Письма к Л.Н. Толстому

ПИСЬМА М.А. НОВОСЕЛОВА К Л.Н. ТОЛСТОМУ

Публикация Е. С. Полищука

Если адресат публикуемых ниже писем не нуждается в представлении, то имя их отправителя мало что говорит современному читателю. Михаил Александрович Новоселов родился в 1864 в семье, истоками своими тесно связанной с сельским православным духовенством. Его мать Клавдия Михайловна была дочерью священника Тверской губернии Михаила Васильевича Зашигранского; отец Александр Григорьевич (1834—1887) также был сыном священника той же губернии Вышневолоцкого уезда села Заборовье — Григория Алексеевича Новоселова. Избрав для себя светскую стезю и окончив Петербургский университет, Александр Григорьевич стал в дальнейшем известным педагогом, директором тульской, а затем и 4-й московской классической гимназии. Л. Н. Толстой, часто бывавший в Туле, был хорошо знаком со старшим Новоселовым: его сближали с ним не только горячий интерес к проблеме образования вообще, но в частности и многие конкретные вопросы, относящиеся к организации учения своих собственных детей (Александр Григорьевич рекомендовал писателю домашних учителей, принимал у них экстерном экзамены и пр.). По-видимому, через своего отца еще с детских лет был знаком с Толстым и М. А. Новоселов.

Получив под руководством отца прекрасное образование (Новоселов окончил с золотой медалью ту самую 4-ю гимназию, где директорствовал его отец), он продолжил его затем на историко-филологическом факультете Московского университета. Ко времени завершения учебы условно можно отнести наивысшую точку раннего, толстовского периода в духовном развитии Новоселова, о котором более подробно скажем ниже. Этот период, однако, не был длительным. Был один пункт в мировоззрении Толстого, принять который юноша не мог и в период своего самого горячего увлечения социальными идеями писателя, — это непризнание последним божественности личности Иисуса Христа. Согласиться с этим и жить в пустом и холодном мире нравственного долга, где нет ничего таинственного и сверхъестественного, внук священника никак не мог. (Впоследствии он рассказывал своему другу о. Павлу Флоренскому, что на прямой вопрос: «Но есть же, Лев Николаевич, в жизни кое-что таинственное?» — Толстой ответил, раздраженно напирая на каждое слово: «Ничего такого, друг Михаил, нет». В итоге мучительной внутренней борьбы к тридцати годам Новоселов все же смог преодолеть соблазн толстовства и вернуться в Церковь. В ходе своего дальнейшего духовного развития он сближается с преподобным о. Иоанном Кронштадтским, со старцами Оптиной и Зосимовой пустынь, изучает святоотеческие творения.

Обретя — после долгих лет исканий — истину и Бога в лоне Православной церкви, Новоселов посвятил ей всю свою дальнейшую кипучую деятельность. В 1902 в г. Вышний Волочек, где он тогда жил, Новоселов публикует брошюру «Забытый путь (в связи с вопросом о характере православной миссии)». В послесловии к этой книге, посвященной выяснению важности личного религиозного опыта в деле богопознания, было сказано: «Идя навстречу пробуждающемуся в нашем обществе интересу к вопросам религиозно-философского характера, группа лиц, связанных между собою христианским единомыслием, приступила к изданию под общим заглавием „Религиозно-философской Библиотеки“ ряда брошюр и книг, дающих посильный ответ на выдвигаемые жизнью вопросы».

Этим выпуском началось издание новоселовской Библиотеки, книжки которой вскоре стали известны по всей России. Многие из этих книг были написаны самим Новоселовым или при его ближайшем участии, другие — его друзьями; некоторые переиздавались 2-3 раза. Уже название первого выпуска «РФБ» говорило о программе и направлении будущего издательства, желающего привлечь внимание к великим духовным сокровищам, добытым святыми отцами и подвижниками, но забытым и невостребованным потомками. Главная особенность новоселовских духовно-просветительных брошюр заключалась в том, что они были свободны от пороков рационалистического или протестантского школьного богословия и обращались к первоистокам христианства, выводя читателя на просторы церковного познания через благодать. Словно живой водой брызнули на сухие богословские схемы, будто в душную атмосферу начетнически отвлеченной богословско-философской мысли ворвалась вдруг струя свежего и чистого воздуха, — такими словами передавал свое впечатление от новоселовской Библиотеки один из современников.

В отличие от других широко распространенных серий такого рода (например, от «Общедоступной религиозно-нравственной библиотеки» и т. п.), новоселовские книги не ограничивались некоей вневременной проповедью, но отвечали на насущные духовные запросы, которые Михаил Александрович хорошо понимал. Говоря об истоках этой чуткости Новоселова к проблемам текущего дня, о. Павел Флоренский указывал на значение (помимо собственного богатого духовного опыта) также и продолжительного личного общения со многими выдающимися современниками (Львом Толстым, Владимиром Соловьевым и др.), которое открыло ему «душу современного русского человека, и притом различных социальных слоев», и называл издаваемую им Религиозно-философскую Библиотеку «своего рода новым Добротолюбием». И действительно, эти книги оказывали самое благотворное воздействие на духовное развитие многих людей; в частности, о том огромном влиянии, которое имел на его духовный путь первый выпуск Библиотеки, свидетельствует нынешний митрополит Сурожский Антоний.

Издательская деятельность Новоселова продолжалась до революции — вначале в Вышнем Волочке, а затем также в Москве и в Сергиевом Посаде. Всего вышло 39 выпусков «РФБ»; но кроме этой серии выходили и многие непронумерованные книги, на титульном листе которых было обозначено «Издание „Религиозно-философской Библиотеки“» — в них обычно разбирались более специальные вопросы (вышло около 20 книг). Наконец, Новоселов издавал еще и «Листки РФБ», которые выходили двумя сериями: первая («Семена царствия Божия») состояла исключительно из писаний святых отцов; вторая («Русская религиозная мысль»), рассчитанная на более интеллигентного читателя, содержала размышления о вере и религиозной жизни выдающихся русских писателей и ученых (всего вышло более 80 «Листков»).

Заслуги Новоселова в деле духовного просвещения и христианской апологетики были столь несомненны, что в 1912 он был избран почетным членом Московской Духовной Академии. Когда в 1918 на Поместном Соборе Православной Всероссийской Церкви был учрежден Соборный отдел о духовно-учебных заведениях, который должен был искать новые пути развития духовного образования в стране, Новоселов получил приглашение принять участие в его работе.

Но издательская деятельность не была единственной в просветительских трудах Михаила Александровича. Одной из характерных форм духовной жизни предреволюционного десятилетия было широкое распространение множества различных религиозно-философских объединений (кружков, обществ, братств), на заседаниях которых горячо обсуждались всевозможные проблемы христианского вероучения. Смешанный состав этих объединений (духовенство, философы, богословы, ученые, писатели) давал возможность непосредственного диалога между Церковью и интеллигенцией, позволял ставить задачу воцерковления последней. Новоселов придавал большое значение такого рода деятельности, участвовал в ней, начиная с заседаний самого первого из таких объединений — Петербургских Религиозно-философских Собраний (1901—1903), неизменно выступая со строго церковных позиций в противовес Мережковскому и Розанову. Участвовал он и в работе Московского религиозно-философского общества имени Вл. Соловьева (1905—1918), возле которого сосредоточились в то время основные силы русской религиозной философии.

Однако атмосфера упомянутых обществ и характер дискуссий ни них не удовлетворяли Новоселова. Это были религиозные искания «около церковных стен», а зачастую и в стороне от них, характеризовавшиеся отсутствием духовной трезвости, безответственностью в выражениях, бесцеремонным отношением к высшему началу, декадентской «дионисийской» настроенностью. По этой причине Новоселов и круг его ближайших друзей (священники о. Павел Флоренский и о. Иосиф Фудель, Кожевников, Самарины, Мансуров и др.), сложившийся вокруг издательства «РФБ», организовал свое религиозно-философское общество, которое было скромно названо «Кружком ищущих христианского просвещения». По сравнению с Московским РФО «новоселовский» кружок не был столь многочисленным (впрочем, время от времени им устраивались и публичные рефераты, которые читались в особняке доктора Корнилова на Нижней Кисловке, куда собиралось до ста человек), зато его отличало строго церковное направление — он принципиально ставил себя внутрь церковной ограды, пользовался покровительством ректора МДА епископа Феодора (Поздеевского) и духовно окормлялся старцами Зосимовой пустыни. На заседаниях кружка царила подлинно православная атмосфера. Люди, собиравшиеся на новоселовских «четвергах», стремились реализовать хомяковскую идею соборного богопознания. По свидетельству о. Павла Флоренского: «Конечно, московская „церковная дружба“ есть лучшее, что есть у нас, и в дружбе это полная coincidentia oppositorum. Все свободны, и все связаны; все по-своему, и все — „как другие“… Весь смысл московского движения в том, что для нас смысл жизни вовсе не в литературном запечатлении своих воззрений, а в непосредственности личных связей… В сущности фамилии „Новоселов“, „Флоренский“, „Булгаков“ и т. д., на этих трудах подписываемые, означают не собственника, а скорее стиль, сорт, вкус работы. „Новоселов“ — это значит работа исполняется в стиле Новоселова, т. е. в стиле „строгого Православия“, немного монастырского уклада; „Булгаков“ — значит в профессорском стиле, более для внешних, апологетического значения и т. д.».

Наконец, следует сказать несколько слов и об общественно-политической позиции Новоселова. Конечно, он был консерватором, монархистом, признавал религиозное значение самодержавия. Но, выступая против церковного модернизма, против попыток «обновить» церковь без ясного понимания ее сущности, в духе тогдашнего «прогрессивного» либерализма, Новоселов в то же время был непримиримым противником всякой зависимости церкви от государства и выступал за реформу церковного управления. По свидетельству Бердяева, «у него не было того клерикализма и поклонения авторитету иерархии, которые характерны для правых течений русской эмиграции. Он признавал лишь авторитет старцев, т. е. людей духовных даров и духовного опыта, не связанных с иерархическим чином. Епископов он ни в грош не ставил и рассматривал их, как чиновников синодального ведомства, склонившихся перед государством». И когда в конце 1911 разыгралось нашумевшее по всей России дело епископа Гермогена и Илиодора и распространились слухи о возможном рукоположении Григория Распутина, Новоселов выпустил в своем издательстве брошюру «Григорий Распутин и мистическое распутство», где он не только документально изобличает всемогущего «старца» в хлыстовстве, но и резко обвиняет в попустительстве высшую церковную иерархию: «Почему молчат епископы, которым хорошо известна деятельность наглого обманщика и растлителя?.. Где его святейшество, если он по нерадению или малодушеству не блюдет чистоты веры Церкви Божией и попускает развратного хлыста творить дело тьмы под личиной света?» Разумеется, эта брошюра была запрещена и конфискована еще в листах в типографии, а за опубликование выдержек из нее газетой «Голос Москвы» на последнюю был наложен большой штраф. Именно после этой истории, получившей большую огласку из-за запроса в Государственной Думе о законности карательных действий властей, русское общество впервые осознало значение союза Распутина с троном.

Приход большевиков лишил Новоселова возможности открытой религиозно-просветительской деятельности. Но и в условиях нового рабства он не переставал работать на ниве церковной — вплоть до своего ареста в 1928. Памятником этой работы являются его «Письма к друзьям», которые он писал с 1922 по 1927. Вряд ли следует напоминать, что это были годы бесправия Церкви не только де-факто, но и де-юре, а за слова о христианской вере можно было заплатить не только свободой, но и жизнью. Внешний разгром русской церкви дополнялся внутренней церковной разрухой, вызванной деятельностью обновленцев.

В этих условиях, во многом напоминающих нынешнюю духовную ситуацию в России, твердая и непоколебимая православная позиция Новоселова, его авторитетное мнение по многим спорным вопросам имели огромное значение. В своих письмах он рассматривал общее учение о Церкви, ее роли в Божественном Домостроительстве, выяснял значение святоотеческого наследия, разбирал сущность православия сравнительно с католичеством и протестантизмом. При этом важнейшая особенность его работы состоит в том, что почерпнутые из православного предания положения Новоселов применял к современной ему действительности, к анализу текущих церковных событий.

Сейчас уже трудно установить, кому предназначались эти письма. Конечно, в число корреспондентов Новоселова наверняка входили некоторые из его друзей — соработников по религиозно-философскому издательству и собеседников по кружку ищущих духовного просвещения: известно, что большинство из этих людей не эмигрировало после революции. Однако круг читателей «Писем» явно не ограничивался его близкими по прошлой деятельности; иначе было бы непонятно, зачем Новоселов повторяет в ряде писем идеи, уже высказывавшиеся им ранее в выпусках его Библиотеки и его друзьям хорошо знакомые. Объяснение может быть только одно: эти письма с самого начала предназначались для широкого распространения среди православных, то есть, говоря современным языком, — для церковного самиздата. Об этом же свидетельствует и тот факт, что уже в 1925 «Письма» были в первый раз перепечатаны на машинке; «эпистолярная» деятельность Новоселова к этому времени еще далеко не закончилась, было написано только 14 писем, и именно этим объясняется хождение в самиздате сборника из 14 писем (на этих письмах стоит не только дата их написания, но и дата их перепечатки). Полный сборник из всех 20 писем, очевидно, был перепечатан позже. В настоящее время «Письма к друзьям», которые целиком никогда не печатались, подготовлены для опубликования одним из церковных издательств.

Свой последний труд М. А. Новоселов завершил в конце 1927. Несколько месяцев спустя он был арестован и вступил на крестный путь Христова исповедника. Год его смерти и по сей день неизвестен: несмотря на объявленную гласность, «хранители древностей» от КГБ не спешат делиться своими тайнами.

В Дневниках и письмах Л. Н. Толстого фамилия Новоселов встречается много раз: в течение ряда лет он был любимым учеником прославленного писателя, к концу жизни выступившего в качестве религиозного учителя. Известны и семь писем, адресованных Новоселову и являющихся ответами на письма последнего. Публикуемые ниже 17 писем Новоселова к Толстому (1886—1901) позволяют лучше понять ответы Толстого на них, полнее представить себе взаимоотношения писателя со своими учениками, характеризуют период зарождения «толстовства» как религиозно-общественного движения.

Из писем выступает личность типичного адепта нового учения — молодого, интеллигентного, идеалистически настроенного, искреннего, восторженного. Вот он, только что закончивший университет, делится с Толстым своими дальнейшими жизненными планами: «я отказался от всех учительских мест, которые мне предлагались, и сразу почувствовал облегчение». Он решает стать врачом, рассматривая медицину как профессию, дающую возможность в наиболее наглядной и очевидной форме приносить пользу, работать для блага людей. Но увы, против этого плана решительно восстал его отец, желавший видеть сына учителем древних языков. Пришлось пойти на компромисс и избрать другое решение: «поступить в учительскую семинарию». В ожидании места он живет в деревне, готовясь к своей будущей педагогической деятельности. К этой умственной работе присоединяется и работа физическая, крестьянская: он пашет землю, копает картофель, возит дрова и т. п. («невыразимо приятно то более тесное общение с народом, в которое становишься благодаря общей работе»).

Спустя несколько месяцев, в начале 1887, умирает отец Новоселова. Казалось бы, теперь он беспрепятственно начнет осуществлять свою мечту о медицинском образовании; но в юности планы меняются быстро, и, став обладателем некоторой суммы оставшихся от отца денег, Новоселов решает осуществить на практике пропагандируемый Толстым истинный образ жизни — жить на земле трудом своих рук. Еще не приступив к выполнению этой программы, он уже до такой степени проникается «толстовством», что ему начинает казаться, что сам Толстой не вполне отвечает духу «великого учения». Разыгрывается настоящая трагедия, нашедшая свое отражение в двух письмах, в которых с резкостью, бескомпромиссностью и бесцеремонностью юности Новоселов «умоляет», но и укоряет, едва ли не бичует «великана русской литературы», «учителя жизни», да в конце концов — просто старого, умудренного житейским опытом человека за то, что его жизнь расходится с его учением. Поражаешься мягкости, терпению и выдержке Толстого, не одернувшего 23-летнего юношу, понятия не имеющего о семейной жизни, за, мягко говоря, некорректные высказывания о «низменных побуждениях графини», за слова о том, что преданные ученики заменят писателю 40 000 жен, и др. Но Толстой считал эти упреки во многом справедливыми: первую попытку ухода из Ясной Поляны он предпринял уже в 1884. Видимо, не случайно и то, что слова из «обличающего» письма Новоселова («не могу молчать, не хочу молчать и не должен молчать») писатель впоследствии избрал для названия своей статьи, в которой страстно протестовал против смертной казни.

Тем временем идея о «народничестве нового типа» приобретала все больше сторонников. Почти ежедневно собиравшаяся в конце 1887 года у Новоселова молодежь горячо обсуждала устройство будущих интеллигентских земледельческих поселений: создавать ли одну большую или сеть малых общин? Решено было избрать последнее: поскольку смысл общинной жизни виделся в том, чтобы личным примером «светить людям», то разумной казалась тактика «вкраплений» отдельных ячеек по всей России (иначе «будет чересчур много света в одном месте»). По этому проекту должны были возникнуть общины в Тверской, Смоленской, Самарской, Харьковской, Полтавской, Киевской губерниях, а также на Кавказе. Однако собрания эти едва не закончились катастрофой: жизненный путь Новоселова пересекся с путем его ровесника, впоследствии известного на всю Россию начальника Московского охранного отделения С. В. Зубатова — в то время скромного служащего при телеграфе прокурора судебной палаты Муравьева.

Новоселов не был революционером и как ученик Толстого принципиально отвергал любое насилие (в том числе и государственное, что делало его в собственных глазах радикальнее революционеров), но власти в то время плохо отличали религиозные (и в частности толстовские) сообщества от революционных, в их глазах все это были «незаконные сборища». Кроме того, большая часть тогдашнего студенчества симпатизировала революционерам, и Новоселов в определенной мере разделял эти настроения. Во всяком случае, переписывая и размножая различные произведения Толстого на религиозные темы, он издал в 1887 гектографическим способом и рукописную брошюру Толстого «Николай Палкин» — о бесчеловечности, отличавшей царствование Николая I и присущей всякой власти, которая развращает народ, принуждая людей мучить и убивать себе подобных.

Новоселова посещал молодой человек, Митрофан Тимерин, служивший телеграфистом на железнодорожной станции Орел и считавший себя по убеждениям революционером. Впрочем, революционность его ограничивалась знакомством с некоторыми студентами, привлеченными в том же году по делу о «тульской типографии Народной Воли». Однако в начале своей карьеры Сергей Зубатов не брезговал использованием даже таких неопытных юнцов. Он постарался понравиться Тимерину, разыграв роль крайнего радикала, втерся в доверие к нему, и в какой-то момент Тимерин передал «брату по убеждениям» один экземпляр «Николая Палкина», сообщив при этом, что брошюру издал Новоселов.

Зубатов начал «раскручивать дело»: имеется нелегальный кружок и этот кружок издает нелегальную литературу. У Новоселова и его приятеля Льва Николаевича Маресса (одноклассник Новоселова по 4-й гимназии, впоследствии экономист и публицист, сотрудник «Русской мысли» и «Русских ведомостей») начали появляться какие-то господа с предложением продать двести экземпляров «Николая Панкина»… для «Русской мысли». Новоселов отвечал, что он не продает, а может дать несколько экземпляров; подчеркивалось, однако, что приобрести их в большом количестве желает именно «Русская мысль». Одновременно с этим Новоселов стал получать какие-то странные письма с приглашением на таинственные свидания. В конце концов 27 декабря, на основании агентурных указаний Зубатова, на квартире у Новоселова был произведен обыск. Найдены были гектографические принадлежности, рукописная брошюра «Николай Палкин» («возмутительного содержания»), несколько писем Л. Н. Толстого, а также стихотворение из «Вестника Народной Воли».

Новоселов, Тимерин, Маресс и еще несколько человек были арестованы; для Новоселова дело вполне могло бы кончиться высылкой в Сибирь, если бы не непосредственное вмешательство Толстого. Узнав об аресте своего молодого друга, он лично явился к начальнику Московского жандармского управления Слезкину и заявил ему, что преследования за «Николая Палкина» должны быть направлены прежде всего против него как автора статьи, в ответ на что интеллигентный генерал заявил: «Граф! Слава ваша слишком велика, чтобы наши тюрьмы могли ее вместить». Высшие власти также сочли, что привлечение к ответственности прославленного писателя вызовет совершенно нежелательные толки и последствия, и решили замять эту историю (император Александр III утвердил доклад министра внутренних дел Д. А. Толстого, в котором тот отмечал, что Толстой несомненно писал эту статью «вне каких-либо преступных связей и намерений, исключительно под влиянием религиозного фанатизма»).

В начале февраля 1888 Новоселов был освобожден под гласный надзор полиции с запрещением проживания в столицах. Разумеется, о педагогической карьере более не могло идти и речи. Обстоятельства сами подталкивали его к скорейшему осуществлению плана «жизни на земле». В том же 1888 Новоселов на свои деньги покупает землю в с. Дугино Тверской губернии и создает одну из первых в России толстовских земледельческих общин, просуществовавшую около двух лет.

Поначалу дела у общинников шли прекрасно: молодость, энергия, дружба, общее одушевление от сознания новизны затеянного ими дела, за которым с вниманием и любовью наблюдает Учитель, выдающийся мыслитель, — что еще нужно для счастья? «Всем хотелось верить, что они живут настоящей жизнью, что выход найден и на деле осуществляется заветная мечта о честной, трудовой жизни среди природы». Общину посещает множество гостей, особенно летом; например, некоторое время в ней жил В. А. Маклаков, впоследствии крупный общественный деятель, депутат Государственной Думы.

Однако время берет свое, и постепенно у общинников накапливается раздражение и недовольство той жизнью, на которую они обрекли себя. Главным фактором здесь была неприспособленность к физическому труду: их труд не был производителен настолько, чтобы обеспечить общинникам реализацию их принципиальной установки — существования от трудов своих рук; не получалось и ожидаемого от общей работы облегчения труда, т. к. слабые работники через силу тянулись за сильными, а сильные перенапрягались, чтобы компенсировать недоработку слабых. Сыграло свою роль и стеснение в общине личной жизни, и отношение местных крестьян, быстро усвоивших идеи господ о «преступности собственности» в выгодном для себя смысле (рубка принадлежащего общине леса, кража инвентаря и т. п.). Стало ясно, что общинная жизнь не удалась.

Сходным образом эволюционировало и отношение к общинам Толстого. Вначале он с интересом, хотя и с некоторой настороженностью, наблюдает за ними. «Продолжатся ли эти общины или нет — все равно. Они много помогли людям, много опыта духовного вынесено из них». То же самое он продолжает утверждать и после распада первых общин: «Община была школа очень полезная». Но окончательный вывод писателя таков: «Собираться в отдельную общину признающих себя отличными от мира людей я считаю не только невозможным (недостаточно еще привыкли к самоотвержению люди, чтобы ужиться в таком тесном единении, как это и показал опыт), но считаю и нехорошим: общиной христианина должен быть весь мир. Христианин должен жить так, как будто все люди — какие бы они ни были — были такие же, как он, готовы не на обиду и своекорыстие, а на самопожертвование и любовь. И тогда только, хоть и не при его жизни, но когда-нибудь осуществится братская жизнь на земле, а устройство малых общин избранных — церквей, не улучшает, а часто ухудшает жизнь людей, делает ее более жестокой и равнодушной к другим».

На некоторое время бывшим участникам новоселовской и других общин суждено было еще раз собраться вместе по призыву их учителя — в конце 1891 и первой половине 1892 они объединяются вокруг Толстого в деле оказания помощи голодающим в Рязанской губернии. Но дальше дороги Новоселова и Толстого окончательно расходятся. Близкое общение с народом, его молчаливое неприятие того чисто нравственного религиозного учения, которое исповедовали общинники, его духовная крепость, позволяющая безропотно выносить тяжелую жизнь, не могли не возбудить вопроса об истоках этой крепости, о вере, дающей силы переносить ниспосылаемые испытания. Внимание Новоселова стало все более привлекать Православие, испокон веков служившее духовной поддержкой во всех бедствиях на Руси.

Но и после их идейного расхождения Толстой продолжал относиться к Новоселову с искренней любовью. Об этом свидетельствуют его письма М. В. Алехину от 24 июня 1894 («Пути, по которым идут Новоселов и ваш брат Аркадий, совершенно непонятны для меня, но уверен, что они ведут туда же, куда мы все идем: к истине и Богу») и П. Н. Гастеву в 1895, через которого он передает Новоселову дружеский привет. Даже открытое письмо Новоселова против Толстого в связи с его отлучением от Церкви (см. ниже, прим. к письму 17) не смогло поколебать расположения писателя. Вскоре после появления этого письма Новоселов решил опубликовать пять писем Толстого к нему в журнале Мережковских «Новый путь»; цензура не разрешила печатать эти письма без согласия писателя, и 25 ноября 1902 Толстой дал необходимое разрешение.

Интересно отметить, что именно новоселовские брошюры были последними книгами в жизни Толстого — он просматривал их за несколько дней до смерти, и они так понравились ему, что писатель поручил Д. П. Маковицкому обратиться к своему бывшему другу и сподвижнику с просьбой присылать все вышедшие и имеющие выйти выпуски его Библиотеки.

Публикуемые ниже письма позволяют проследить все этапы изживания «толстовства» Новоселовым. Вначале он вслед за учителем отрицает личное бессмертие (письмо от 4 апреля 1887). Но уже осенью того же года после изучения буддизма он решительно отвергает его («чем-то холодным, мертвенным, пессимистическим повеяло на меня от Буддизма. Нет, далеко ему до жизнерадостного, бодрого, энергичного благовествования Христа!»), и это предвещает дальнейшую эволюцию его взглядов, принимая во внимание, что мировоззрение самого Толстого окрашено в буддийские тона. А через три года Новоселов уже ловит себя на лжи при попытке защищать «толстовство» перед другими (письмо от 21 мая 1890).

Тем не менее, влияние, которое оказал Толстой на Новоселова, было очень велико. Здесь прежде всего следует отметить усвоение им принципа, что слово не должно расходиться с делом. Этот принцип Новоселов пронес через всю свою жизнь, наполненную неустанной деятельностью, и не только издательской (кстати, на выбор Новоселовым издательской деятельности как основного жизненного поприща, несомненно, повлияло и его сотрудничество в издательстве «Посредник»), но и связанной с оказанием конкретной практической помощи людям. «Очень верующий, безгранично преданный своей идее, очень активный, даже хлопотливый, очень участливый к людям, всегда готовый помочь, особенно духовно. Он всех хотел обращать. Он производил впечатление монаха в тайком постриге», — так характеризует Новоселова Н. А. Бердяев. Следует отметить также, что не без влияния критики Толстым «попов» Новоселов остался чужд столь часто встречающемуся среди православных «практическому папизму» — преклонению перед иерархией, отождествлению ее со всей Церковью.

Письма публикуются по оригиналам, находящимся в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. Старая орфография заменена новой; явные описки исправлены; неразборчивые места отмечены в квадратных скобках: [нрзб.]; сокращения раскрыты и также помещены в квадратных скобках; предположительная расшифровка сопровождается вопросительным знаком. Дата письма всегда указывается в его начале; подчеркнутые в тексте слова выделены курсивом.

Пользуюсь случаем выразить признательность сотрудникам музея Л. Н. Толстого за помощь в подготовке публикации.

1

9 октября [1886]

Неделю тому назад получил я письмо от доброго Исаака Борисовича1, который сообщил мне все успокоительное относительно Вашего здоровья, дорогой Лев Николаевич.

Нечего говорить о моей радости. Вы сами, конечно, знаете, что значите Вы для меня, и что, следовательно, должен я чувствовать, услышав, что скоро Вы совсем поправитесь и вернетесь к обычной неусыпной деятельности и святому служению нам — людям, ищущим просвета.

Спасибо Вам, родной Лев Николаевич, за поцелуй, который Вы прислали мне, и за желание узнать, чем живу я теперь. Скажу предварительно, что я думаю делать в ближайшем будущем.

На медицинский факультет я не поступил, как я уже сообщал Вам в предыдущем письме, так как против этого высказался отец, желавший видеть меня учителем древних языков2 и находивший, что 5 лет пребывания на медицинском факультете могут быть напрасно потраченным временем. Не скажу, чтобы я соглашался с ним, но идти против его воли и в то же время требовать от него средств (хотя об этом и речи не было, но я не мог не думать) для дальнейшего образования, — я не считал удобным. К тому же другие соображения, о которых шла, кажется, речь у нас с Вами в Мае, заставили меня отказаться от задуманного плана и избрать другое решение, которое на всякий случай имелось у меня в виду. Решение это — поступить в одну из народных школ какого бы то ни было разряда. От этого второго решения я не мог уже отступиться, хотя отец и настаивал на своем предложении. Чтобы не огорчать его, я решил поступить в учительскую семинарию (раньше я думал о сельской школе), а пока, в ожидании места (в Торжке), я отправился в деревню. Признаюсь, и на свое поступление в семинарию я смотрю лишь как на временное направление по диагонали, которое, надеюсь, прекратится через 4 года, когда отец оставит службу и выйдет из той бюрократической среды, которая делает его до некоторой степени рабом своих мнений и чувств. Правда, он высказал как-то мысль, что он не может встать на мою точку зрения, хотя не хочет и противиться моим начинаниям. Но… Вы, я думаю, поймете, мой дорогой Лев Николаевич, что иначе поступить, чем поступил я, едва ли было бы удобно. Вы поймете, почему я не мог теперь сразу стать тем, что составляет венец всех моих желаний и помыслов. Сводятся же все и желания, и помыслы к тому житью, единственного представителя коего (из нашей среды) я вижу в Исааке Борисовиче3. Я прочитал давненько уже рассказ о Франциске Ассизском4, и с тех пор слова великого человека не перестают звучать в моих ушах: «если будет собственность, то нужна и сила, чтобы оберегать ее». Не говорю уже о том, что самое жалованье, которое придется получать на службе (как неприятно звучит это слово теперь!), есть результат насилия, и сознание такого происхождения моих будущих средств мутит меня. Успокаивает одно: этими средствами я лично буду пользоваться в таких размерах, в каких пользуюсь последнее время средствами отца, т. е. постараюсь довести до minimum’a расход на себя. Это, надеюсь, даст мне силы проработать в семинарии эти немногие годы.

Вот что предстоит мне через несколько месяцев, а, может быть, и спустя год. В деревне я занимаюсь так. Готовлюсь к своей будущей педагогической деятельности, прочитывая и обдумывая то, что придется внедрять в молодые умы мне, как учителю русского языка и истории. Особенно много вопросов ставит преподавание истории. Как сделать преподавание этого предмета целесообразным? Больше всего, конечно, хотелось бы внести в преподавание истории моральную точку зрения. Но как она уживется с программой? Бесспорно, воспитанники должны будут усвоить требуемое разного рода инструкциями, чтобы кончить курс. Требуются же факты, и не в малом количестве. Как выбросить их? А если не выбрасывать, то как справляться с этой массой, когда нужно было бы так немного данных, чтобы дать понять то, что полезно понимать каждому в жизни человечества? Пока мне представляется дело так: выдвигать вперед лица с той стороны, которую обыкновенно игнорируют «ученые» историки, увлекаясь своими научными построениями. Мне хотелось бы, чтобы прошлая жизнь человечества дала юношам понятие о людях и их поступках со стороны их приближения или удаления от учения Христова. Может быть, мысль эта покажется и Вам странной и наивной, но я серьезно остановился на ней и пока не вижу ничего, чем бы мог заменить ее. Средневековая история особенно поучительна в этом отношении: отрицательная деятельность пап и королей так и бьет в глаза. («Христианнейший» Хлодвиг5, благочестивый наместник Христа — Григорий VII6, Иннокентий III7 и масса других). Словом, начиная от аристократизации христианства, пойдет ряд самых поучительных примеров отступничества и, главное, отступничества, отличительным признаком коего — Иудино целование8, а иногда и искреннее, но тем самым еще более поразительное и ужасное заблуждение: выдвинуть эти примеры было бы, думается, небесполезно. Как скажете Вы, дорогой помощник наш и утешитель? Найдете ли мою мысль заслуживающею отрицания, или увидите в ней что-либо и положительное? Я был бы невыразимо доволен, если бы услышал от Вас совет и наставление.

Теперь много думаю я над Вашей статьей о народном образовании9 (не той, которая помещена в 12-м томе10), которую я первый раз прочитал в Августе месяце этого года. В конце ее Вы говорите, как различно отнесутся читатели к Вашей мысли, что мы не знаем, чему учить, и что главная задача наша дать возможность подняться учащимся на известную высоту понимания, как мать, будучи не в состоянии спуститься до ребенка, старается поднять его до собственного уровня. (Кажется, такова Ваша мысль?) Людей, которые, по Вашему мнению, не примкнут к выраженной Вами мысли, Вы подразделили на несколько разрядов, и к одному из них (к людям, считающим Ваше мнение фантастическим и утопическим) я невольно причислил себя, прочитав эту статью (решив однако, что нужно подумать об этом). Окончив некоторые работы и подав кандидатское сочинение, я уехал в деревню, где между прочим стал заниматься в школе, помогая своей троюродной сестре-учительнице11. В это же время мне попалась в руки брошюра Рачинского о народных школах12. Я с удовольствием прочитал брошюру и задумался над ней. Результатом было почти полное согласие с Вами. Но еще больше подтвердили справедливость Вашей мысли мои подготовительные занятия (по своей специальности), когда я задал себе вопрос, что и как я буду делать в учительской семинарии. В ответ должен был сказать: давать средства подняться уровню понимания, и больше почти ничего. Не знаю, так ли я понял Вас и достаточно ли ясно показал, как понял. Если ошибаюсь, помогите мне и укажите ошибку.

К занятиям в школе и дома присоединяются работы в поле и в огороде. В деревне я с 5-го Сентября. В это время я пахал, копал картофель, рубил капусту, ворошил масло, возил дрова, — все это, конечно, не в таких размерах, какие желательны. Но… надеюсь, в этом году усвою в деревне все, что необходимо. Не буду говорить, как невыразимо приятно то более тесное общение с народом, в которое становишься благодаря общей работе; не буду говорить об этом, потому что иначе не кончил бы беседы с Вами, которая и без того затянулась. Простите мою докучливость!