Письма П. Л. Лаврову

НЕИЗДАННЫЕ ПИСЬМА Г. В. ПЛЕХАНОВА к П. Л. ЛАВРОВУ

Вступительная статья Б. Н. Козьмина

В 1921 г. в № 2 исторического журнала «Дела и Дни» было опубликовано 22 письма Г. В. Плеханова к П. Л. Лаврову 1. Печатаемые ниже четыре письма Плеханова к тому же адресату 2 являются ценнейшим дополнением к публикации 1921 г.

Если к только что указанным 26 письмам добавить еще одно письмо Плеханова, напечатанное в 1933 г. в № 7—8 «Литературного Наследства» 3, то перед нами будут все известные до сих пор письма Г. В. Плеханова к его старшему товарищу по революционной работе — П. Л. Лаврову.

Письма Плеханова к Лаврову относятся к первому десятилетию эмигрантского периода жизни Плеханова (1880—1889); погодное распределение их в пределах этого десятилетия крайне неравномерно: из 27 писем 24 относятся к первым четырем годам десятилетия и лишь три к остальным шести годам. Такое хронологическое распределение писем Плеханова не случайно: оно отражает эволюцию взаимоотношений между основоположником русской социал-демократии и теоретиком революционного народничества.

Письма Плеханова к Лаврову — материал исключительной важности для характеристики этой эволюции. В этом легко убедиться, проследив основные этапы сближения и расхождения Плеханова с Лавровым.

I

Плеханов сблизился с Лавровым в 1880 г., когда совместно со своими товарищами по «Черному Переделу» В. Засулич, Л. Дейчем и Я. Стефановичем оставил пределы. России и превратился в эмигранта. Если до этого Плеханов и встречался с Лавровым во время своего пребывания за границей в 1877 г., то встречи их носили случайный характер и не давали повода к сближению. Поэтому в землевольческий период своей жизни Плеханов судил о Лаврове не столько по личным впечатлениям от встреч с ним, сколько по его сочинениям и по столкновению с людьми, именовавшими себя его учениками и последователями.

Несомненно, что, еще живя в России, Плеханов читал «Исторические письма» и другие произведения Лаврова, а также был знаком с его журналом и газетой «Вперед». Прямых высказываний Плеханова того времени о Лаврове и о его политической программе до нас не дошло. Тем не менее, не рискуя впасть в ошибку, мы можем утверждать, что отношение Плеханова к Лаврову и его революционной теории было глубоко отрицательным. Мы знаем, что мыслями Плеханова в землевольческий период его деятельности безраздельно владел другой теоретик революционного народничества — апостол анархизма М. А. Бакунин. Естественно, что в верном последователе идей Бакунина, каких вырисовывается перед нами Плеханов по его статьям того времейи, программа, развиваемая Лавровым на страницах «Вперед», не могла не вызывать враждебного отношения. Это сказалось при встрече Плеханова с учениками Лаврова.

Еще в землевольческий период Плеханов прославился как остроумный, задорный и красноречивый оратор, с большим успехом выступавший на собраниях революционной молодежи в Петербурге. На этих собраниях ему приходилось неоднократно сталкиваться с последователями Лаврова, вести с ними ожесточенные диспуты и резко критиковать их отношение к текущим вопросам революционной жизни 4.

Сохранился ряд позднейших отзывов Плеханова о тогдашних петербургских лавристах. Эти отзывы свидетельствуют о впечатлении, произведенном ими на их молодого, во убежденного идейного противника.

Плеханов признает, что пропаганда, которую лавристы вели среди петербургских рабочих, приносила известную долю пользы, поскольку лавристы, в прямом противоречии с свойственным им, как и другим народникам, отрицательным отношением к «политике», сочувственно отзывались о германской социал-демократии и знакомили русских рабочих с "е деятельностью 5. Однако на ряду с этим Плеханов обращает внимание и на другую сторону, характерную для политических выступлений тогдашних лавристов. «Они, — свидетельствует Плеханов, — составляли из себя довольно высокомерную общину сектантов, упорно и монотонно осуждавших все то, что заставляло сильнее биться сердце тогдашнего „радикала“: студенческие волнения, рабочие стачки, манифестации, сочувственные политическим „преступникам“, массовые протесты против безобразий администрации и т. д. и т. д. Это очень раздражало тогдашнюю революционную молодежь; популярность автора „Исторических писем“ быстро падала» {}. И вслед за этим Плеханов вспоминает об известной эпиграмме на Лаврова, автором которой был товарищ Плеханова по редактированию «Земли и Воли» Д. А. Клеменц. Эта эпиграмма

«Ех — профессор, ех — философ,

Революции оплот,

Он сидит верхом на раке

И кричит: «Вперед! Вперед!» —

ярко рисует отношение землевольцев к Лаврову. Правда, по петербургским лавристам 1877—1878 гг. было бы не вполне правильно судить о самом Лаврове. К этому времени они довольно далеко отошли от своего учителя. Их революционная деятельность приближалась к концу и вскоре все они навсегда отказались от участия в революционном движении. Лавров знал это и впоследствии осуждал их за то, что они «сами почти добровольно сходили с политической сцены» 7. Один из товарищей Плеханова по группе «Освобождение Труда» свидетельствует, что ему из уст самого Лаврова доводилось слышать заявления вроде следующего: «Я не лаврист; я давно не имею ничего общего с лицами, носящими эту кличку; своим поведением они скомпрометировали себя и меня» 8. Сам Плеханов впоследствии отмечал, что ему приходилось иметь дело с «лавристами времен упадка», и что «их взгляды вовсе не характерны для лавризма, каким он был в лучшую пору своего существования» 9. Однако разобраться во взаимоотношениях между Лавровым и его учениками Плеханов смог лишь впоследствии, когда познакомился с самим Лавровым. В 1877—1878 гг., в разгар полемики против лавристов, и он был склонен возлагать на Лаврова ответственность за грехи его учеников. Это совершенно неоспоримо вытекает из приведенных выше его слов о том, что петербургские лавристы своими выступлениями подрывали популярность автора «Исторических писем». Таким образом в землевольческий период Плеханов несомненно относился к Лаврову не только отрицательно, но даже и враждебно.

II

В январе 1880 г. Плеханов эмигрировал в Швейцарию. Вскоре, весной того же года, ему пришлось посетить Париж в качестве делегата от русских эмигрантов в Швейцарии, посланного хлопотать о невыдаче русскому правительству находившегося во Франции народовольца Л. Гартмана. Лавров принимал деятельное участие в деле последнего. К этому-то времени и относится начало сближения Плеханова с Лавровым.

К весне 1880 г. Плеханов уже не был таким ортодоксальным народником-бакунистом, каким он являлся в эпоху «Земли и Воли»: в его миросозерцании стали заметны некоторые трещины. Становилось ясно, что Плеханов начал испытывать сомнения во многом, что прежде казалось ему совершенно ясным и бесспорным. Для нас это обстоятельство представляет особый интерес в том отношении, что объясняет возможность идейного сближения Плеханова с Лавровым.

Статьи, опубликованные Плехановым в 1880 г. в «Черном Переделе», а также статья «Поземельная община и ее вероятное будущее», появившаяся в том же году на страницах легального «Русского Богатства», свидетельствует о глубоком идейном Кризисе, который в то время переживал Плеханов.

Статья «Поземельная община» была посвящена вопросу, стоявшему в центре тогдашней русской жизни и оживленно дебатировавшемуся на страницах прессы. Вопрос ставился так: окажется ли поземельная община достаточно крепкой для того, чтобы уцелеть от столкновения с капитализмом, начавшим проникать в Россию, или же, напротив того, ей суждено погибнуть в борьбе против капитализма. Другими словами, сможет ли Россия, опираясь на существующую в ней сельскую общину, миновать стадию капиталистического развития и перейти непосредственно к социализму, или же капитализм восторжествует в России подобно тому, как он восторжествовал на Западе? Еще в 1878 г. Плеханов отметал всякие сомнения относительно этого вопроса. Он был глубоко убежден в непоколебимости русского общинного строя и верил в то, что общинное владение землей «гарантирует народу светлое будущее».

Эта уверенность Плеханова с особой отчетливостью проявилась в статье «Об чем спор?» написанной в конце 1878 г. в связи с теми дискуссиями, которые велись в прессе и среди революционно настроенной молодежи по поводу очерков Гл. Успенского (Г. Иванова) «Из деревенского дневника», печатавшихся в то время в «Отечественных Записках». Известно, что впоследствии, десятью годами позже, когда Плеханов писал свою замечательную статью «Народники-беллетристы», он дал высокую оценку этих очерков Успенского. В 1888 г. Плеханов ставил Успенскому в особую заслугу то, что этот писатель одним из первых отметил проникновение капитализма в деревню и обнаружил, что «склад деревенской жизни быстро разлагается от вторжения новой силы — денег». Совершенно иначе подходит к Успенскому Плеханов десятью годами раньше. В статье «Об чем спор?» он обвинял Успенского в непонимании деревенской жизни и в приписывания крестьянской среде таких взглядов, которые в действительности существуют только в проникнутом «индивидуализмом» населении городов. «Вам, г. Иванов, — писал в то время Плеханов — кажется, что разлагающему влиянию кулачества и плохого экономического положения „в деревне нет даже тени чего-нибудь равносильного в смысле отпора“, а ваши противники думают, что этот отпор дается общинным владением землею» 10. В то время у Плеханова не было еще никаких сомнений в том, что община выйдет победительницей из борьбы с капитализмом.

В 1880 г. от этого благодушного оптимизма у Плеханова не осталось и следа. Он уже понял, насколько велика опасность, грозящая общине со стороны капитализма, и вследствие этого его прогноз относительно будущего России не отличался уже таким категорическим характером, как прежде. Теперь Плеханов уже не отрицает того факта, что русская община вступила в критический период своего существования, что в ней заметны уже «признаки искажения ее коренного принципа», что среди населения деревни происходит диференциация, порождающая борьбу между состоятельными и несостоятельными членами общины. Теперь Плеханов уже не может отвергать возможности разрушения общинного строя «в борьбе с нарождающимся капитализмом». Погибнет ли община или, иаоборот, уцелеет и разовьется, по мнению Плеханова, «в значительной мере зависит от правильного понимания нашей интеллигенцией экономических задач родной страны» 11. Таким образом оказывается, что только вмешательство интеллигенции сможет спасти общину от гибели.

На страницах легального «Русского Богатства» Плеханову волей-неволей приходилось ограничиваться весьма неясными формулировками и не договаривать до конца своих мыслей. С большей ясностью он мог писать в «Черном Переделе», и там мы находим пояснение того, что имеет в виду Плеханов, когда он говорит о вмешательстве интеллигенции в развитие русской экономической жизни.

В «Черном Переделе» он указывает, что традиционным формам народной жизни грозит серьезная опасность со стороны развивающегося в деревне «кулачества и ростовщического капитализма». Кулачество и ростовщичество, по его мнению, сильны тем, что они опираются на поддержку государства. Отсюда вывод: «нам прежде всего нужно обратить свои усилия на разрушение ныне существующего в нашем отечестве государственного строя» 12.

Итак, борьба против самодержавия выдвигается Плехановым как первоочередная задача русских революционеров. В ниспровержении существующей государственной власти и заключается то вмешательство интеллигенции, которое может спасти от гибели общинный строй русской деревни. Таким образом мы видим, что в 1880 г. в отношении Плеханова к политической борьбе начал замечаться перелом, свидетельствующий об отходе его от прежних ортодоксально-народнических позиций.

В 1880 г. Плеханов приходит к заключению, что только революция может спасти общину от гибели, угрожающей ей со стороны капитализма. Ну, а если этого не случится, если капитализм восторжествует в России раньше, чем в ней произойдет социальная революция? Теперь Плеханова не страшит и такая перспектива, ибо он понимает уже, что там, где, как "а Западе, восторжествует «индивидуалистический принцип», «капитализм подготовляет почву социализму и является его необходимым предшественником» 13.

Означает ли это признание, что Плеханов уже в 1880 г. стал на точку зрения научного социализма, что он уже тогда был марксистом, как это утверждают некоторые исследователи? Отнюдь нет, ибо и теперь он попрежнему придерживается убеждения, что в формах русской народной жизни заложены «задатки для развития полного коллективизма в отношениях производителей к орудиям труда» 14; таким образом поземельная община продолжает оставаться в его глазах исходной точкой социалистического преобразования России. Отсюда ясно, что его тезис о подготовке капитализмом почвы для социалистической революции отнюдь не свидетельствует о переходе его на точку зрения научного социализма. Социализм Плеханова эпохи «Черного Передела» попрежнему остается социализмом утопическим. Однако его новый взгляд на капитализм свидетельствует об отходе его от бакунизма. Вместе с тем, как мы сейчас убедимся, отходя от Бакунина, Плеханов в вопросе о капитализме приближается к Лаврову. Еще в эпоху издания «Вперед» Лавров ставил вопрос о судьбах русской общины, о капитализме приблизительно так же, как теперь — в 1880 г. — ставит его Плеханов.

Подобно другим народникам, Лавров расценивал общину как исходную точку социального преобразования России. В программе журнала «Вперед» он указывал, что социалистическая революция в России облегчается благодаря существованию в ней общинного землевладения. «Мирская сходка», по его мнению, должна превратиться в «основной политический элемент русского политического строя» 15. Это конечно чисто народническая постановка вопроса. Однако у того же Лаврова мы встречаем формулировки, казалось бы, совершенно иного типа. Таково например его утверждение, что социализм представляет собою «исторический фазис, фатально вырабатывающийся из капиталистического общества». Следующая за этим ссылка на «Коммунистический манифест» показывает, откуда Лавров почерпнул эту мысль 16.

Как же связывал Лавров воедино эти, казалось бы, взаимно исключающие друг друга суждения? Чтобы ответ на этот вопрос выяснился, необходимо привести еще одну цитату. «Какое основание думать, — писал Лавров, полемизируя с Ткачевым, — что борьба народа с буржуазией в России была бы немыслима, если бы действительно в России установились формы общественной жизни, подобные формам заграничной? Разве не развитие буржуазии именно вызвало пролетариат к борьбе?» 17.

Из этих слов Лаврова видно, что его точка зрения сводилась к следующему: он надеялся, что социалистическая революция предупредит развитие капитализма в России, однако вместе с этим он не исключал возможности того, что революция запоздает и капитализм успеет восторжествовать у нас так же, как он восторжествовал на Западе. Возможное торжество капитализма не смущало Лаврова, питавшего, на основании своих наблюдений над западноевропейским рабочим движением, уверенность в том, что капитализм даже в случае его победы «фатально» осужден на гибель. Другими словами, Лавров полагал, что пойдет ли Россия особыми путями развития или же повторит западные, социализм все равно — рано или поздно — восторжествует в ней 18.

Вот почему мы в праве утверждать, что в постановке вопроса о судьбах капитализма в России Плеханов в 1880 г. приблизился к Лаврову. А это конечно облегчало Возможность сближения их друг с другом.

III

Свое пребывание в Париже весной 1880 г. Плеханов использовал не только для хлопот по делу Л. Гартмана, но и для организации одного литературного предприятия. Вместе с Лавровым и другими русскими эмигрантами, проживавшими в Париже, он налаживает издание серии социалистических брошюр под названием «Русская социально-революционная библиотека». По возвращении в Швейцарию он пишет объявление об издании этой серии. Письма его к Лаврову, относящиеся к лету 1880 г., посвящены главным образом различным вопросам, связанным с новым литературным предприятием, которое несомненно глубоко заинтересовало его. В то же время он от своего имени и от имени эмигрировавших вместе с ним товарищей по «Черному Переделу» (В. Засулич, Л. Дейч и Я. Стефанович) обращается к Лаврову с просьбой написать для № 2 «Черного Передела» хронику рабочего движения во Франции 19. Лавров, одобрительно отозвавшийся о № 1 «Черного Передела», соглашается на это предложение 20.

Появление фамилии Лаврова на страницах «Черного Передела» имело не малое политическое значение. Его имя, выдающегося теоретика революционного народничества, пользовалось большим уважением среди революционеров того времени. К этому надо прибавить, что с 1876 г., когда Лавров порвал со своими товарищами по изданию «Вперед», он держался изолированно и не выступал в нелегальной печати. Согласие его на сотрудничество в «Черном Переделе» служило доказательством того, что его симпатии находятся на стороне «Черного Передела», а не «Народной Воли». Чернопередельцы были в праве рассматривать Лаврова если не как единомышленника, то как союзника. А это способствовало начавшемуся сближению с ним Плеханова.

Осенью 1880 г. переписка между Плехановым и Лавровым прервалась в виду того, что Плеханов, покинув Швейцарию, переселился в Париж. В Париже он прожил около года. В это время он часто встречался с Лавровым, обсуждал вместе с ним текущие вопросы русской революционной жизни и в своих научных занятиях пользовался его советами и указаниями, а также его исключительно ценной библиотекой. «Я, живши в Париже, вблизи Bibliothèque National и ваших книг, ужасно в этом отношении избаловался», писал впоследствии Плеханов Лаврову, жалуясь на отсутствие в Кларане, где он поселился после того, как покинул Париж, «порядочной библиотеки» {см. второе из публикуемых ниже писем).

В истории умственного развития Плеханова парижский период его жизни сыграл громадную роль. Глубокий идейный кризис, переживаемый им и наметившийся еще в 1879 г., продолжал углубляться и расширяться. В поисках за выходом из этого кризиса Плеханов жадно набросился на малодоступную для него ранее западноевропейскую социалистическую литературу и в первую очередь работы Маркса и Энгельса, знакомство с идеями которых ограничивалось для него ранее едва ли не одним первым томом «Капитала». Теперь он внимательно штудирует другие произведения Маркса, а также работы Энгельса. Еще летом 1880 г. в Женеве он, по свидетельству П. Б. Аксельрода, изучал «Антидюринга» Энгельса 2I. Однако многие произведения основоположников научного социализма являлись в то время библиографической редкостью и достать их в швейцарских библиотеках представлялось невозможным. Богатейшая парижская Национальная библиотека и ценное собрание социалистической литературы, которым располагал Лавров, послужили для Плеханова целым кладом новых идей. Почти все свое время в Париже он посвящал чтению.

Условия, в которых приходилось жить и работать революционерам в России, являлись более чем неблагоприятными для серьезных теоретических занятий. «До невероятности напряженная борьба с правительством, — писал сам Плеханов в 1880 г., — не позволяет социалисту-революционеру заниматься пополнением пробелов в его образовании. У него нет для этого ни времени, ни подходящих условий. Попавши с самых молодых лет под огонь полицейских преследований, он часто не имеет даже комнаты, которую он мог бы назвать своей. Целые месяцы, а иногда и годы он не имеет определенного местожительства. Он ведет скитальческий образ жизни и, вставши утром, не всегда знает, где найдет приют на следующую ночь. При таких условиях умственные занятия, если не совершенно невозможны, то крайне затруднительны» 22. Поэтому понятно, что Плеханов, очутившись в эмиграции в условиях вынужденного бездействия, спешил наверстать потерянное время.

А работа предстояла ему поистине громадная, ибо кроме несбывшихся надежд, пошатнувшихся авторитетов и поколебленного миросозерцания он, покидая Россию, не имел ничего. Правда, у него был еще опыт, вынесенный из непосредственного участия в революционной борьбе, однако времени для того, чтобы этот опыт осмыслить и результаты его теоретически оформить, в России у него недоставало.

Еще живя в России, Плеханов имел дело с рабочими. Он вел занятия в качестве пропагандиста в рабочих кружках 23. Он принимал непосредственное участие в стачечном движении, происходившем в Петербурге в 1878—1879 гг. Уже тогда у него, как и у многих народников того времени, появилась мысль, что фабрично-заводские рабочие являются элементом чрезвычайно ценным для революции, таким, на который следует обратить гораздо больше внимания, чем это делалось в то время революционерами. Эта мысль была выражена им в печати — в передовой статье № 3 и 4 «Земли и Воли». Однако от этого до правильного понимания революционной роли пролетариата была еще «дистанция огромного размера», ибо Плеханов в то время интересовался рабочими лишь с точки зрения той пользы, которую их содействие может принести революционерам, И не понимал еще действительной роли рабочих в социальной революции. К тому же Плеханов продолжал еще рассматривать пролетариат не как самостоятельный класс общества, а как часть единого класса трудящихся. Конечно такая постановка вопроса ничего общего с марксизмом не имела.

Однако пытливая мысль Плеханова не могла успокоиться на тех выводах, которые были сделаны им еще в России. Он сам понимал это и, очутившись за границей, считал нужным вновь пересмотреть результаты своего опыта и «подвести итоги тому, что было сделано и узнано в России» 24. В том же направлении влияло на Плеханова и западноевропейское рабочее движение, с которым он познакомился, очутившись в Европе. Известно например, что громадное впечатление произвели на него многолюдные демонстрации французских рабочих в честь возвращающихся из ссылки коммунаров, свидетелем которых он был при посещении Парижа весной 1880 г.

Вспоминая впоследствии первые годы пребывания своего и своих товарищей по «Черному Переделу» в эмиграции, Плеханов писал: «Тот, кто не пережил вместе с нами то время, с трудом может представить себе, с каким пылом набрасывались мы на социал-демократическую литературу, среди которой произведения великих немецких теоретиков занимали конечно первое место. И чем больше мы знакомились с социал-демократической литературой, тем яснее становились дли нас слабые места наших прежних взглядов, тем правильнее преображался в наших глазах наш собственный революционный опыт. Лично о себе могу сказать, что чтение „Коммунистического манифеста“ составляет эпоху в моей жизни» 25. Действительно, в 1880—1882 гг. Плеханов быстрыми шагами шел по направлению к марксизму. Проследить детально его умственную эволюцию за эти годы на основании опубликованных им в то время произведений невозможно. Его литературная деятельность тогда не отличалась особою продуктивностью. Это и естественно, ибо Плеханову хотелось завершить начатую идейную переработку, прежде чем выступать в печати с развернутыми програмными статьями. Заявление и письмо в редакцию «Черного Передела», напечатанные в № 3 этого органа, объявление об издании Русской социал-революционной библиотеки, воспоминания об А. Д. Михайлове, предисловие к русскому переводу «Коммунистического манифеста» да две статьи на политико-экономические темы («Новое направление в области политической экономии» и «Экономическая теория К. Родбертуса-Ягенова»), опубликованные в легальных «Отечественных Записках», — вот и все, что мы имеем от Плеханова 1881—1882 гг. Естественно, что при таких условиях переписка его с П. Л. Лавровым за эти годы должна представлять выдающийся интерес. В частности это можно и должно сказать о печатаемых ниже письмах. Ряд высказываний и сообщений, которые мы в них находим, имеет исключительное значение для обрисовки идейной эволюции их автора.

Уже первое из печатаемых ниже писем (от 10 октября 1881 г.) характерно в этом отношении. Получив от возвратившегося в Россию для революционной работы Я. Стефановича сообщение, что чернопередельческий листок «Зерно» расходится В 1000 экземплярах и очень нравится рабочим, Плеханов был настолько поражен этим фактом, что отнесся к нему с недоверчивой подозрительностью. «Если бы, — пишет он Лаврову, — действительно „Зерно“ расходилось в 1000 экземплярах в среде рабочих! Тогда можно было бы сказать, что пролог кончен и драма начинается. Тогда можно было бы сказать, что мы имеем уже наше рабочее движение. Тогда поскорее запасаться нужными сведениями и dahin, dahin, где рабочие нуждаются уже в своей рабочей газете. Мне ведь и раньше казалось, что от рабочих только и можно ждать сколько-нибудь важного и серьезного участия в революционном движении» 26.

Не менее характерно следующее письмо, написанное Плехановым в конце 1881 г., в разгар работы над статьей о Родбертусе. Изучая критику теории ренты Рикардо, данную Родбертусом, Плеханов «чувствует», что Родбертус не прав, но не может «открыть логическую ошибку в его доводах». Принять точку зрения Родбертуса он также не может. «Маркс, — пишет он Лаврову о своих сомнениях, — называет теорию Родбертуса ошибочной, а его авторитет для меня очень важен. Я сто раз подумаю, прежде чем соглашусь с неодобряемым им взглядом» 27.

В этом же письме Плеханов касается вопроса о капитализме в России. Мы помним, что в 1878 г. Плеханов категорически отрицал за "им шансы на победу, а в 1880 г. начал колебаться, допуская возможность того, что русский общинный строй погибнет под ударами капитализма, если революция не успеет спасти его. Теперь в 1881 г. для Плеханова нет уже никаких сомнений в этом вопросе: он признает победу капитализма уже предрешенной. «Я, — пишет он Лаврову, — как вам известно 28, держусь тоге взгляда что это дело уже решенное, Россия „уже ступила на путь естественного закона своего развития“, и все другие пути, — мыслимые быть может для каких-нибудь других стран, — для нее закрыты» 29.

В третьем письме, относящемся к началу 1882 г., Плеханов делится с Лавровым своими сомнениями относительно полученного им от народовольцев предложения стать одним из редакторов их заграничного журнала (будущий «Вестник Народной Воли»). «Я не „самобытник“, — пишет он, — и не вижу в русской истории никаких существенных отличий от истории Запада. Тем менее вижу я в ней чего-либо диаметрально-противоположного 30 с историей Запада. А между тем „Народная Воля“ в каждой передовой статье силится доказать какую-то „Gewaltstheorie“ по которой в России не политика родилась из экономии, а наоборот».

После этих ярких высказываний, свидетельствующих, какое громадное значение уже тогда придавал Плеханов теории Маркса, не удивляет выраженная им готовность "создать из «Капитала» Прокрустово ложе для всех сотрудников «Вестника Народной Воли» 31.

Таким образом в 1881—1882 гг. Плеханов сделал громадный шаг вперед и на много приблизился к правильному пониманию теории Маркса. Известно, что уже тогда — в предисловии к русскому изданию «Коммунистического манифеста» — он поставил в порядок дня русской политической жизни основание «организации рабочего класса» в целях «непрестанного выяснения ему враждебной противоположности его интересов с интересами господствующих классов» 32.

Однако, как замечает один из товарищей Плеханова по «Черному Переделу» и группе «Освобождение Труда», в нем и в его товарищах (в последних особенно сильно) «новые взгляды уживались с прежними» 3S или, точнее, с пережитками прежних. Это сказалось на его отношениях с П. Л. Лавровым в те годы, а также и в вопросе об его участии в редакции «Вестника Народной Воли».

IV

Письма Плеханова к Лаврову 1881—1882 гг. показывают, с каким глубоким уважением относился в то время их автор к своему адресату. Плеханов интересуется мнением Лаврова относительно своих литературных работ, выражает ему благодарность за снабжение материалами, за советы, указания и рекомендации, говорит о своем глубоком уважении к автору «Исторических писем». В письме от 31 октября 1881 г. Плеханов пишет: «С тех самых пор, как во мне началась пробуждаться „критическая мысль“, вы, Маркс и Чернышевский были любимейшими моими авторами, воспитывавшими и развивавшими мой ум во всех отношениях» 34.

Было бы ошибкой принимать на полную веру это утверждение Плеханова. Нет никакого сомнения в том, что работы Чернышевского и Маркса оказали несравненно большее влияние на духовное развитие Плеханова, чем произведения Лаврова. Нет также сомнения и в том, что неупомянутый в письме Плеханова Бакунин имел не меньшее, а большее, чем Лавров, право считаться одним из любимейших авторов Плеханова в домарксистский период его жизни. Значит ли это, что Плеханов в письме к Лаврову сознательно искажал действительность или желал польстить своему адресату? Конечно нет. Он был вполне искренен, когда писал это письмо; его содержание вполне соответствовало политическим настроениям Плеханова того времени. Несомненно, что в 1881—1882 гг. у него, как и его товарищей по «Черному Переделу», имелась склонность преувеличивать степень своей идейной близости к Лаврову. Это объяснялось отношением Лаврова к существовавшим в то время революционным группировкам. «Начиная с зимы 1880 г. и до конца 1882 г., — вспоминает один из товарищей Плеханова, — Лавров в своих политических взглядах вполне сходился с нами, чернопередельцами, и совершенно отрицательно относился к народовольцам, о чем он неоднократно как устно, так и в своих письмах заявлял некоторым из нас» 35.

Можно сомневаться в том, чтобы Лавров относился «совершенно отрицательно» к народовольцам (этому противоречат факты, например согласие Лаврова быть представителем народовольческого «Красного Креста»), однако несомненно, что в тот момент он стоял гораздо ближе к «Черному Переделу», нежели к «Народной Воле». Это ярко проявилось во время переговоров между народовольцами, с одной стороны, и Плехановым и его друзьями, с другой, относительно совместной работы.

Удачный террористический акт 1 марта 1881 г. на первых порах высоко поднял авторитет народовольцев в революционной среде, особенно же среди эмигрантов. Наоборот, бессилие чернопередельцев с каждым днем вырисовывалось все яснее. «Наше главное горе, — вспоминал впоследствии Плеханов, — заключалось в том, что даже та часть молодежи, которая горячо и искренне отстаивала деятельность в народе, на практике совершенно уклонилась от нее и, умиляясь перед вековечною прочностью экономических „устоев“ деревенской жизни, вовсе не собиралась покидать город» 36.

Если же при этом принять во внимание, что чернопередельцы к тому времени начинали примиряться с политической борьбой и признавать полезным участие в ней, то станет ясно, что в 1881 г. создавалась почва, чрезвычайно благоприятная для объединения «Народной Воли» и «Черного Передела» для общей работы. В 1882 г. арестованный Я. Стефанович, объясняя на допросах мотивы своего возвращения из-за границы в Россию, говорил: «Мне казалось совершенно невозможным сплотить в серьезную организацию молодые, неопытные чернопередельческие силы и вести работу, соответствующую этому направлению, рядом с сильной, окрепшей в борьбе и богатой традициями организацией „Народной Воли“. В настоящее время эта организация (собственно центр ее — Исполнительный комитет) является настолько популярною и авторитетною, что лишь ее инициатива может обеспечить ход тому или другому практическому начинанию, той или другой тактике партии» 37.

Несомненно, что эти слова Стефановича отражали не только его личные мнения и настроения, но также и настроения и мнения его товарищей эмигрантов-чернопередельцев. Это подтверждается целым рядом фактов: Засулич соглашается стать представительницей народовольческого «Красного Креста»; Дейч организует в Женеве наборную для народовольцев и совместно с Засулич печатает журнальчик «На родине», в котором на ряду с оригинальным материалом перепечатывались некоторые статьи из «Народной Воли»; наконец Стефанович с благословения своих товарищей летом 1881 г. возвращается в Россию для того, чтобы войти в «Народную Волю» и бороться в ее рядах.

Что касается Плеханова, то и он поддается общему настроению и посылает в «Народную Волю» рецензию на брошюру М. П. Драгоманова по поводу дела 1-го марта. Правда, народовольцы не сочли возможным напечатать в своем органе эту рецензию, не желая начинать полемику против Драгоманова, однако они прислали Плеханову благодарность за сочувственное отношение к памяти деятелей 1-го марта и приглашение к дальнейшему сотрудничеству 38. А вскоре Исполнительный комитет «Народной Воли» выдвинул проект организации за границей научно-революционного журнала, в качестве одного из редакторов которого на ряду с П. Л. Лавровым и С. М. Кравчинским наметил и Г. В. Плеханова. Таким образом выяснялось, что обе стороны признают желательным если и не полное объединение друг с другом, то по крайней мере сближение и совместную работу.

Нет необходимости излагать здесь историю сближения Плеханова и его товарищей с народовольцами и последующего разрыва между ними. На эту тему имеются весьма содержательные воспоминания Плеханова, Дейча и Аксельрода, подробно выясняющие ход событий того времени 39. Поэтому мы ограничимся лишь освещением роли Плеханова, с одной стороны, и Лаврова, с другой, в этих событиях, а также выяснением тех задач, которые Плеханов и его политические друзья ставили перед собой, вступая в переговоры с народовольцами.

Напомним прежде всего о том, что переговоры эти начались весною 1881 г., когда Плеханов, как мы уже знаем, жил в Париже и не имел личного общения со своими друзьями, оставшимися в Швейцарии. Несомненно, что уже тогда между ним и другими чернопередельцами обнаруживалось разногласие в вопросе о сближении с «Народной Волей». Плеханов относился к этому сближению с некоторым скептицизмом, чуждым его друзьям, увлеченным успехами народовольцев. Весьма показательно в этом отношении письмо Плеханова к Лаврову, написанное 31 октября 1881 г., т. е. вскоре после возвращения Плеханова из Парижа в Швейцарию. «Настроение моих женевских товарищей, — сообщает Плеханов, — не особенно радует меня. Оно может быть формулировано словами: „соединимся во что бы то ни стало, хотя и поторгуемся, сколько возможно“. История хватает за шиворот и толкает на путь политической борьбы даже тех, кто еще недавно был принципиальным противником последней» 40.

Плеханов лучше, чем его политические друзья, понимал, что разногласия, отделяющие его и их от народовольцев, «вовсе уже не так незначительны» 41. Поэтому он сильно колебался, прежде чем дать свое согласие на вхождение в редакцию народовольческого журнала. В публикуемом ниже письме к Лаврову, написанном в начале 1882 г. по ознакомлении с составленной Лавровым программой проектируемого журнала, Плеханов формулирует те мотивы, которые .препятствуют ему принять предложение народовольцев, хотя он и не отказывается быть сотрудником их журнала. Прежде всего он указывает, что в отличие от народовольцев он не «самобытник» (это место его письма мы уже цитировали выше); затем выражает сомнение относительно кандидатуры Кравчинского в члены редакции будущего журнала. «Сергей Михайлович, — пишет Плеханов, — анархист или вернее федералист, по его собственным словам. Я — не то, не другое» 42. Наконец в качестве третьего — и самого важного — мотива Плеханов указывает на то, что народовольцы стремятся не к народной революции, а к государственному перевороту при помощи заговора. «Я хотел бы, — пишет Плеханов, подобно правоверным народникам отрицательно относившийся к якобинству и бланкизму, — чтобы они от таких невозможных планов совершенно отказались».

Как ни вески были аргументы, приводимые Плехановым против принятия предложения народовольцев, они не подействовали на его политических друзей. В. Засулич и Л. Дейч настаивали на том, чтобы Плеханов дал согласие на участие в редактировании народовольческого журнала, и Плеханов счел нужным подчиниться их мнению.

«Я думаю, — писал он Лаврову, — что партия имеет полное право указать своему члену тот образ деятельности, который она находит наиболее для него подходящим. Человек, имеющий понятие о дисциплине, не может поступить по своему личному умозрению в том случае, когда это умозрение идет вразрез с мнением его товарищей. Это — большая посылка. Я человек, причисляющий себя к социально-революционной партии, желающий подчиниться всем требованиям дисциплины — посылка меньшая. Вывод отсюда ясен. Я отдаю вопрос о соредакторстве в „Вестнике Народной Воли“ на решение своих товарищей. Вы, Евгений [Л. Г. Дейч], Вера [Засулич] и др. должны произнести окончательный приговор по этому делу. Я подчинюсь ему во всяком случае» 43.