Письма к О. И. Ресневич-Синьорелли

1

[Рим,] 16.1Х.[1]919

Дорогая моя,

я ждала дня беззаботного и легкого, чтобы написать Вам. Иначе не хотелось. Но день этот не приходит и не пришел. Вашу открытку прочла с печалью. Я не могу приехать, я живу в стране Невозможности. Для меня сейчас все невозможно, и большое, и малое, — равно. Мне кажется, что с роковой последовательностью передо мной закрываются все двери. Я не хочу жаловаться и Вас печалить собой, но правда остается правдой. Потому-то мне и хотелось писать Вам в день счастливый и удачный, — чтобы не удручать, чтобы не удручить напрасно. С Вами желала бы я встречаться в лучшие годы, — те самые, которые, увы!, прошли. Тогда я умела гораздо нежнее любить. А в сердце сжатом мучениями — темно и холодно. В такие дни, какие провожу сейчас, я только живу одним утешением, что за злым феноменальным миром есть иной. «В блаженном успении вечный покой» — как утешает одну безнадежную душу одна бледная и холодная Сологубская героиня.

Этим летом мне бесконечно близок колдун Сологуб, с его страшным восприятием мира. И солнце мне кажется, как ему, «Змеем», золотым, жестоким, жалящим чудовищем. Я знаю, как люди доходят до бреда без повышенной температуры, без явных признаков разрушительной болезни. Душа начинает раскачиваться над последними гранями, а над безднами голова сладостно кружится и в них непременно нужно упасть. Но такое лето! Такое лето! Может быть первое и последнее в моей жизни провожу?

Мне бы хотелось говорить с Вами только стихами, только цитатами из них, лучшими словами, какие знаю я. Мне бы хотелось бродить с Вами по каким-то неизвестным], темным аллеям, и в них, может быть, заблудиться, чтобы не настало обычное утро, мое утро, когда прежде меня просыпается моя боль. Мне бы хотелось завернуться в складки той широкой шали, которую я видела однажды у Вас на плечах, завернуться в нее, прижавшись к Вам так нежно, как я еще умею, и, закрыв глаза, молчать около Вас. Потому что Вы единственная, потому что Вы не умеете ранить, потому что около Вас моя память возвращает мне годы и дни, мое любимое, мое незабвенное, что так странно вдали так же полюбили и Вы.

Милая! простите мне это письмо. И поймите: ведь мне не осталось ничего, «кроме глубокой, кроме бездонной печали». Письмо ограничивает, написать о несказанном обезличивает это несказанное. За слова, написанные вечером, бывает стыдно утром. Потому я так сжимаюсь в письмах. «Маска» в конце концов прирастает к лицу, и снимать ее причиняет большую боль. Но с Вами, с Вами одной хочу я быть без нее, хочу смотреть на Вас большими, детскими, прежними моими глазами, хочу забыть, что я в аду, что веду между острых камней мою беззащитную подводную лодку. Ах, не могу к Вам приехать!

[На полях:] Вам, может быть, н не понять, что "«мне жить в застенках судьбы». И нет у меня сил, нет светлой ясности сказать как А.Белый: «Увы! Застенок мой прекрасен». Напишите мне, милая, любимая, единственная!

Ваша Н.Петровская

2

Берлин, 13/X [1]922

Дорогая Ольга Ивановна,

хотела Вам написать тотчас по приезде1, но дела, беготня, устройство жизни, — все это еще и до сих пор в процессе.

Вы бы не поверили, — отдыхаю в Берлине. Он весь серый, «серый как тоска», а итальянское солнце меня искололо. Эти тонкие дымные туманы, эти скверы, похожие на Москву, люди с серьезными лицами и умными серыми глазами, — нет, не люблю, окончательно не люблю Италию!2 И наконец, такая близкая возможность передвинуться в Россию. Русский человек должен туда однажды вернуться! Скитания и эмигрантство сушат душу. Отдыхаю здесь, несмотря на то, что мое устройство еще в процессе. Пришлю Вам мои «письма из Италии», будут помещены в одной газете в это воскресенье3. Буду еще переводить, одним словом, здесь живу, борюсь, цепляюсь и надеюсь выплыть из мертвых итальянских вод.

Видела несколько раз Белого4. Говорила с ним о Вас. Ну, понимаете как… И как я Вас потенциально люблю, хотя бы мы не виделись годы! Он очень, очень доволен, что его Вы переводите3. Если хотите его портрет, — он его Вам пришлет и надпишет. Хотя это уже не А.Белый прежних дней, тот, каким я его знала. Растолстел, изменился, иначе думает, иначе живет и «конкретизируется».

Здесь чудесная осень. Недавно была за городом, в лесу; плакать бы под соснами, если бы слезы были! И небо такое родное, серенькое, низкое, вечно любимое. Вы говорили как-то, что Гозиасон6 страдает в Берлине, снится ему Италия; и хочет он вернуться. Очевидно, он не русский художник, если так чувствует.

Мне же даже климат итальянский стал вреден, здесь чувствую себя как когда-то, как в Москве. Из России приехали, кажется, все, кто уцелел: А.Белый, Зайцев, Ремизов, Айхенвальд, Ходасевич, проф. Бердяев с женой etc., etc.7 И Москва, и Петербург.

Помните, в последний вечер мы говорили о переводе Guido Di Verona?8 Устроилось ли бы это дело? Я его перевела бы с удовольствием. Но ведь нужно иметь издателя в Берлине. Не правда ли? Говорила по этому поводу с Эфроном9. Он, вероятно, согласится. Но согласится ли Guido Di Verona сначала на один том? Здешние издательства пока не могут браться за целое сочинение. Яковенко10 же мне говорил, что он хочет все сразу. Это невозможно.

Я пока живу фантастически. Все в процессе, и очень трудно здесь с комнатами.

Милая Ольга Ивановна, напишите мне, и скоро! Вы единственная в Риме для меня. Вспоминаю Вас с живой нежностью и чувствую Вас близкой мне и дорогой всегда.

Ваша Нина Петровская

Wilmersdorff (Berlin) Kaiserplatz. Tübinger Strasse 8 1 stok. Frau Keidel Nina Sokoloff

Извините за косноязычие, тороплюсь, бегу.

1 По всей вероятности, Петровская приехала в Берлин в середине сентября 1922 г.

2 Во время путешествия по Италии в 1908 она пишет Брюсову: «Италия мне не нравится /…/ только для здоровых, для светлых духом» (п. от 5 мая, ЦГАЛИ, ф.56, ед. хр.4). И почти одновременно она сообщает Е. Л. Янтареву: «Италия мало нравится. Кровь южная, — а душа северная. Чужой мне юг с его цветами и солнцем и олеографическим синим небом» (п. от 13 апреля, ЦГАЛИ, ф.1714, оп.1, ед. хр.17).

3 В № 22 литературного приложения к газете «Накануне» за 13.10. 1922 Петровская публикует первую часть этих «писем» под заглавием РИМ I. Вторая часть (РИМ II — ФАШИСТЫ/ЛИТЕРАТОРЫ выйдет в № 23 за 22.10, а третья (ИТАЛИЯ III — ИЗ ФРАСКАТИ В АБРУЦЦИ) — в № 25 за 5.11. В конце 3-й части она пишет: «Вспоминаются горестно годы, проведенные в Риме в какой-то неизгладимой обиде на эту вздорную крикливую жизнь, просачивающуюся в каждую щель самого уединенного жилища и грубо выбивающую человека из его интимного ритма». Другие статьи об Италии, о русских в Риме, о литературе, а также многочисленные фельетоны на итальянские темы вышли в разных номерах литературного приложения и в самой газете «Накануне» за 1922—1924 гг. Среди них статья В ЧИСТИЛИЩЕ (о русских в Риме, о деятельности Красного Креста и о княгине Юсуповой) — номер за 27.10.1922. В целом эти очерки содержат весьма ограниченную конкретную информацию о литературном и «русском» Риме тех лет, например, в них лишь упоминаются гастроли Дягилева, литературные кафе, имена Папини, Пиранделло, д’Аннунцио и т. д.

4 Белый приехал в Берлин в ноябре 1921. Упоминание о встрече с Петровской см. в кн.: В.Ходасевич. НЕКРОПОЛЬ, с. 91, и Н.Берберова. КУРСИВ МОЙ, с. 194. О берлинском периоде Белого см. также: J.E. Malmstad, ANDREJ BELYJ AT HOME AND ABROAD. 1917—1923. Materials for a Biography. — «Europa Orientalis», 6/II, 1987.

5 В это время О. И. Ресневич переводит СЕРЕБРЯНОГО ГОЛУБЯ, частично опубликованного в журнале Ло Гатто «Russia», 1921, с. 61-73 (отрывки из 2-й главы).

6 Гозиасон Филипп Германович, художник. В 1920-21 жил во Флоренции и в Риме. В 1-м номере журн. «Russia» переведена его статья о русской живописи (SULLA PITTURA RUSSA, с. 233-236). В 1922 переехал в Берлин. Там выполнил литографии для книги Гоголя РИМ (изд-во Ракинт), работал для Берлинского Романтического театра. Затем перебрался во Францию.

7 А. М. Ремизов приехал в Берлин летом 1921, Б. К. Зайцев — в начале 1922, В. Ф. Ходасевич — в начале лета 1922, Н. А. Бердяев и Ю. И. Айхенвальд — в группе высланных профессоров в конце лета того же года.

8 Guido Di Verona (наст, имя Guido Verona, 1881—1939), итальянский писатель, автор романов эстетского направления, пользовавшихся большой популярностью. Петровская переведет для «Накануне» его рассказ ДОМ МЕРТВОЙ ДЕВУШКИ (напечатан в литературном приложении № 56 за 10 июня 1923).

9 Семен Абрамович Ефрон — петербургский издатель («Грядущий день» и «Огни»). В начале 1921 основал в Берлине изд-во «С.Ефрон».

10 Возможно, речь идет о Борисе Валентиновиче Яковенко (1884—1948), философе, публицисте. Эмигрировал в 1917, жил в Италии, где сотрудничал в газетах «La Russia», «La Russia Nuova», «La giovine Europa». С 1922 переехал в Берлин, затем в Прагу, где с 192S редактировал, вместе с СИ. Гессеном и Ф. А. Степуном журнал «Logos».

3

Берлин, 30/X [1]922

Дорогая Ольга Ивановна,

не отвечала Вам тотчас, потому что забегалась по издательствам, а это берет дни и дни. Кроме того, погружаюсь в газетную работу, и нужно помнить об «очередных номерах». Где, в какой я работаю, — боюсь Вам и признаться… в «Накануне»!..1 Так вышло. Не потому, чтобы я «покраснела» здесь, а из соображений простых, материальных. Еще одно меня притянуло: там литературный редактор Алексей Толстой, большой писатель и приятный человек2. Знаю его еще по Петербургу и Москве. Печатают они без ять и газета явная, — расходится всего больше в России. Но от меня никаких «отступлений» не требуют. Пишу что хочу. Недавно была у Горького (уж во всем Вам признаюсь!..). Он со мной очень добр и дал разные советы и письма в издательства. Что бы ни говорили, он большой человек. Это я узнала еще 11 лет назад, в первую встречу с ним на Капри3. Живет уединенно, в санатории под Берлином4 и пока от всего уклонился. Я не знаю, знакомы ли Вы с ним5, но думаю, что Вам он не мог бы не понравиться, и что он действительно большой. А вот о Белом расскажу Вам вещи странные: он сейчас «ищет своего ритма»… в… танце. Учится танцевать новейшие, танцует в кафе с кельнершами, пьет, ухаживает за дамами и девицами, шьет костюмы у лучших портных, расстался с антропософией навеки и, так сказать, конкретизируется во все тяжкие. (При этом остается Андреем Белым и пишет удивительные вещи)6. У меня — впечатление все-таки чудовищное. Не таким я его знала, и хочется мне (мне лично) объяснять все это новыми изломами, каким-то вызовом выброшенной за окно антропософии. Но люди смеются и не верят. Говорят: «Это просто потому, что добирает у жизни невзятое». Говорила с ним долго и много о Вас. Ему страшно приятно, что Вы переводите его вещи и те самые, ему самому дорогие7. Обещал и портрет и написать, но сказал: «Ах, это все не то! Я бы хотел с ней познакомиться!»8 Забыла ему сказать в тот раз, но скажу теперь, чтобы послал Вам «Эпопею», где его воистину единственные «Воспоминания о Блоке». Знаете ли Вы этот журнал, что выходит под его редакцией?9 Вероятно, нет еще.

Зачем Вы не здесь, милая, милая! Жизнь в Берлине редко у кого веселая, но вся иная, лучшая, чем в Италии. Я только сейчас себя понемногу откапываю из-под какого-то мусора. Жила 8 лет точно в Шлиссельбурге. Верно, только на том свете мне воздадут за эти воистину погибшие годы. «Здесь все мне на память приводит былое…»

И Владя Ходасевич, горький друг моего прошлого10, и А.Белый, и туманы, и моя комната, точно чудом восставший номер Северной гост[иницы] в Петербурге11, и мягкая утренняя муть, и сама я снова похожа на «ту», которая «была живой когда-то», над бумагой по 8, 9 часов в сутки. Здесь, мне кажется, нужно приготовить душу к России, и переход уже не будет труден. Знаете, что меня особенно радовало, умиляло и восхищало так до половины октября — огороды на окраинах. Вам непонятно? Русские старые огороды, запущенные, дикие, с подсолнечником, березками и мальвой, с заросшими тропинками и бродящими курами. И это почти в Берлине!

Кажется, на Берлин надвигаются тучи, слишком много разных признаков и частных известий. Но ничего, и это лучше пережить здесь, чем в Италии. Я ее не люблю, разлюбила навсегда.

Теперь буду о делах12: о Бунине по-моему нечего и думать. Он при всем его таланте человек корыстный и избалованный гонорарами. На рассказы в газетах, нечего и думать, не согласится. Хочет два, три, четыре тома сразу, половину вперед, еще какие-то проценты, словом, трудно. Итальянские же издатели прижимисты, инертны, все сразу не издадут. Еще он горд ужасно, и все это непреодолимо. Другое я Вам хотела предложить: если бы Вы перевели 1-2 рассказа Алексея Толстого, — куда угодно, хоть в газеты. С ним сговориться просто, и я уже говорила с ним. Он очень этого хочет. Вы его конечно знаете. Писатель таланта крупного, своеобразного, очень приятного и для перевода. В Италии понравится безусловно. Я тоже переведу, но только между прочим, ибо у меня почти все время берет газета. Подумайте, милая, и ответьте, я Вам тотчас же пришлю лучшие вещи. Ведь нужно чтобы Италия знала не только классиков, а и moderne.

А у меня лично к Вам огромная просьба. Горький меня направил в два издательства: Гржебина и… Государственное, Московское (отделение здесь) — Наркомпросс (!!)13. Гржебин просит перевести с итальянского что-то новое, очень хорошее по детской литературе, а Наркомпрос по педагогике — тоже ультра-новую книгу. Оба сейчас же бы дали крупные авансы (а это мне так нужно), я же ничего не знаю в этих двух областях, и в Берлине итальянских книг нет совершенно. На Ваш выбор полагаюсь с закрытыми глазами. О детской и говорить нечего, а о педагогической ведь можно, наконец, разузнать (школьная педагогика). Если бы Вы, и очень скоро, выслали мне налож[енным] платежом, если таковой практикуется, две книжки. Только детские потолще, иначе мало заплатят. Я знаю, что все эти дружеские просьбы ужасно затруднительны, но в Риме кроме Вас [у] меня попросить некого совершенно. А как мне это нужно, Вы и без слов поймете. И нужно скоро, скоро. Если нельзя налож[енным] платежом, я Вам вышлю стоимость тотчас же.

Дорогая, не откажите мне в этом. И еще: словарь, итальянский, маленький, энциклопедический, забыла чей, как-то на М. издание, кажется для школ. Очень удобный, но у меня был в Риме чужой. Он небольшой толщины. Ну, забыла, невежественно забыла имя. Деньги у меня будут тотчас, и из двух издательств порядочных. Можно ли надеяться, что Вы не откажете? Guido Di Ve-гопа тоже, конечно, взяла бы. Тогда можно и с газетой урегулировать. В данный же момент опираюсь только на нее.

И опять хочется от «дел» отступить. Знаете, встречаться с людьми, после десяти лет, не так приятно, как кажется издали… Например, А. Белый растолстел, и голос у него, как из бочки, и весь потому в глазах двоится и в душе смутно от его «танцев». Зайцев поправел до отвращения и дружит с «Грифом», а «Гриф» (его не видела, к счастью!) из кадетов махнул к белогвардейцам и мечтает о монархии14. Ходасевич же меня смущает тем, что стал работать в газете Керенского «Дни»13 и гнется в разные стороны. Здесь же этого ни под каким видом нельзя. Или «беспартийность», так полное отсутствие цвета, или выбирай любой, но один. Ко мне пока ярлычка не приклеили, но приклеят скоро16. Только Вы-то хотя не смущайтесь. За проповедь евангельского коммунизма проф. Бердяева выслали в Берлин17… Хорошо, что не… То же было бы и со мной.

Сплетня: в первый же раз встретила в «Накануне» К.Вейдемюллера. Изумление мое было так велико, что спросила редактора «что он тут делает?». Ответ был простой: «работает». В 7 номере, посвященном Горькому, была его статья!!!18 Вы что-нибудь поняли? Я нет.

Ну, кажется, довольно болтовни! Милая, милая, милая, Вы мне, пожалуйста, пишите о себе, и знайте, что каждое Ваше письмо для меня радость. Когда приедет Дузе19, расскажите мне о ней много. И о себе. Письмо мое глубоко неинтересно. Я на сегодня выдавила все из головы и просто ужасно устала. Обнимаю Вас нежно.

Ваша душой

Нина Wilmersdorf — Berlin

Kaiser-Platz Tübingerstrasse 8 stok 1

bei Keidel

1 Сменовеховская ежедневная газета. Выходила в Берлине с 26 марта 1922 после закрытия пражского издания «Смена вех» и являлась его продолжением (гл. редактора: Ю. В. Ключников и Г. Л. Кирдецов, ведущие сотрудники: С. С. Лукьянов, Б. В. Дюшен, Ю. Н. Потехин). Газета имела также редакцию в Москве. Сотрудничали в «Накануне» А. Н. Толстой, редактор еженедельного «Литературного приложения» до июля 1923 г.; Р. Б. Гуль, литературный редактор после возвращения Толстого в Россию (с 29.07.1923 «Литературное приложение» переименовано в «Литературную неделю»); А. С. Ященко, редактор «Научного приложения» (25.01 −13.04.1923); А.Дроздов, Е. Г. Лундберг, И. М. Василевский (Не-Буква). Газета просуществовала до 15 июня 1924 г. О ней см.: РУССКИЙ БЕРЛИН, с. 37-47; Р.Гуль. Я УНЕС РОССИЮ, с. 196—202; Г.Струве. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В ИЗГНАНИИ. Париж, 1984 (2-е изд.); М.Агурский. ИДЕОЛОГИЯ НАЦИОНАЛ-БОЛЬШЕВИЗМА. Париж, 1980.

2 Алексей Николаевич Толстой (1882—1945) был в Берлине с октября 1921 до июля 1923. О его деятельности в эти годы, работе в «Накануне» и решении вернуться в Россию см.: «Новая русская книга», 1922, № 1, с. 44; РУССКИЙ БЕРЛИН, с. 31-46, 59, 108—131; З. Г. Минц. ПЕРЕД ВОЗВРАЩЕНИЕМ НА РОДИНУ (журн. «Русская литература», 1959, № 1, с. 175—180). См. также переписку Толстого с Горьким (ГОРЬКИЙ И СОВЕТСКИЕ ПИСАТЕЛИ. Неизданная переписка. — ЛН, т. 70, с. 397-404).

3 Петровская ездила на Капри вместе с С. А. Ауслендером 25 алреля 1903. В письме к Е. Л. Янтареву от 26 апреля она отзывается о Горьком, как о «пленительном человеке», «глубоко культурном и деликатном», и добавляет, что собирается писать о нем «литературный силуэт» (ЦГАЛИ, ф.1714, оп.3, ед. хр.3; письмо частично опубликовано в кн. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА И ЖУРНАЛИСТИКА НАЧАЛА XX ВЕКА, с. 91). Статья Петровской МАКСИМ ГОРЬКИЙ НА КАПРИ вышла в газете «Астраханец» (1908, № 7, 5 мая). О визите Ауслендера и Петровской упоминается в приписке М. Ф. Андреевой к письму Горького А. В. Амфитеатрову от 10 декабря 1910. Вместе с письмом Горький посылает их карикатуру, выполненную М. С. Боткиной во время нх пребывания на Капри (письмо н карикатура опубликованы в кн. ГОРЬКИЙ И РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА НАЧАЛА XX ВЕКА. — ЛН, т. 95, М., 1988, с. 243-244).

4 Имеется в виду Сааров, куда Горький переехал из Герингсдорфа 25 сентября 1922.

5 Ольга Синьорелли была по всей вероятности знакома с Горьким уже с середины 1910-х годов, но ближе сошлась с ним в 1920-е, когда Горький жил в Сорренто; она часто хлопотала о получении виз для его друзей, советовалась с ним при отборе книг для перевода, была близко знакома с членами его семьи.

6 Перечень берлинских изданий Белого см. в кн. К.Мочульский. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ, Париж, 1955, с. 239. Кроме того, Белый опубликовал в «Новой русской книге» (1922, № 1, с. 38-40) автобиографическую заметку о своей работе в России за годы революции.

7 Кроме отрывков из СЕРЕБРЯНОГО ГОЛУБЯ, нам неизвестны другие переводы.

8 О. И. Ресневич-Синьорелли познакомится с Белым в конце сентября 1923 г. в Берлине. Об этой встрече она рассказывает в своих неизданных мемуарах.

9 «Эпопея», М.-Берлин, изд. «Геликон», 1922, № 1, с. 123—273; № 2, с. 105—299; № 3, с. 125—310; № 4 (1923), с. 61-305. Журнал выходил под редакцией Белого, в нем публиковались стихотворения М.Цветаевой, В.Ходасевича, Ю.Балтрушайтиса, самого Белого, Г.Иванова, произведения Ремизова, Пильняка, Муратова и др.

10 Н.Петровская и В. Ф. Ходасевич были знакомы с 1903 г., когда создавались издательство и альманах «Гриф», особенно сблизились они в годы любовной драмы Петровской и Брюсова. Об этом свидетельствуют ее письма к нему за 1907 г. (ЦГАЛИ, ф.537, оп.1, ед. хр.77).

11 Вероятно, имеется в виду поездка в Петербург вместе с Брюсовым весной 1909 г. (об этом см. ПЕРЕПИСКА БЛОКА С В.Я. БРЮСОВЫМ. — ЛН, т. 92, кн.1, с. 512-513).

12 Вероятно, О.Синьорелли, которая в 20-е годы переводила современную русскую прозу для итальянских журналов и газет, — просила Петровскую связать ее с писателями, чтобы договориться о разрешении на перевод и публикацию и о гонорарах.

13 О деятельности издательства «Гржебин» (издатель: Зиновий Исаевнч Гржебин, 1869—1929; гл. редактор: М.Горький) за границей и его отношениях с Госиздатом, а также о позиции, занятой Горьким, см.: Л. М. Хлебников. ИЗ ИСТОРИИ ГОРЬКОВСКИХ ИЗДАТЕЛЬСТВ: «ВСЕМИРНАЯ ЛИТЕРАТУРА» И ИЗДАТЕЛЬСТВО З.И. ГРЖЕБИНА. — ЛН, т. 80; В.И. ЛЕНИН И А.В. ЛУНАЧАРСКИЙ. НЕИЗДАННАЯ ПЕРЕПИСКА. М., 1971, с. 668-703. Об издании детской литературы берлинскими издательствами см. также: «Русская книга», 1921, № 1, с. 6: «/…/ чтобы дать детям материал для чтения, различные издательства начали усиленно печатать детскую литературу».

14 С. А. Соколов эмигрировал в 1920, жил сначала в Париже, откуда переехал в Берлин (в 1922). Руководил журналом монархического направления «Русская Правда» и издательством «Медный всадник», выпустил один номер альманаха «Медный всадник» и сборник стихов ЖЕЛЕЗНЫЙ ПЕРСТЕНЬ (1922). О его деятельности в эти годы см. РУССКИЙ БЕРЛИН, с. 223-229; Р.Гуль. Я УНЕС РОССИЮ, с. 130—131 и 136.

13 Ежедневная газета А. Ф. Керенского; являлась продолжением газеты «Голос России». Выходила в Берлине с 1922, затем в Париже (1925-27), где стала еженедельной. В Берлине Ходасевич был литературным редактором «Дней» вместе с М. А. Алдановым. (см. КУРСИВ МОЙ, с. 349-350). В «Днях» сотрудничали А.Белый, Н. Н. Берберова, Б. К. Зайцев, А. М. Ремизов, М. А. Осоргин.

16 31 мая 1922, после отъезда в Москву Ю. В. Ключникова и Ю. Н. Потехина, все участники газеты «Накануне» были исключены из берлинского Союза писателей и журналистов. В письме от 16.02.1923 (не вошло в настоящую публикацию) Петровская сообщает О.Синьорелли: «Союз писателей /…/ не пускает нас в свой клуб».

17 Н. А. Бердяев был выслан вместе с группой более 160 профессоров, литераторов, врачей — по постановлению ГПУ — в августе-сентябре 1922. (См. об этом: М.Геллер. ПЕРВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ — УДАР ХЛЫСТОМ. — «Вестник РХД», № 127, 1978, с. 187-232). В Берлине Бердяев создал Религиозно-философскую Академию и вел активную общественную н литературную деятельность. С 1925 — переехал в Париж.

18 Карл Людвигович Вейдемюллер — публицист. После революции жил в Риме, где сотрудничал в журн. «Voce dei Popoli», руководимом Zanotti Bianco, и в журн. «La Russia Nuova». О нем см. РУССКИЙ БЕРЛИН, с. 230-231; см. также: Angelo Tamborra. ESULI RUSSI IN ÏTALIA, pp.227-230. Литературное приложение к «Накануне» за 1 октября 1922 было целиком посвящено Горькому, в связи с 30-летним юбилеем его творческой деятельности. Вышли следующие статьи: М.ГОРЬКИЙ КАК ПИСАТЕЛЬ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ ДЕЯТЕЛЬ (без подписи); Б.Дюшен. М.ГОРЬКИЙ И РУССКОЕ КРЕСТЬЯНСТВО; Е.Лундберг. РОМАНТИКА СВОБОДЫ И КУЛЬТУРА; А.Толстой. ВЕЛИКАЯ СТРАСТЬ; К.Вейдемюллер. «НОВОЕ СЛОВО» ГОРЬКОГО; З.Венгерова. ГОРЬКИЙ В ЕВРОПЕ; Е.Ремпель. ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО.

19 О.Синьорелли была очень дружна с Э.Дузе, написала ее творческую биографию (ELEONO RA DUSE, Roma, 1938), переведенную на многие языки.

4

Berlin, 8/XII [1]922

Дорогая Ольга Ивановна,

наконец-то могу Вам написать! У А.Белого умерла в Москве мать1, я к нему зашла, и он не был способен разговаривать. Прошла неделя, он оправился, и мы снова увидались. Дело такое: «Эпопеи» у него нет. Всю свою роздал, здесь скупо, редакция больше не дает. Очень будет рад, если переведете «Воспоминания о Блоке», но это труд в 25 печатных листов. Нужно очень сократить. Об этом он сам Вам пишет. Надеюсь, что письмо отослал. Придется Вам, значит, выписать. По нашей валюте вам будет стоить мало. Теперь: он дал мне для Вас книги (все с надписями), последние2. Но мне нужно пойти взять разрешение от какого-то учреждения их послать. Сделаю это дня через два. Иначе Германия книг не выпускает. (Простите почерк — руки замерзли). Рассказ А.Толстого Вам половину вкладываю в письмо, чтобы обойти формальности. Вторую пошлю тоже письмом. Рассказ чудесный3. Вообще А.Толстой сейчас один из самых лучших писателей (если не лучший). Как писатель и человек. Я его люблю тоже больше всех: в нем заложены всякие чудесные возможности. Я ему о Вас говорила. Он очень доволен, и ничто «авторское» в данном случае его не интересует. Вторая половина будет лучше первой. Вникните в его юмор, — он весь такой — человек и писатель. Это в Берлине мой «новый друг хороший лучше старых двух»… У него не только блестящее настоящее, но и верное чудесное будущее… Буду счастлива, если Вам понравится. С А.Белым у меня ужасный «политический» разрыв. Хотя мы и нежны, как прежде, но разделяет пропасть. Господи, что такое жизнь! Ведь мы однажды друг друга любили «как любят»… и все этим было живо. А теперь… точно актеры, сыграли драму, сняли грим и в кафе прозаически коньяк пьют. Мне от этого скучно и томно и совестно чего-то. Может быть, и ему тоже. К тому же он работает в «Днях» Керенского, а я в «Накануне», на 3/4 коммунистическом. Мне в Россию — скатертью дорога, а ему никогда!..4 Тоже Ходасевичу, тоже Грифу, Зайцеву — зубрам из «Беловежской пущи». А в Риме люди живут, не заостряясь. Странно это.

Дорогая, меня Ваше письмо обрадовало бесконечно. Ну, да! Я знала (хотя подлый бес и заставлял сомневаться!), что Вам это все — все равно, — «зыбь на поверхности», знала, что Вы человек широкого понимания, что имя «Горький» не доведет Вас до обморока. А о себе вот что скажу, чтобы Вы все поняли. Меня пригласили писать в Москву, в «Известия» коммунистов. Оказалось, что не записавшись в партию — нельзя. Платят 500 m строчка, т. е. всякий фельетон в 500 ст[рок] 250 000 m… A я не пишу… Это, конечно, не к заслуге мне говорю, а просто так, чтобы Вы меня уяснили. Жизнь здесь — многотрудная всячески. Во-первых, снег. После 8 лет в Италии не умею с ним уживаться. Во-вторых — канкан цен. Сегодня 100, завтра 200, а через неделю оно же — 1000. Говорят, так и в России не было. Конечно, заработок не поспевает за танцем. В-третьих — люди. Это хуже всего, кажется. Все политиканы нетерпимые к тому же. Газеты перегрызают друг другу горла, бывшие приятели — тоже. Из-за этого закрываются разные литературные учреждения. Нужно жить или в катакомбах, или носить «забрало». В газете меня безжалостно тычут в политику, жую в фельетонах Вашего Муссолини5, ныряю с головой в «Avanti»6, пишу социальную хронику и чувствую себя престранно. Но ничего — скорее забавно. Говорю лишь то, что субъективно думаю и чувствую, пока им соответствую, — пишу. А как в Риме? Расскажите, очень ли он внутренно изменился? И как все это действует на жизнь вообще?

Наверно уже приехала Дузе? Расскажите мне о ней. Она мне всегда представляется на кресте распятой и большой, большой.

Милая Ольга Ивановна, если Вы переведете рассказ Толстого, для меня это будет огромное удовольствие. И не только это мое мнение, — а он сейчас самый большой писатель в России и от самых лучших зерен, по самым лучшим культурно-преемственным линиям7. Если этот рассказ Вам не понравится, пришлю другой, третий, — любовные ситуации, что захотите! Отвратительный закон, не выпускающий книг из Германии, задержит посылку книг Белого дня на три — не больше.

Теперь: издатели детских переводов здесь скупы и разборчивы, настоящие черти. На них я махнула рукой. Ах, если бы Вы прислали одну педагогическую, очень новую в этой области и одну каких-ниб[удь] очень новых коротеньких рассказов. Без авторских прав можно переводить по 3/4 печ[атного] листа. И здесь это очень ценится, прекрасно платят и желают везде. Педагогическую купит Наркомпрос (Гос[ударственное] Мос[ковское] Изд[ательство]) для России и заплатит «золотом», а рассказы пойдут в Альманахи и разные литературные] приложения. Это уже было бы наверно. Только мне очень стыдно просить. Если Вы мне не хотите ответить о цене, я Вам как ricompensa (не сердитесь!) пошлю русских хороших книг. Белый Вам просил переслать «Офейру», стихи «После разлуки», поэму «Первое свидание» и стихи «о России» (чудесно!). Но это он посылает, а не я. Я пошлю другие. Если возможно, сборник каких-нибудь новелл пришлите мне поскорее. Очень все просят, а здесь нет, ни за какие деньги — нет.

Еще, дорогая, если сумеете, дайте мне один совет (верно, у Вас найдется, кого спросить). У нас с сестрой во время поездки в Берлин пропал сундук с вещами. Там было буквально все, — белье, платья, мелочи etc. — 42 chili di roba morbida! Два месяца живем, точно из пожара выскочили. Купить невозможно. Prezzi pazzeschi!.. И это очень прискорбно, главное потому что уже очень холодно. С итальянской и немецкой границ ответили, что «багаж не приходил», значит пропал в Италии. No квитанции 200, серии ааа 137. Можно ли с ferrovia требовать уплату (за багаж не застрахованный), можно ли его искать и надеяться получить? Написала а Саро Stazione Termini, просила av. Pavignano (Рим) справиться — молчат оба. Милая, спросите кого-нибудь. Может быть, махнуть рукой, отнеся факт на счет каких-то кармических враждебных сил? Или есть еще способы? Черт знает что! Здесь нельзя купить самого простого платья меньше чем за 27000 marchi.

Пишите мне, пожалуйста. Вся моя связь с Италией — интимная и дорогая — это одна Вы. (Кстати, кроме Вас, никто даже адреса моего не знает, и не хочу, чтобы знали, — боюсь вредных «флюидов» рим[ской] колонии.

Нежно Вас целую. Мой привет da lontano Sre Angelo9.

Ваша душой

Нина Петровская

1 Александра Дмитриевна Бугаева (урожд. Егорова) скончалась в конце ноября.

2 В архиве Синьорелли письма не обнаружено. В ее библиотеке хранится много изданий Белого (большинство с дарственными надписями), включая четыре номера «Эпопеи». Замысел перевода ВОСПОМИНАНИЙ О БЛОКЕ не осуществился.

1 Речь идет о рассказе ЛУННАЯ СЫРОСТЬ (в одноименном сборнике, — РУССКОЕ ТВОРЧЕСТВО, Берлин, 1922). См. письмо 9.

4 В письме к Н. А. Щупак от 17 ноября 1922 Белый сообщает, что у матери был удар, но «вернуться к ней в Россию нельзя, путь отрезан» (см.: Boris Sapir. AN UNKNO WN CORRESPONDENT OFANDREY BELYJ. — «The Slavonic and East European Review», № 16, 1971, p.451).

' В «Накануне» появились за ее подписью три статьи о Муссолини: МУССОЛИНИ ДИКТАТОР (22 ноября 1922 г.); МУССОЛИНИ И TERRE INCOGNITA (10 декабря 1922 г.); С ПОМОЩЬЮ МУССОЛИНИ (25 февраля 1923 г.). В других статьях встречаются многочисленные упоминания о нем и о фашизме.

6 «Avanti» — орган итальянской социалистической партии, основан в 1886 г.

7 В 1920—1921 гг. А. Н. Толстой считался многими «самым ярким и талантливым представителем молодой русской литературы» (см. по этому поводу статью А. С. Ященко в журн. «Русская книга», 1921, № 1, с. 7. Перепечатана в РУССКОМ БЕРЛИНЕ, с. 121—125).

8 ОФЕЙРА — ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ. Часть 1. Кн-во Писателей в Москве, М., 1921 (на обложке — 1922); ПОСЛЕ РАЗЛУКИ, «Эпоха», Петербург-Берлин, 1922; ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ, изд. «Слово», Берлин, 1922; СТИХИ О РОССИИ, «Эпоха», Берлин, 1922.

9 Муж О. И. Ресневич. См. письмо 7.

5

31/XII/[1922]1. Berlin

Дорогая О. И.

не писала Вам, потому что все ждала разрешения на высылку книг, и — проклятые немцы! — до сих пор не дали. К тому же «праздники». Празднуют истово, долго, тяжеловесно, по-саксонски. Одну книжечку, маленькую — «Стихи о России», рискну послать заказным. Конечно, дойдет. Остальные слишком громоздки, боюсь, конфискуют.

Спасибо Вам, дорогая, за ит[альянские] книги. Представьте только! — блестяще продала «Муравьиную кучу»2. Продала перевод Наркомпросу (Минист[ерство] Народ[ного] Просв[ещения] в Москве). А.Толстой предложил редактировать русский текст и написать предисловие. Ухватился. Воспроизведут рисунки, издадут 25 т. экземпляров. Гонорар царский… Дело еще в том, что Госиздат — это неиссякаемый источник всякой работы, лишь бы всунуть нос с шиком… Я и всунула. С Толстым-то!.. Он видел, как меня стала сосать газета, — это очень тяжело. Нужно было писать все и так: сейчас! завтра! к 8 утра! к вечеру! А платят cosi cosi. Вечная дыра. Жизнь безумно дорога. Теперь, если пойдет хорошо, — уеду на месяц в сосновые леса. А газету заставлю танцевать на задних лапах. И это все благодаря Вам!.. Милая! Милая! Педагогические книги отослали в Москву на утверждение. Тоже, конечно, будет работа. А платят «долларами»… Только не думайте, я «им» вовсе не продаюсь, а работаю пока «линии» совпадают. Что такое «Муравьи» и «Безработица в Англии»?.. Или «Зверства Муссолини»?.. Что верно, то верно! Толстой едет в Москву. Грустно и завидно. Физиономия Берлина — «мелкий бес», серость, пересылка… А шагнуть за рубеж еще боюсь. Там встретят такие инкубы3, что моментально оборвут все ткани небытия, в которые я увернулась. А слухи дурные… Что хорошо здесь — природа. Такие тучи, такие облака, такие закаты, словно в Москве на Воронухиной горе! И все прорывается Март, косматый, растопленный, сине-изумрудный. Мне нравится, а у многих от этого только сверление в висках.