иногда — заблуждение счетания мыслей, иногда — преизбыточного любопытства, иногда — борзости, иногда — поверенности; иногда — древности и новости, иногда ж — несколько из сих, а иногда и все сии заблуждения совокупно. Сии враги разуму. Воля равным же образом долженствует повергнуть долу многих злых себе супостатов прежде, нежели возможет торжествовать в вожделенной правоте. Первый ея соперник есть любление, вторый — ненавидение, третий — надмение, четвертый — самомнение, пятый — сладострастие, шестой — сребролюбие. Не трудность ли и не труд предлежит, предстоит и окружает всю разумную, нашу силу и всю произвольную? Не может приличнее уподоблено быть как то преизрядно и уподобляется издревле, состояние нашего умствования и произволения доброродной по естеству ниве, на которой, оставленной без чреждения, сверх посеянного плодоносного семени прозябает терние и волчец, но в толиком множестве, что они подавляют самые всходы от добрых семен и показывают, что будто б они токмо там и насеяны были. Поистине, доброродная есть нива наш разум: Творец посеял в нем семена истины и добра, но преступление произращает в оном ложь и зло. Не могу еще не воскликнуть: бедное и бедственное состояние, буде не приложится заблаговременное и трудолюбное чреждение сей нашей существенной ниве!

Кто ж бы не чувствовал, что человеческий разум, пребывающий ныне в толикой нощи и мгле неведения, долженствует быть просвещаем солнечными зарями знаний? а воля наша — изводима отмала-помалу из пропасти зол и развращений, в которой чахнет и погибает, на путь правоты, честности и достолепности? Самое природное человеку любопытство, оставшееся в памяти об его способности к понятию вещей и к рассуждению о вещах, к избранию добра или к отвержению зла, влагает в человека охоту к научению себя; нужды его дают ему чувствовать в том необходимость; должности обязывают его к тому, а успехи в том наслаждают его увеселением. Первые приобретения его умножают в нем алчность к знаниям: коль более он познает, толь более чувствует, что осталось ему еще много знать; и чем более приобрящет познаний, тем большую получит способность к деланию и к отправлению всего преизрядно. Да и действительно просвещается оным солнцем наш разум, и произволение наше изводится прямо на гладкую и равную стезю блага, когда навыкают они трудолюбие истинной мудрости, истинному благоразумию и истинной добродетели. Сих токмо помощию достигаем мы до того, дабы нам возмощи употреблять чинно вещи чувственные, нас окружающие, исправить погрешности наших чувств, подвергнуть тело власти духа и приводить душу, оное бесплотное и бессмертное существо, к познанию наших должностей и самыя ея предела.

Сия мудрость, сие благоразумие и сия добродетель будут единственною вещию последующего моего беседования, а вашего, СС, благосклонного внимания. Продолжу слово не по важности дела прилично и достойно, но по мере сил моих и возможности верно. Недостаток моего красноречия, ожидаемого вами для услаждения слуху, наградится, без сомнения, достойностию содержания: мудрость, благоразумие и добродетель — совершенства такие, которые не могут сами собою, без всяких посторонних прикрас не возбудить любопытства и слушания. Чего ради и я всячески потщусь предлагать о трех сих главнейших и первейших разума нашего навыкновениях, сколько возможно, обстоятельно, однако без вреда ясности, кратко и о каждом порознь равномерно.

Да познают нерадящие о приведении в совершенство умныя своея силы, что как просвещается она приобретенными познаниями, во-первых, простым способом, то есть единою памятию, опытами или другим мужам вероимством, утвержденным на их власти, и потом сияет основательным, именно ж обученным и твердым рассуждением, так и помрачается варварством, которое есть не неискусство чистого слова, но ума нашего закоснелая грубость, когда ни разум полезным знаниям, ни воля благим нравам не научается и оставляются они, как будто поля, лежащие впусте. Безумие! ежели истина и добро не распознаваются от лжи и зла, а вероятное — от невозможного. Несмысленность! ежели умствовать прескаканием и без соединения, да и во всем прочем поступать беспорядочно и буйно. Неистовство! буде действия наши производить без всякого, что до окончания, предвосприятого намерения или предвосприимать дело силы наши превосходящее. Святотатство! если действовать ухищренно и лицемерно. Вертопрашество! когда безрассудно и устремительно спешить нашими делами. Нерадетельство! ежели хотеть окончания, а о средствиях не любопытствовать и не иметь попечения. Непостоянство! буде предложенное себе добро и вожделенное оставлять ради приключающихся трудностей и скучностей. Мятеж, напоследок, и беспокойство! когда похотении своих не обуздывать и непрестанно и ненасытно желать еще и еще, всегда хотеть получить больше и больше и ежечасно стремиться идти далее и далее. Все сие есть не несчастие токмо некоторое, но пагубное и смертоносное бедствие. Истинная мудрость, понеже состоит в познании правд Божественных и человеческих, умозрительных и деятельных, достоверных и вероятных, то и мудрый муж несколько знает, многое at верит; так что знание и вера не что иное, как токмо средствия, коими он себе навык мудрости приобретает. Сей муж истинное и благое от ложного и злого, а вероятное от несбыточного распознавает довольными доводами. Он в умствовании, начинании и деянии наблюдает порядок и хранит связность. Он действует всегда такого ради конца, до которого достигнуть или достоверно, или вероятно может, разве когда нужда приводит его предначинать дела свои для окончания возможного токмо. Он творит с искренним намерением, то есть по силе законного и позволенного окончания. Он ко всякому предприятию с рассуждением, предварившим начинание, приступает, кроме токмо, когда необходимость в деле не терпит медления в размышлении. Он сильно и действительно движется к предложенному себе концу, чего ради и приписывается мудрому воля действительности, желание конца с желанием средствий сопрягающая. Он справедливо в предприятом тверд и непоколебим, и сколько б к тому препон ни обреталось, все преодолевает, да достигнет до намеренного предела. Он, наконец, полученным себе спокойно, тихо и безмятежно наслаждается и ни алчет, и ни жаждет чрезмерно, дабы приобресть столько, сколько ему не нужно и не полезно. О! неоцененных плодов мудрости. О! величия ея несравненного.

Все сии действия мудрости объявляют ясно и ни малого не подают нам сомнения утвердить, что должность ея есть сугубая. Но и кто благо-мысленный из прошедших слов не заключит со мною, что мудрости есть, во-первых, «должные деяниям человеческим назначать причины»? Без мудрости не может получено быть твердое блаженство, которое есть последний из всего и всему конец. Твердое сие блаженство не единого есть рода: есть, которое состоит в наслаждении безопасством от приключений и бедствий в общем человеческом сожитии. И сие есть гражданское и внешнее. Есть нравственное и внутреннее, в сем пользуемся здравием телесным и душевным спокойствием. Но в наслаждении Богом и с ним в соединении утверждается блаженство духовное и превосходное. И поистине, сие есть едино, приводящее к вечному оному Блаженству, в котором безопасство наше, здравие и спокойствие никогда не прерываются, а в сей дольних мест жизни пресекаемое токмо подается блаженство. Вторая мудрости должность есть в том, что она «преднаписывает правило правым деяниям»; в сем точно и содержатся основания правды, честности и достолепности.

О! коль любезно и имен сих троицу выговорить и слышать. Но что ж их плоды и действия? Плоды, коих как нет отнюдь ничего полезнее обществу человеческому, так и невозможно никогда довольно и достойно превознесть их похвалами. Поистине, сия есть такая мудрость, в которой начать упражняться никакое время словесному человеку преизбыточно ранним быть не может; и никто преизлишно прилепившимся к ней себя не покажет, колико б он ум свой ни вперил в размышление об ней и деяния 6 ни напряг к произведению от нея успехов. Представим себе в мысли человека, по всему любящего правду, действующего по честности и обходящегося всюду и со всеми благопристойно. Не сей ли нам явится при сохранении своея жизни, данныя от Бога в потребу ему и обществу, не вредящий никому не токмо убиением и биением наглым кого самого, не токмо клеветою и лжесвидетельством на него, но ни уловлением, ни пресечением, ни умалением, ни похищением и ни всеконечным истреблением всего, что того есть собственное? Не сего ль увидим благотворящего прочим во всем, что полезно и прибыточно, что похвально и славно, что приятно и сладостно быть может? Не сему ль будет способнее жизни своея лишиться, нежели не сохранить данного слова, обещания, договора, верности? Не сим ли все то, что в молчании содержать должно, въявь не разгласится, а разглашаемое подолгу молчанием не покроется? Не о ревнующем ли по честности утвердиться так неложно, что он точно и есть, кой, движим разумною любовию, искренно, благоразумно и постоянно действия свои производит внутренние и внешние для получения твердого блаженства? Не оный ли есть поспешнейший не токмо в исполнении должностей правды, но еще и больше, нежели к исполнению чего правда возбуждает, всеми своими силами тщится учинить для пользы общества и ради большего в нем безопасства? Не оный ли такую показывает тихость и скромность, что ими право свое несколько умаляет, делая или опуская не то, что делать или опускать позволено, но что делать или опускать общее добро требует и советует ревность? Не оный ли трудолюбив, нерасточителен, домостроен, трезв, чист, воздержен? Не оный ли великодушен, терпелив, равносерден, кроток, умерен и жребием своим доволен? Не наблюдающий ли благочиние в обхождении с другими поступает по природному своему состоянию и ни в чем и никогда притворности и притворного не являет? Не таковый ли ничего против общего мнения не делает, всем своим действиям приятную стать подает, преизбыточеством и недостатком не погрешает, всегда учтивость, человеколюбие и снисхождение показывает? Не сей ли муж, напоследок, страны своея обыкновениям, но достохвальным, последует, дела свои и слова соглашает с местом, время рассматривает и оному повинуется, всем почтение отдает, что и себе прилично, не забывает; а природные свои порочности и нравственные, ибо нет совершенного во всем человека, коль возможно, покрывает? И кто ж неоцененному цену поставит и бесчисленное добро, какое он себе и обществу приносит, словом исчислит? Коль больше таковых обретается в обществе, толь более общество процветает и толь меньше в нем зрится непорядков и бесчиния. Без последующих благопристойности, честности и правде все вверх дном обращается.

От мудрости, предложенныя вообще, приступаю к особливым ея частям. Мудрость вообще хотя и состоит в познании истины и блага, однако в премрачном и неизвестном. Мудрость в особливости есть твердо обученная и состоит в познании вещей явственном, различенном и, поелику возможно, доказательном. Называю твердо обученную мудрость да исключу не имеющую потребности. Ибо в коей нет никакия пользы в рассуждении благоразумия, правды и добродетели, та по достоинству принадлежит до пустошей, хотя и многому, впрочем, надлежит обучаться, что не природную пользу, но на мнении основанную, имеет. Итак, обученная твердо мудрость есть или богословствующих, или любомудрствующих, или законоучительствующих, или, наконец, врачевствующих. Богословствующих мудрость состоит в твердом и явственном вещей, в Священном Писании откровенных, в Апостольских проповеданных, а в Соборных и Учительских преданных, познании. Но любомудрствующих — в твердом же и различенном вещей полезных знании и рассуждении, однако разумом, самому себе оставленным, постигаемых. Сей подчинена, первое, мудрость законоучительствующих, состоящая в твердом и различенном гражданских и канонических законов ведении и истолковании; второе, врачевствующих, объемлющая твердое и различенное болезней и лекарств разумение; третие, счисляющих, размеряющих и сравнивающих количества; а сии особенно математиками именуются. От многих в нынешние времена любомудрие приемлется за собрание самых главных учений, коим обученный человек светом своего разума о Боге и его свойствах, о тварях и их качествах и количествах, о действиях нравственных и об их правиле нечто достоверного и твердого доказывает. Всяк ведающий, мню, чувствует, что посему, как достойно есть подтверждения любомудрие догматическое, которое твердые, сколько возможно, в учениях полагает основания и бесспорные или по крайней мере вероятные из них производит заключения, так всякое заслужило отвержение оное сцептическое, кое ничего определить и утвердить не покушается, но все во всегдашнем безызвестии и сомнении оставляет; и коль важно есть любомудрие эклектическое, не утверждающееся ни на власти, ни на древности, но то избирающее, что во всех писателях твердейте доказанное и с первыми началами соединенное обретает, толь праздно и бесполезно, которое на разные соборища, или толки, разделяется. Сие последнее любомудрие мнения других людей без всякого приемлет исследования и начальникам своим не как предводителям, но как повелителям последует. Преизрядно некто из мудрых мужей изрек, что такое любомудрие есть «мудрости, состаривающаяся или уже и в бред впадшия, знамение»: истина не может быть ни двояка, ни многовидна.

Древние разделяли весь состав любомудрия на философию умственную, нравственную и естественную. Но, не опровергая сего их деления, предлагаю, что она может разделиться порядочнее и полняе на предуготовляющую, или служащую орудием, и на главнейшую, или свершающую, а сия последняя действительно человека ученым, то есть мудрым и добродетельным, делает. Предуготовляющим учениям разные различное число полагают: сии одно токмо, другие — два, третие — и до трех восходят. Но нам мнится, что должно им быть шесточисленным. Первое есть логика. Сия обучает способу, как правильно умствовать, дабы истинное от ложного, а вероятное от невозможного отличить и одно с другим распознать явственно. Второе — онтология, которая есть учение о повсемственных, для того что самые общие вещей идеи и оттуду проистекающие главнейшие истины оно представляет. Например, сущее вообще и естественность, или сущность сущего, простые сущего свойства, как то: единство его, истинность его, доброту его, место и продолжение; потом свойства сущего распряженные, как то: действенность и могущество, зависящее и неподчиненное, необходимое и случайное, бесконечное и конец имеющее, начало и от него бывающее, причину и причиняемое, простое и сложное, целое и часть, то ж и разное, полное и неполное, пребывающее и преходящее, правило и правимое, знак и означаемое, подлежащее и присвояемое. Наконец, нижайшие свойства сущего, как то: существо, способы и возношение. Третие — арифметика, коя количество рассчетанное счисляет, складывает, вычитает, умножает, делит, все ж то числами целыми и ломанными; также от трех известных числ четвертое, неведомое прежде, познавает, и, наконец, корень квадратный и кубический извлекает. Четвертое — алгебра, сравнивающая общие величины азбучными литерами. Пятое — геометрия, которая тройное распростертие тел размеряет чертами и ограничивает очертаниями. Да и шестое не без нарочитыя пользы к сим присовокупится, именно ж: история философическая. Она есть, коя предлагает и повествует приращение и умаление мудрости и притом объявляет первейших ея любителей, распространителей и возобновителей. Все сии и прочие следующие учения, когда словами себя изъясняют, без грамматики говорят немо и неправо и потом без реторики вещают скудно, непристойно и несладко. Чего ради самая первая отроку наука, дабы ему после способну быть к понятию высочайших мудрости наук и знаний, есть грамматика, а по ней столько ж, буде не больше нужная, реторика. Навыкновение разным языкам, и особливо так называемым ученым и тем, кои где в большем ныне употреблении, коль есть нужно и полезно, ведают ведающие и умеющие говорить языками. Однако не желал бы я отнюдь, чтоб кто охотнее тщался о преобретении себе совершеннейшего искусства в чужих языках, нежели в своем природном, и еще с презрением его. Стыд, срам и бесчестие римлянину не уметь по-латински, как то восклицает римский сатирик Ювенал! А равным образом сие каждый народ к себе приложить может, пременяя Ювеналов Рим на свое отечество. Что ж до второго раздела философическому составу, то два, всеконечно, рода свершающих знаний, по которым, как прежде упомянуто, человек совершенно бывает мудрым и добродетельным. Первый есть теоретический, или умозрительный, сему роду предлежащее есть Творца и тварей познание; но вторый — практический, или деятельный; а предлежащее ему — действия человеческие нравственные и их правило. Теоретических знаний три: теология, или богословия естественная, пневматология и физика.

Богословия естественная есть знание, которое единым токмо врожденным светом разума доказывает, чего Бог, да познаем Его и служим Ему, в естественном состоянии от нас требует, особливо ж для того, чтоб мы Ему ж Самому были благодарны и имели б совесть нашу естественно спокойну. Высокая, несравненная и спасительная мудрость, так что дивно и странно, чего ради многие к любопытным знаниям большее имеют прилежание, нежели рачат сей основательно навыкнуть. Нет ни науки, ни знания, которое не сию б за основание имело, и не сея б ради изучено быть долженствовало. Вотще человеку заповедь положится, дабы ему жить по правде и разумной любви, ежели прежде не докажется, что Бог есть и что Он его к сим или тем деяниям, предприемлемым или отметаемым, обязал. Вотще и бессмертие нашея души утвердится, буде мы не прежде познаем, что есть Бог и предсутствует и что благосердие Его сотворило бессмертными души наши для наслаждения вечным блаженством. О! знание всех знаний, разумом постигаемых, верх и совершение. Сия есть мудрость, которая научает нас, что Бог Существо есть пребесконечно действительное, от себя Самого предсутствующее, а прочим всем вещам бытность дарующее. Сея мудрости просвещением познаваем, что Существо оное пребесконечно действующее и предсутствует от себя Самого, как сущее необходимое и пресовершенное, коего бытность есть в самой естественности, или Его сущности. Чего ради да не помышляет безумный в сердце своем: нет Бога. Есть Бог, доказывается сие настоящею и присутствующею вещей бытностию. Есть Бог, доказывается бытностию ума человеческого. Есть Бог, доказывается бытностью всего дебелого вещества. Есть Бог, доказывается внутреннею ума нашего совестию. Есть Бог, доказывается природою движения. Есть Бог, доказывается всеянною в нас о Боге мыслию. Есть Бог, доказывается порядком причин, до первых восходящим токмо. Есть Бог, доказывается случайностию всего мира. Есть Бог доказывают непреоборимо сие и успокоение ума в понятии о Боге, и состояние в целости всея твари, и премудрый состав всего мира, и животных пол различный, и члены их по действию и от намерения удивительные и согласное признание всех во вселенной народов, сколько б который ни был в другом прочем грубый и невежда, и крайнейшая безопасность в признании Бога праведного, нежели не в признании; так что не можно не возгласить торжественно: Есть и предсутствует Бог прежде веков безначален, от века и вовеки бесконечен! Того ради ни проклятому безбожию, ни мерзкому многобожию, ни ненавистному суеверию нет в помыслах и в делах наших места. Сей, вещаю, мудрости последуя, постигаем свойства и совершенства Божия, самостоятельные и возносительные; а сии последние как естественные, так и нравственные. Постигаем из самостоятельных Божию духовность, довольность, безначальность, бесконечность, премудрость, всеведение, всемогущество, единство, непременность; из возносительных естественных, что Он есть творец твари, что Он хранитель всего и что Он предусмотритель, помощник, покровитель, правитель и строитель всему; а по возносительным нравственным утверждаем в Нем благость, благоутробие, истинность, святость, правосудие и обладание Его всеми нами. Сию мудрость имея в руководство, уразумеваем, что толикому и таковому Существу должны мы служить внутренним и внешним образом. Внутренним — любить Его, повиноваться Ему, почитать Его, благоговеть пред Ним, верить Ему, уповать на Него; а внешним — взывать Его, прославлять Его, благодарить Ему и покланяться. Наконец сею мудростию осиявшись, исповедуем и проповедуем, что она есть начало и истинный вождь к Закону и благочестию христианскому.

Пневматология есть учение о духах сотворенных, об их свойствах и о разных видах. Дух вообще есть существо живое, о всех своих действиях сведомое. Многие из любомудрых три вида сотворенных духов поставляют: вид нижний, имеющий силу приводить вещество в способ, проницая оное; вид средний, имеющий силу чувствовать вещество, себе сопряженное; наконец, вид вышний, имеющий силу умствования. Но как то ни есть, мы токмо предложим то, что сие учение об уме человеческом предлагает, который есть существо живое, силою умствования одаренное. Рассуждает оно об нем или первое, поскольку он есть дух особенный, или второе, поколику действует в теле и телом. Итак, по первому образу доказывает оно, что душа наша духовна, что размышлением рассудительным одарена, что имеет силу понятия и хотения, что она есть самовластна и что частым умствованием и хотением приобретает себе навыкновения мудрости, благоразумия и добродетели. Но по второму образу предает ее при понятиях чувствующу, образующу, памятующу; а при хотениях требующу, возмущающуся и, наконец, тела члены движущу. Премудрый и пресвятый Создатель соединил душу с телом теснейше, так что есть между ними совершенная взаимность в действиях и страданиях. По силе сея все, что к телу каким-либо образом ни прикасается, от души понимаемо бывает, и равно ж склонности душевные возбуждают в теле движения. Способ их между собою соединения разно пневматология предлагает. Есть, кои в ней утверждают мнение так называемого естественного натечения, то есть, что душа чрез жизненные духи вещественно на тело, и сие взаимно на душу действием натекает. Доказывают они сие, что при ослабении тела и душа ослабевает, что беспорядочного состояния мозгом приводится и она в мыслях своих в замешательство, что поврежденные в душе деяния лекарствами исправляются и что во время какого учения словами учителевыми ученический разум совершенство получает. Картезианская пневматология содержит мнение о сем причин, случай подающих, так что Бог у них непосредственно по случаю мыслей производит в теле движения, с теми сходственные, и по случаю движений в теле Он же сам и непосредственно производит о них понятия в душе. Сим мнением утверждается не токмо бытность Божия, но и действия, так что истинно о Нем есмы и движемся. Однако опровергается оно тем, что едва могут быть уроды, коих, впрочем, много, и что не было б нужды в законах движения и в членах тел, художественно состроенных. Лейбницианская вымыслила состав согласия предуставленного. Сие есть, по коему без всякого натечения единыя части на другую действуют тела, действуют так, что хотя б никаких не было душ, а сие так равно ж, что хотя б ни одного не было тела, однако обе части человека толь согласно и вдруг действуют, что будто б одна на другую естественно натекала. При опровержениях и сего состава неправостию показывают ученые люди, что движения, коих требуют необходимо мысли, удержать мы можем, что ряды мыслей, которые согласие предуставленное составляет, есть токмо вымысл, и внутренней совести несогласный; что подложение сего согласия, будто ум сам собою идеи вещей понимаемых из себя производит, есть также, по их, неправое, инако б могли мы разуметь, кто незнаемым чужим языком с нами разговаривает и что познание языков не было б навыком ума, но тела. Содержащие в пневматологии три части человека установляют, что ум непосредственно с душою, а сия с телом также сопряжены и что тело вещественно на душу, а сия равно ж на ум и, напротив того, действиями натекают. Сих доказательства: что часто мы лучшее хвалим, а делаем худое, что явственному зрению быть не можно, ежели душа не будет присутствовать в оке, и что чувствие жизни и болезни, по всему телу разлиянное, требует сраспростертыя души телу. Итак, можно о соединении души с телом сказать в заключение, что вещь явственна, а способ сопряжения неведом. Впрочем, та часть тела, где ум все впечатления, от чувств производимые, восприемлет и откуду всем членам повелевает, называется царственным престолом ума. Престол сей поставляется одними вне головы, а другими в самой голове. Древние поставляли оный в сердце, однако мнение их противится внутренней совести. Новейшие в голове утверждают его, но не соглашаются между собою, в коей бы ему там быть части. Картезий — в железе остроголовчатой, или тюричковой; Клерик с Вортоном — в мозолистом или шероховатом тельце, а Рудигер с Генриком Мором — в продолжающемся от мозга мозжечке. Различающие душу от ума сего престол в голове, а тоя в сердце поставляют; так что она чрез кровь на все тела мышицы по идеям от ума чрез животные духи, в нее впечатленным, действует. О размножении ж или о начале душ пневматология три предлагает мнения, и первое — чрез пресаждение от родителей; но сим бы образом как душа была раздираема, что противно естеству духа, так и многие души втуне б уничтожаемы были. Второе — чрез творение в самое время зачатия. А третие — чрез предсущее, то есть чрез сотворение их в самом начале мира. Но по сей самой разности видно, что сие утаено есть Зиждителем от мудрых и разумных. Однако о бессмертии души пневматология приводит толь ясные и сильные доказательства, что отнюдь невозможно смыслящему человеку быть нечестиву в рассуждении сего и не верить твердо, что души сотворены для наслаждения вечным и необретающимся здесь блаженством, понеже никакое, никакого рода и вида, никакого избытка и никакия сладости насытить и удовольствовать желание их быть крайно благополучными отнюдь не может. Но всеблагий Творец вложил ли б в них втуне толикое к крайнему желание блаженству? В окончание о сем, онтология, теология естественная и пневматология называются все три метафизикою.

Припомнить прошу, СС, третие из умозрительных учений есть физика, предлагающая вероятным по крайней мере доказательством естественных вещей причины по их производствам и также оных способы делания. Знания сего вещи толь многородны, многоплодны и в толиком числе находящиеся, что и ум, понимающий вместить их, и слово, прелагающее оные вкратце исчислить, мнится, не возможет никогда и никаким тщанием. Обладает физика обще всем чувственным веществом, а в нем пространством, местом, протяжением, или распростертием, раздельностию, непроницаемостию, очертанностию, двизательностию; так что, кто не ведает, что в себе есть движение, тот отнюдь не знает всего естества, как то Аристотель произрек негде. «Сему движению, — утверждает она, — быть или прикасающимся подвигновением, или отстоящим привлечением». Физика рассуждает или о мире, исполненном всюду вещества, или о мире, имеющем в своем распространении пустоту, по крайней мере по разным местам рассеянную, или также о мире, имеющем неисчетные вихри, дабы ему быть в движении и состоять в целом соединении своем, или о мире коего все части взаимно дружка дружку привлекают к себе силою умноженного самим собою так называемого сходства обратного, в рассуждении их расстояний. Она или все восписывает механисму, или приобщает для приведения всего в способ некоторый дух вображающий и действующий внутренно в веществе и необходимо для известного конца, коего однако он не разумеет. Ея есть знание образы тел и стихии. Ея качества естественные поражающие око, как то: свет, цвет, очертание, темное и прозрачное; слух — как то: голос и звон; вкушение — как то: сладость, горесть, сольность, пряность, кислость, пресность и безвкусность; обоняние — как то: запах добровонный и зловонный; осязание — как то: знойное, хладное, теплое, простылое, тяжелое, легкое, жестокое, мягкое, текущее, мокрое, сухое, гибкое, крепкое, густое, жидкое, масляное, клейкое, плотное, редкое, дебелое, тонкое и упругое. Ея небо, светила, звезды, планеты и кометы. Ея воздух, мгла, тучи, ветры, бури, огнь, громы, молнии, дожди, радуги, росы, снеги, иней, гололедица, мраз, грады, разные сияния. Ея земля, трясение оныя и все подземное. Ея семена, древа, древца, кусты, травы, цветы, цветки, плоды и все прозябающее и растущее. Ея металлы, минералы и камни, с песком, илом, тиною, глиною и мелом, как соли и серы, а из них простая соль, селитра, купорос, квасцы, общая сера, вар, смола, нефть; и как то: золото, серебро, медь, железо, олово, свинец и ртуть; или как то: камни простые, достойные любопытства и драгоценные, а притом и раковины. Ея вся вода, источники, ключи, родники, потоки, ручьи, реки, озера и моря. Ея черви, пауки, муравьи, мухи, мошки, мшицы, саранчи, стрекозы, кобылки, бабочки и весь род змииный и пресмыкающийся. Ея рыбы живородные и яйцеродные, в водах плавающие, а яйца ж и от яиц пернатные птицы, по воздуху парящие. Ея все обоюдужительные, чрепокожные и четвероножные — и все животные, правильные и уроды. Ея есть гадательствовать способ, коим магнит привлекает к себе железо, и называть электричеством некоторых тел оное свойство, которым, когда они чрез тертие разогреются, легкие тела притягивают к себе из довольно чувствительного отстояния, а буде сила разогрения увеличится, то из прикасающихся тел к разогретому отскакивают искры с трещанием или иногда без треску отпрыгивает малый некакий блеск, состоящий из остроголовчатых, или тюричковых, лучей, так что острый их конец всегда есть обращен к неэлектризованному телу. Словом, ея предлежащее и сам есть человек по телу, когда она рассуждает и определяет о частях оного, о движении его членов, о составах их, о голоде его, о жажде, о бессоннице, о спании, о снах, о рождении, о здравии, о болезнях, о жизни и, наконец, о смерти. Да и о чем бы телесном и в естестве обретающемся сотворенном физика не мудрствовала? Доходит она до причин явлений и разными еще опытами, что и называется физикою опытною. При опытах тех естественник разговаривает, беседуя с естеством весьма забавным образом: он у него вопрошает маханием, а оно ему ответствует то мгновением, то мановением, то отказывающим качанием. «Счастлив! кто мог познать причины вещей», — возглашает Виргилий в «Земледельных» своих «книгах». Впрочем, когда физика о силах причин, о способах и о действиях их рассуждает по качеству, то сия собственная и первейшая ея есть должность, но когда по количеству, то сия физика есть математическая. По сему точно и именуются смешанные математики учения: иное астрономиею, ежели о светилах, об их движении и о расстояниях их взаимных умствуем; иное географиею, если землю мерою описываем и на части разделяем ея поверхность; иное гидрографиею, буде о течении вод и моря счисление производим; иное гномоникою и хронологиею, когда времена и лета по движению небесных светил определяем; иное оптикою, когда свойства светоносных лучей разбираем; иное акустикою и мусикиею, когда звонов и согласий сходства счетываем; иное аэрометриею, когда силу воздуха расчисляем; иное форономиею, когда движения уставы под исчисление приводим; иное, напоследок, механикою, когда движущую силу твердого тела измериваем; а из художественных наук одну токмо архитектуру гражданскую, военную и морскую математическому числу и мере подвергаем. И да окончу о физическом учении, говоря с мудрым некоторым мужем настоящего века, «что хотя Всемогущий Зиждитель твари и преградил нам путь к достижению до самого твердого познания естественных вещей, однако довольно с нас знать и толико, чтоб мы о безначальном и бесконечном всесовершенстве Творца нашего увериться, гнусность суеверия попрать и истребить, а тела нащет здравие соблюсть, защитить и снабдить возмогли. Ибо ежели б смертным человекам все естественные чудеса и тайны во всей своей полноте известны были, то б престали они дивиться и купно, может быть, не преминули б Премудрого Строителя всего света не в толиком иметь почтении, не упоминая уже, чтоб развращенных нравов люди, когда б они силы естества познали совершенно, уловили случай к действительнейшему повреждению других. Но настанет ли бо время, в кое еще нечто, роду человеческому полезное, ныне сокровенное и неведомое, произведет на свет должайшего века трудолюбие и рачение».