Учение Канта о праве и государстве

I. ВОПРОС ОБ ОТНОШЕНИИ ПРАВА К НРАВСТВЕННОСТИ

В основе юридической теории Канта лежит его учение об отношении права к нравственности. Эта коренная проблема философии права нашла у него если не всегда удовлетворительное, то весьма интересное принципиальное разрешение. Определяя кратко и предварительно постановку этого вопроса у Канта, мы должны сказать, что различие нравственности от права он указал верно, но связи их установить не мог. Это было естественным последствием его этического созерцания.

Различие нравственности от права, в смысле независимости нравственного сознания от внешних и принудительных законов, должно было получить у Канта особенно резкое выражение. Ибо никогда, ни прежде ни после него, нравственность не отожествлялась в такой мере с внутренней свободной личности от каких бы то ни было внешних стеснений. По выражению Канта, мораль должна быть утверждена, «независимо от какой-либо опоры на небе или на земле». Безусловная внутренняя свобода, независимый от каких-либо внушений самодержавный разум и истинная нравственность являются для Канта синонимами.

Но поставив нравственность на недосягаемую высоту чистого служения долгу, к которому не должны примешиваться никакие иные помыслы и мотивы, Кант совершенно устранил связь с нею права. Представляя собою по существу внешний порядок жизненных отношений, право должно было, с его точки зрения, оказаться за тою гранью, которая обозначает собою область нравственности. Возможность живительного взаимодействия двух областей, таким образом, исключалась, и право, взятое в полной противоположности с моралью, превращалось в чисто внешнее исполнение закона, которое сам Кант обозначил однажды как «Maschinenwesen der Polizei»1. А между тем именно в области философии права было важно понять нравственность не как отвлеченную норму, а как живую силу, которая проникает в борьбу интересов и страстей, чтобы примирить и облагодарить ее. Что такое право, как не результат этого примирения, вызванный прикосновением нравственного начала к жизни? Мы представляем себе правовой порядок, прежде всего, как порядок реальных отношений, как практику жизни, как ту совокупность основных и элементарных требований, без которых самое существование лиц в обществе было бы немыслимо. Можно, конечно, и в отношении к праву поставить вопрос об его идеальной сущности, о его нравственной основе; но для того, чтобы определить проявление этой нравственной основы в жизни, надо показать ее связь с интересами и потребностями людей. А это само собою предполагает, что нравственное начало может сочетаться с внешними мотивами хотя бы для того, чтобы подчинить их себе. Но этого Кант не допускает. Его категорический императив боится соприкосновения с внешним миром и замыкает нравственную жизнь в область чистой воли. Отсюда становится ясным неизбежный для его философии результат: когда он хочет представить право в связи с нравственностью, оно теряет свои специфические черты; когда же он пытается подчеркнуть специфические черты права, оно утрачивает свою связь с нравственностью. Постараемся теперь характеризовать этот результат при помощи более подробного анализа относящихся сюда взглядов.

Исходные определения Канта относительно морали и права были изложены еще в «Критике практического разума», под видом различия моральности и легальности2. Согласно основной идее этого сочинения, моральность определяется наличностью чистого уважения к закону разума, это — долг ради долга. Если же это чистое настроение воли отсутствует и закон исполняется по какому-либо внешнему побуждению, то в таком случае можно признать только легальность поступка. От этих определений и отправляется Кант, когда он хочет установить связь морали с правом. Способ, каким могла быть обнаружена эта связь, был подсказан определением морали. Если мораль есть долг, установляемый законом разума, то искомую связь, очевидно, можно найти или чрез идею законов разума, или чрез понятие долга. Кант подходит к решению вопроса и с той и с другой стороны.

Первую попытку в этом направлении мы встречаем в том параграфе «Учение о праве»4, где Кант старается подвести юридические законы под общую категорию законов моральных, вытекающих из требований чистого разума. «Законы свободы, — говорит он здесь, — в отличие от законов природы, называются моральными. Поскольку они относятся к поступкам и определяют известный внешний образ действий, они считаются юридическими; если же, сверх того, они требуют и соответствующих мотивов, они называются этическими». Таким образом, юридические законы, наряду с этическими, являются законами моральными и в качестве таковых имеют априорное происхождение. Они основываются не на том, что случается, а на том, что должно быть, согласно с требованиями разума, хотя бы действительность не представляла для этого никаких примеров.

Сущность права определяется здесь как раз в том отвлеченном и чистом выражении, о котором мы говорили выше, — в его идеальной и нравственной основе. При таком понимании юридический закон является лишь частным последствием категорического императива или нравственного закона разума. Но если даже принять, что это определение достаточно поясняет связь права с нравственностью, то никак нельзя согласиться с тем, чтобы оно сколько-нибудь приближало нас к пониманию собственной природы права. Что может означать требование действий, основанное на разуме, помимо всяких примеров, как не чисто моральную заповедь? Кант был сугубо прав, когда он говорил, что все это — законы моральные.

Допустим, однако, что это определение и не имеет иной цели, кроме указания моральной основы права. Достигает ли оно своей цели? На это ответ может быть только отрицательный. В самом деле, если моральная основа права указывается в происхождении его из чистых начал разума, то остается непонятным, как эта основа сочетается с собственной сущностью права. Закон разума есть закон чисто внутренний, а юридическое законодательство, по разъяснению Канта, опирается на внешние мотивы и имеет внешний характер. Каким же образом возможно сочетание этого внешнего порядка с моральными требованиями, исключающими всякие внешние побуждения?

Ответ на это мог бы быть найден в том обстоятельстве, что и нравственный, и юридический закон обращаются собственно к внутреннему существу человека, к его воле, причем первый берет эту волю во всем объеме ее нравственных стремлений, а второй лишь в ее частичном проявлении в известных внешних действиях. С другой стороны, не только юридический, но и нравственный закон может сочетаться с внешними мотивами, формируя и подчиняя их себе. Вот каким образом может быть проложен путь для перехода от морали к праву. Возможность внешних интересов и побуждений в области права нисколько не устраняет того, что свои высшие руководящие начала оно заимствует от нравственности. Поэтому юридические законы могут исполняться не только в силу внешних соображений, но и на основании нравственных мотивов. Переходя в юридическую область и получая здесь внешнюю санкцию, нравственные требования не перестают быть нравственными. Если право, как справедливо утверждает Кант, не может включать в свои требования внутренних мотивов, то оно во всяком случае и не исключает их. Напротив, оно предполагает со стороны общества сочувствие к своим предписаниям, без которого оно и не могло бы существовать.

По-видимому, к этой мысли склонялся и Кант, когда в дальнейших своих рассуждениях он утверждал, что все юридические обязанности суть вместе с тем и обязанности нравственные. В этом утверждении мы находим другую попытку философа связать право с нравственностью. В той первой попытке, которую мы только что рассмотрели, связь указывалась в общем законодательстве разума, из которого, как из единого источника, вытекают и право, и нравственность. Теперь эта связь усматривается в идее обязанности, которая одинаково свойственна обеим областям и роднит их между собою. Кант выражает это воззрение в следующем ряде мыслей.

Обязанности юридические имеют характер внешних и основываются на мотивах внешнего свойства. Однако в качестве обязанностей они могут становиться предметом этических велений. Ибо этические предписания относятся ко всему, что только может быть обязанностью; они касаются как внутренних, так и внешних обязанностей; как те, так и другие могут быть выполняемы по чистой идее долга. Поэтому этические законы заключают в себе более широкий круг предписаний, чем юридические: кроме собственно-этических обязанностей, они предписывают и все юридические. Несколько ниже Кант повторяет эту же мысль в еще более решительной форме, говоря, что все обязанности, откуда бы они ни происходили, входят в число этических требований. Смысл этого утверждения усиливается еще тем обстоятельством, что он признает существование таких юридических требований, обязательность которых вытекает исключительно из предписаний законодателя.

Но спрашивается, каким образом нравственность может брать под свою охрану предписания, имеющие свое происхождение исключительно в законодательном произволе? Как разум может предписывать то, что не вытекает из его требований? Утверждение Канта, что всякая обязанность, откуда бы она ни происходила, может стать предметом этических велений, противоречит его учению об автономии воли, как коренному условию нравственности.

Это противоречие совершенно ускользнуло от внимания Канта, но он не мог не заметить другого результата, вытекавшего из учения о совпадении юридических обязанностей с нравственными: при подобном учении все обязанности, каково бы ни было их происхождение и содержание, смешиваются в одну неразличимую массу нравственных требований. Внешние юридические обязанности приравниваются к нравственным, потому что и они могут выполняться, помимо принуждения, из одного уважения к закону. Но стремясь понять их связь, не утрачиваем ли мы опять их различия? Чтобы избегнуть этого последствия, Кант производит разделение этических обязанностей на прямые и косвенные, direkt-ethische und indirect-ethische Pflichten5.

На основании этого нового разделения, нельзя относить, например, в одну и ту же группу обязанности, вытекающие из договора, и акты благожелательства. Исполнение договора есть не нравственная, а юридическая обязанность; она может быть подкреплена принуждением, и те случаи, где это возможно, относятся к области права. Нравственность, с своей стороны, предписывает исполнять подобные обязанности и при отсутствии принуждения, в силу чистой идеи долга; но она берет эти обязанности не из своих специальных предписаний, а из юридических. Таким образом, во внешних результатах своих требований право и нравственность могут совпадать; они различаются мотивами обязательности. Этика имеет и свои собственные обязанности, — те, с которыми могут сочетаться только внутренние мотивы. Таковы, например, обязанности благожелательства. Но сверх того, она включает в себя и все остальные обязанности, в качестве косвенно этических.

Сбивчивая терминология Канта не сразу дает возможность разглядеть, что это деление обязанностей в сущности совпадает с приведенным выше делением законов. Здесь, как и там, предполагается более широкая область морали, с подразделением ее на две группы отношений: собственно этических и юридических. Различие этих групп определяется возможностью или невозможностью для данного отношения сочетаться с внешним принудительным мотивом. Там, где это невозможно (как, например, в проявлении добрых чувств), мы имеем собственно этическую область; в противном случае мы переходим в область права. Там и здесь можно предположить бескорыстное и добровольное исполнение обязанностей — по чистой идее долга; поэтому обе сферы отношений могут быть подведены под общее понятие морали. Вот краткая формулировка весьма запутанного изложения Канта, которое Кирхманн6 с полным основанием обозначает в этом случае как «schwer verständlich und schwülstig»7.

В той общей формулировке, которую мы сейчас дали, скрываются недостатки кантовского деления; но когда мы всматриваемся ближе в его собственные положения, у нас возникают снова те же недоразумения. Каким образом юридические обязанности, не входя в круг этических предписаний, могут относиться к этике, это остается непонятным. Было бы естественнее произвести разграничение в области самих нравственных требований, разделив их на обязанности благожелательства и справедливости, как это делает, например, Шопенгауэр. Таким образом, был бы вполне удовлетворительно объяснен переход нравственных предписаний в область права; была бы также объяснена и защита юридических требований со стороны нравственности. Обязанности благожелательства и любви не могут быть предметом юридических предписаний и всегда останутся чисто этическими и внутренними. Напротив, требования справедливости по своему характеру допускают принудительное осуществление и одинаково могут охраняться как нравственностью, так и правом.

Само собою понятно, почему Кант не прибегнул к этому выходу. Ведь это значило бы в области нравственного законодательства производить разграничения по содержанию, между тем как его этическая точка зрения была чисто формальной. Поэтому он и говорит все время как о единственном характерном признаке нравственности о формальном принципе долга. Действовать исключительно по идее обязанности, помимо всяких иных побуждений, вот что называется нравственным. Ясно, что для разграничения морали от права только и оставалось воспользоваться этим формальным признаком. Но так как все обязанности, откуда бы они ни происходили, могли удовлетворить этому признаку, то приходилось создать рубрики прямых и косвенных нравственных обязанностей. Таким образом как будто бы устанавливалось разграничение двух областей, с сохранением их внутренней связи; но на самом деле это был результат только кажущийся. Исходные положения Канта препятствовали ему разрешить эту задачу без противоречий.

Часто указывают на то, что «Учение о праве», как произведение стареющего философа, носит следы недостаточной разработки и умственной усталости. Это может быть верно в отношении к подробностям и к общей композиции сочинения; но в основных своих положениях оно представляет собою верное отражение нравственной философии Канта со всеми ее особенностями. Вот почему оно поучительно даже своими противоречиями, поскольку они вытекают из его общего взгляда и служат обнаружением его односторонностей.

Если общие положения Канта исключали возможность ясного и понятного перехода от нравственности к праву, то, с другой стороны, они ставили для философа серьезные препятствия и при характеристике самой сущности права. При выполнении этой задачи первым условием является строгая определенность цели и точки зрения. Для юриста понятие права будет представляться в иных терминах, чем для моралиста и философа. Какого же определения ищет Кант? Об этом он сам заявляет с достаточной ясностью. В философском определении этого понятия требуется, по его словам, не описание каких-либо временных юридических установлений, а указание того общего критерия, с помощью которого можно отличить право от не-права.

Легко видеть, что вопрос ставится здесь на почву этики; требуется определить нравственную основу права, его высший руководящий принцип. Но разрешить этот вопрос нельзя иначе, как после удовлетворительного разъяснения связи права с нравственностью. Понятно, что для Канта и здесь возникали все те же непреодолимые затруднения.

Высшим требованием морали является, по его учению, требование нравственной автономии. Этот принцип указывает на внутреннее самоопределение воли, на ее независимость от чувственных побуждений. Соответственно с этим, и руководящим началом права признается свобода личности. Это есть единственное первоначальное право, принадлежащее каждому как человеку. Связь этой юридической свободы с нравственной автономией ясна. Но для обоснования права этого мало. В юридической области свобода проявляется в целом ряде конкретных правомочий, из которых и слагаются наши субъективные права. Эти правомочия связаны с внешними интересами и целями, и если их возможно подвести под тот высший принцип свободы, то лишь в том предположении, что он заключает в себе эту возможность внешних проявлений. Моральный принцип Канта этому предположению не соответствует. Поэтому-то ему и приходится только сказать, что практический разум не запрещает этих проявлений: «So kann sie (die praktische Vernunft) in Ansehung eines solchen Gegenstandes kein absolûtes Verbot seines Cebrauchs enthalten…» 9 Так устанавливается дозволительный закон разума, «дающий нам полномочие, которого мы не могли бы вывести из чистого понятия о праве вообще».

Этими последними словами Кант сам признает, что из практического разума нельзя вывести никаких конкретных правомочий. Со стороны морали праву выдается разрушительная грамота с надписью: «Kein absolutes Verbot» 10; a это очень недостаточно. Где же здесь отыскиваемое моральное понятие права? Где признание того, что правовая свобода имеет нравственное предназначение — служит преддверием к моральному совершенствованию и к проявлению воли человеческой как положительной творческой силы? Дозволительный закон не говорит нам ни о чем этом; он содержит в себе только отрицательные определения.

Этот результат с особенной ясностью сказывается при дальнейшей характеристике правового порядка: Канту невольно приходилось ограничиваться здесь внешними и отрицательными чертами, которые низводили право с высоты нравственного явления на степень чисто внешнего учреждения для взаимной охраны. Местами он повторяет свою мысль, с которой мы уже знакомы, что и нравственность требует уважения к праву, беря его требования под свою санкцию. Но когда он обращается к определению собственного существа права, то выходит, что это как будто чисто внешний порядок, для которого вполне достаточны и чисто внешние опоры. Ученик Канта Фихте дал этому взгляду наиболее резкое выражение, когда он заявил: «В области права для доброй воли нет применения; право должно осуществляться, если бы даже ни один человек не был склонен исполнять его добровольно; физическая сила, и только она одна, сообщает ему санкцию». Право, таким образом, рассматривалось как продукт силы, как механизм внешнего принуждения, для которого совершенно безразлично, существует ли в обществе добрая воля или нет. Кант не высказался так ясно и решительно, но что он был к этому близок, это бросается в глаза при самом беглом ознакомлении с предлагаемой им дедукцией права.

Я должен, однако, сделать в защиту этой дедукции одну оговорку, которая если не устраняет, то по крайней мере ослабляет старые нарекания на нее. Мне кажется, что в особенности здесь следует иметь в виду приемы и цели Канта, чтобы не истолковать неправильно его выводов. Подобно тому как в этике он ищет чистой нравственной воли в ее общем и формальном определении, так и здесь он хочет установить чистое и отвлеченное понятие права, определенное в его собственных средствах, — alsdann ist es rein und mit keinen Tugendvorschriften vermengt12. В этом смысле он и утверждает, что право есть возможность принуждения. Значит ли это, что право вообще обходится без содействия морали? Этого Кант не говорит. Он полагает только, и совершенно правильно, что на основании права я не могу требовать (например, от своего должника) внутреннего сознания обязанности; речь может идти здесь только о внешнем исполнении, которое покоится на возможности принуждения. Но нравственность, с своей стороны, содействует тому же результату. Вот почему для права, устанавливающего принцип свободы, важно только, чтобы отдельные лица не нарушали этого принципа своими внешними действиями; а затем все равно, как они относятся к нему внутренне. Определить внутреннее отношение — это уже задача морали.

Все это будет совершенно правильно, если только помнить, что установленное таким образом разделение есть не более, как абстракция. Гегель впоследствии хорошо обозначил право, взятое в этом мысленном обособлении от всех смежных начал, именем «абстрактного права». У Канта и в этом пункте сказывается его обычный прием — установление отвлеченных категорий без оговорок о их жизненном приложении и конкретном взаимодействии. Отсюда эти отвлеченные схемы, чистые определения, резкие формулы. Все они имеют свое значение, но только в пределах абстрактной мысли. Я сказал бы, в объяснение этих абстракций, что Кант следует здесь той же методе нормативного формализма, которая знакома нам по его этике. Социально-философский момент оставляется в стороне. Здесь, как и там, эта метода имеет свое оправдание, если она берется как один из возможных приемов исследования.

Нам остается еще упомянуть о заключительных членах рассматриваемой дедукции. Завершающими условиями правового порядка Кант считает наличность взаимных гарантий и существование власти. Самую обязанность уважать чужие права он как будто бы выводит из подобного взаимного обеспечения, которое лица дают друг другу. «Я не обязан оставлять неприкосновенным достояние другого, если каждый другой не обеспечит меня в том, что будет поступать со мною по тому же принципу». С первого взгляда в этом утверждении можно заподозрить отрицание той моральной основы, от которой отправляются дедукции права. Если обязанность начинается с установления гарантий, значит, здесь и надо искать основы права. Но оказывается, что, по мысли Канта, установление этих гарантий не требует никакого особого юридического акта, а предполагается в самом понятии внешнего юридического обязательства; отсутствие же их есть нарушение идей права. Таким образом, не гарантии создают право, а идея права их требует. Точно так же и власть, закрепляющая эти гарантии, будучи сама порождением права, не может рассматриваться в то же время и как источник его. Она дает праву только материальное обеспечение, получая от него свою моральную силу. Кант примыкает в данном отношении к традиции, шедшей от Лейбница и требовавшей для власти санкции естественного закона. Правда, и у него встречаются утверждения о беззаконности естественного состояния, о временном характере естественных прав, которые лишь в государстве делаются постоянными и т. д. Но все эти утверждения говорят только о внешней необеспеченности естественного быта: начала права, в качестве моральных требований, даны уже и здесь, и именно ввиду этого можно требовать обязательного перехода к гражданскому состоянию, которое должно доставить этим требованиям обеспеченное существование. Так нам становится понятным во всей своей силе это определение Канта, по которому государство есть соединение людей под юридическими законами. Весь смысл государства, его цель, его raison d'être15 сводятся здесь к тому, чтобы доставить торжество идее права, чтобы утвердить правовой порядок. «Der Staat in der Idée, wie er nach reinen Rechtsprincipien sein soil»16 — в этих словах содержится самая сущность воззрения Канта. Государство есть чисто юридическое учреждение; оно необходимо для твердости права, и в этом — его основное значение. Еще раз мы чувствуем методу Канта, которую мы обозначили именем нормативного формализма: и государство берется у него как отвлеченная идея, как чисто юридическое понятие. Мы находимся по-прежнему в сфере той методы, которая ставит свои требования как абстрактные нормы, не говоря о их взаимодействии с другими началами.

Оставаясь в пределах рассмотренного ряда заключений, мы все время чувствуем связь его с категорическим императивом. Логическая цепь, идущая от практического разума к идеям права и государства, не везде оказывается прочной: местами ей недостает некоторых звеньев. Так, в самом главном пункте мы встретили не категорическое требование, а только дозволительный закон. Но во всяком случае, в ходе рассуждений виден общий опорный пункт или, если угодно, единая конечная цель: она дается идеей практического разума. Но наряду с этим отвлеченным изображением права Кант подходит к нему и с другой стороны — со стороны его исторического и общественного значения. Как бы восполняя пробелы своего отвлеченного «Учения о праве», он в других статьях нередко останавливался на этом вопросе; и когда мы сопоставляем все то, что он написал по этому поводу, мы чувствуем за его отдельными взглядами известную политическую теорию и определенную историческую схему. В «Учение о праве» из них вошли только обрывки. В предисловии к этому сочинению Кант сам указывает на то, что параграфы, касающиеся публичного права, изложены им с намеренной краткостью: «потому что вопросы эти как раз теперь вызывают столько споров и, однако, так важны, что этим можно оправдать отсрочку окончательного решения на некоторое время». Едва ли философ имел здесь в виду какие-либо второстепенные пункты. Если же речь идет о главных и основных, то это замечание важно для нас, как собственное сознание Канта о его колебаниях и сомнениях в этой области. Мы сейчас постараемся показать, что в его политической теории сходятся весьма различные течения, не всегда примиряясь в высшем синтезе. В каком виде проведена здесь моральная идея его философии права? Свобода, этот фундамент правопорядка, остается ли для Канта верховным принципом и в его политических взглядах? Таковы вопросы, на которые мы должны теперь ответить.

II. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ*

Кроме соответствующих параграфов «Rechtslehre» (1797 года) я опираюсь в характеристике политической теории Канта на следующие его статьи: «Idée zu einer allgemeinen Geschichte in welt-bürgerlicher Absicht» (1784) «Über den Gemeinspruch: das mag in der Théorie richtig sein, taugt aber nicht fur die Praxis» (1795 г.); «Zum ewigen Frieden» (1795), «Streit der Fakultäten» (1798). Одно из цитируемых мною и очень важных для моего изложения мест находится в сочинении «Religion innerhalb der Grenzen der blossen Vernunft» (1793 г.). Затем я ссылаюсь также в одном случае на статью «Muth-masslicher Anfang der Menschengeschichte» (1786 г.)17. — Как видно из сопоставления годов, указанных в скобках, все эти статьи и сочинения относятся к одному и тому же периоду философского развития Канта, когда здание его критической философии было уже заложено. Я считаю поэтому возможным соединять все эти произведения в одной цельной характеристике. Специальных работ, посвященных анализу политической теории Канта, очень мало. Старая статья Шуберта18 в «Raumer’s Historisch.-polit. Taschenbuch» (Bd. IX. 1858) дает немного. Из новых очерков отмечу соответствующую главу в монографии Паульсена19 и статью Фридлендера «Kant in seiner Stellung zur Politik» (Deutsche Rundschau. 1876. Nov.). Очерк Fricker’a «Zur Kants Rechtsphilosophie» касается исключительно вопроса об отношении права к нравственности. Из общих изложений в руководствах по истории фил<осо-фии> права заслуживает преимущественного упоминания глава о Канте в «Ист<ории> пол<итических> уч<ений>» Б. Н. Чичерина, ч. 3.

Первое впечатление, которое мы получаем от политической теории Канта, есть впечатление сложности. В рассмотренной выше дедукции права мы имели совершенно определенную точку зрения; здесь мы сразу находим их несколько. Там руководящим моментом являлась задача показать общую связь права с нравственностью. Здесь к отвлеченным определениям присоединяются некоторые конкретные разъяснения, и точка зрения категорического императива сочетается с другими взглядами, представляющими результат сторонних влияний. В области публичного права Кант нашел не только ряд спорных пунктов, но и запас готовых формул. Он нашел здесь определенные схемы, ясно поставленные вопросы; и некоторые общепризнанные идеи. Содержание политической теории было ему в значительной мере подсказано господствующими учениями эпохи. Но он не мог отступить и от своих собственных взглядов. Таким образом, получилась доктрина, соединившая в себе разнородные элементы. Это не значит, конечно, чтобы в ней не было преобладающих тенденций и твердых основ, тем более что даже в заимствованиях Канта чувствуется его собственный философский стиль. Монтескье20 и Руссо, влияние которых особенно часто отмечается в данном случае, дают Канту скорее частные указания и идеи, чем общую руководящую нить. Однако эти сторонние влияния, в связи с некоторыми политическими наблюдениями времени, не прошли для Канта бесследно; они наложили свою печать на цельность его политической мысли и лишили ее должного единства.

Этот результат был тем более неизбежен для рассматриваемой доктрины, что ее исходные начала представляли известные препятствия к построению законченной политической системы. В предшествующем изложении я старался показать, что категорический императив Канта содержит в себе implicite указание на общение лиц и не может развить этого указания во всей полноте его определений. Подобно тому как нельзя вывести из него положительных юридических правомочий, так же трудно связать с ним и положительные политические требования. Вот почему и здесь, вместо естественных переходов, мы встречаем резкие повороты и логические скачки. Идея категорического императива, в том выражении, которое она получила у Канта, плохо мирилась с действительностью. Предстояло одно из двух: или низводить эту идею с ее высоты, в целях приближения к политическим интересам; или же отрицать эти интересы во имя высшего идеала. У Канта мы находим и то и другое: то его нравственная идея как бы тускнеет, под влиянием политических соображений, то конкретные политические стремления утрачивают для него свою цену, пред созерцанием требований чистого разума. Вследствие этого его теория представляет собою сочетание высоких идей с очень скудной политической программой, категорических требований с примирительными решениями.

Изложение политической доктрины Канта лучше всего начать с того вопроса, который вообще является определяющим для политической мысли: какова цель государства и в каком отношении стоит оно к природе человека, к ее свойствам и потребностям? В первой части «Учения о праве» этот вопрос был уже разрешен при помощи указания на требование нравственного закона: государственный порядок объявлялся необходимым для торжества идеи права. В публичном праве повторяется та же мысль: цель государства и здесь определяется «не как счастие граждан (это последнее может еще лучше достигаться в естественном состоянии или в деспотических формах), а как высшее согласие с принципами права, стремиться к чему нас обязывает разум при посредстве категорического императива». Это указание, в сущности, исключает необходимость каких-либо иных разъяснений. Если категорический императив требует права и государства, то они и должны существовать, каковы бы ни были свойства и склонности человеческой природы. Но само это указание никак не может быть признано достаточным. В свете кантовского категорического императива государство могло быть понято только с формальной и отвлеченной стороны — как норма чистого разума, лишенная полноты конкретных определений. Нравственное и воспитательное предназначение государственного союза оставалось неразъясненным, и в пределах Кантовой этики оно и не могло быть разъяснено. Однако и Канту не было совершенно чуждо стремление осветить эту сторону вопроса и представить жизненное и практическое значение государства если не как цель, то по крайней мере как следствие господства правового порядка в обществе. Попытку этого рода мы находим в его небольшой статье, под заглавием «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском отношении». Статья эта служит некоторым восполнением к его этике и философии права и дает известную перспективу на развитие и значение правовой организации. Сущность этого исторического взгляда состоит в следующем.

Высшею целью истории является полное развитие человеческих сил. Средством для этого развития природа избирает антагонизм этих сил в обществе, поскольку он обусловливает в конце концов их закономерное устроение. Общественный антагонизм, это противообщественная общительность, ungesellige Geselligkeit, т. е. стремление людей к обществу, соединенное с противоположным стремлением к его разрушению. Задатки для этого лежат, очевидно, в самой человеческой природе. Человек имеет склонность жить в обществе; в этом состоянии он чувствует себя более человеком, он видит, что силы его здесь развиваются. Но он имеет и большую склонность к уединению; у него есть это противообщественное свойство делать все по-своему. В этом отношении он со всех сторон встречает препятствие, так же как и сам оказывает противодействие другим. Вот это противодействие и пробуждает его силы, заставляет его преодолевать свою косность и добиваться известного положения между другими. Так совершаются первые настоящие шаги от дикости к культуре.

Итак, борьба есть начало культуры, но борьба, которая в конце концов разрешается в закономерный порядок. Здесь-то и становится понятным все значение юридического начала. Борьба не могла бы служить этим двигателем культуры, если бы она оставалась безысходным и непримиренным антагонизмом лиц. Необходим порядок, для того чтобы она принесла свои плоды, в смысле возбуждения человеческих способностей. Поэтому величайшая проблема, к разрешению которой направляет человека природа, состоит в том, чтобы установить гражданское общение, основанное на всеобщем применении права. В этом общении должна быть допущена величайшая свобода и связанный с нею антагонизм лиц, но вместе с тем должна быть установлена и точная граница этой свободы, для того чтобы она могла уживаться со свободою других. Справедливое гражданское управление состоит именно в том, чтобы сочетать возможно большую свободу с непререкаемою властью. При таких условиях соревнование людей в обществе приносит наилучшие последствия. Так, деревья в лесу, именно потому что каждое из них стремится отнять у другого воздух и солнце, заставляют друг друга тянуться кверху и таким образом приобретают красивый и прямой рост; между тем как те, которые растут на свободе и отдельно от других, простирают свои ветви по произволу и выходят уродливыми и кривыми. Культура и искусство, которые украшают человечество, прекраснейший общественный порядок, все это плоды противообщественных свойств человеческой природы, которая сама себя вынуждает к дисциплине и чрез вынужденное искусство развивает все свои задатки.

Отсюда становится ясным великое значение общественной среды для человеческого совершенствования. Та мысль, которая предполагается идеей категорического императива, высказывается в разбираемой статье с полной определенностью: человек предназначен к общению, и только здесь достигает он своего развития. Цель истории осуществляется в обществе, а не в отдельных лицах. Если в позднейшей обработке своих взглядов Кант не развил этой мысли, то причину этого надо искать в особой методе, которой он следовал в этике и философии права, — в той методе нормативного формализма, для которой исторические разъяснения не имели значения. Лишь впоследствии у Шеллинга и Гегеля этот историко-философский момент вошел органическою частью в их этические системы. Историческую схему они взяли у Канта, но для них она получила иное и большее значение, чем для их предшественника, так как метода их исследования была иная.

Мы только что указали пункт, в котором историческая схема Канта сходилась с идеей категорического императива. Но помимо этого пункта, между ними была еще и другая точка соприкосновения, а именно одинаковый взгляд на человеческую природу. Вынужденное искусство, дисциплина закона, — вот что образует человеческий характер. Сам по себе, без этой дисциплины, без сдерживающей силы закона человек не мог бы развиться. Таково свидетельство истории. Но не то же ли говорит нам императивная этика, с ее суровым недоверием к естественным свойствам человека, к его чувствам и склонностям, над которыми категорический императив хочет властвовать самодержавно? Этот взгляд, к которому одинаково приводили Канта этика и история, имел большое значение и для его политики. Мне кажется, что здесь именно следует видеть его главное отличие от Руссо, обусловившее и другие частные отличия.

Руссо никогда не оставлял вполне своего убеждения, выраженного в известной формуле: «Человек от природы есть существо доброе и хорошее, учреждения делают его злым и дурным». И в «Contrat social»23, по крайней мере в первоначальной редакции, он говорил «о нежном голосе природы, о совершенной независимости и свободе без правил, о первобытной невинности». У Канта, напротив, твердо сложилась мысль: «Зло присуще человеку от природы, — der Mensch ist von Natur böse». Оно не внесено извне в его характер, но составляет прирожденное свойство его воли и проявляется в противоборстве естественных стремлений нравственному закону. Поэтому Кант называет это свойство — «das radicale Böse in der menschlichen Natur»24. Неудивительно, если он так ценит дисциплину, налагаемую на человека в обществе, и так высоко ставит государственный быт. Когда с этой точки зрения он оглядывается на естественное состояние, он склонен рисовать его себе совершенно в духе Гоббса. Эта жизнь без властей и законов представляется ему противоречащей высшим целям природы. Ungesellige Geselligkeit25 есть основа культуры, но в этой основе заключается требование порядка. Это антагонизм, который стремится к гармонии. Без этого нет развития и нет культуры. Там, где отсутствуют элементы порядка, антагонизм превращается во всеобщую войну. Естественное состояние, лишенное принудительных законов, есть состояние беззаконной и дикой свободы, — einer gesetzlosen aùsseren (brutalen) Freiheit26; это — состояние несправедливости и войны каждого против всех. Человек должен из него выйти и вступить в гражданское общение.