Новый защитник самодержавия, или горе г. Л. Тихомирова

Front matter

ИНСТИТУТ К. МАРКСА и Ф. ЭНГЕЛЬСА

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

БИБЛИОТЕКА НАУЧНОГО СОЦИАЛИЗМА ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ Д. РЯЗАНОВА

I

Если бы г. Тихомиров отличался неразборчивым славолюбием Герострата, то он, конечно, благословил бы тот день и час, когда ему пришло в голову написать брошюру «Почему я перестал быть революционером». Она обратила на него всеобщее внимание. Его и прежде немалая известность возросла в огромной степени. Но г. Тихомиров не принадлежит к числу людей, способных удовольствоваться славой безумного грека. Он стремиться поучать, а не удивлять, или, если хотите, ему нужно удивить читателя поучительностью своей истории и необычайной зрелостью своих политических тенденций, теми «вполне сложившимися идеями общественного порядка и твердой государственной власти», которые «издавна отличали» его в революционной среде. Конечно, и он не отказывается бичевать себя за свои прошлые революционные заблуждения. Подобного отказа не допускает «вполне сложившийся» ритуал обращения революционера на путь истины. Но г. Тихомиров весьма ловко проделывает неизбежный обряд самобичевания. Делая вид, что заносит руку на самого себя, он исхитряется хлестнуть своих бывших товарищей, революционеров вообще, ту революционную «кружковщину», которая могла временно «связать и положить» даже его, столь замечательного человека. Приличие соблюдается вполне, а в то же время самобичевание не только не причиняет нашему кающемуся автору никакой боли, но является для него приятным упражнением, которое дает ему возможность порисоваться перед публикой. Иной вульгарный потрясатель основ кается с грубым простодушием совершенно неблаговоспитанного человека. «Я, в своем неистовстве, не раз называл дураком священную особу Его Императорского Величества», говорил, например, один из подсудимых по делу Петрашевского. Это не совсем изящно и совсем не расчетливо. Приятно ли Его Величеству выслушивать подобные признания? А ведь все дело в том, чтобы склонить его к милосердию. Г. Тихомиров ведет себя иначе. Он не даром много писал на своем веку: он умеет владеть словом. Он так хитроумно слагает свой покаянный псалом, что тот одновременно представляет собою и победную песнь по случаю одоления г. Тихомировым революционной гидры и хвалебный гимн в честь русского самодержавия… а также, кстати, и в честь самого г. Тихомирова. Растроганному и примиренному монарху остается лишь заключить своего блудного сына в свои августейшие объятия, прижать его некогда буйную головушку к своей жирной груди и распорядиться на счет заклания упитанного тельца для торжественного празднества. «Бестия наш брат, русский человек!» воскликнул однажды Белинский. Ему следовало сказать: «Бестия наш брат, писатель!».

Говоря серьезно, мы не знаем, насколько жирен телец, которого собираются заколоть по случаю пробуждения верноподданнических чувств в сердце г. Тихомирова. Но что уже делаются некоторые приготовления к празднеству, — это показывает зависть, обуявшая добрых, никогда не бунтовавших сынов русского самодержца. Чувство это нашло свое выражение на страницах «Русского Вестника», который упорно не желает помириться с г. Тихомировым и сердито ворчит на «петербургские канцелярии» за их слишком снисходительное отношение к бывшему террористу. Не помогли, значит, и комплименты Каткову! Надо думать, что попечительное начальство не замедлит вразумить редакцию названного журнала, напомнив ей мораль притчи о блудном сыне. Тем не менее, выходки «Русского Вестника» все-таки отравят г. Тихомирову приятную минуту примирения с «твердой властью».

Если бы не «Русский Вестник», то г. Тихомиров считал бы себя счастливейшим из смертных. Он чрезвычайно доволен собою и своей метаморфозой. Он «приглашает колеблющихся и нерешительных» обратить на нее большое внимание и, заранее уверенный в их восторженных одобрениях, он дарит их целой коллекцией советов, содержащих в себе замечательно оригинальные и дельные мысли. Он говорит им, что нужно учиться, думать, не увлекаться фразами и т. п. Представим же себе, что мы принадлежим к числу «колеблющихся и нерешительных» и «обратим внимание» на пережитую нашим автором метаморфозу. История этой метаморфозы рассказана в брошюре «Почему я перестал быть революционером».

II

«У нас, да и не только у нас, — говорит г. Тихомиров, — глубоко укоренилась мысль, будто мы живем в каком-то „периоде разрушения“, который, как веруют, кончится страшным переворотом, с реками крови, треском динамита и т. п. За сим — предполагается — начнется „период созидательный“. Эта социальная концепция совершенно ошибочна, и, как уже замечалось, составляет просто политическое отражение старых идей Кювье и школы внезапных геологических катастроф. На самом деле, в действительной жизни, разрушение и созидание идут рука об руку и даже немыслимы одно без другого. Разрушение одного явления происходит собственно оттого, что в нем, на его месте. созидается нечто другое, и, наоборот, формирование нового есть не что иное, как разрушение старого».

Заключающаяся в этих словах «концепция» не поражает большою ясностью, но во всяком случае смысл их может быть сведен к двум положениям:

Посмотрим сначала, как обстоит дело на этот счет не у нас, т. е. на Западе.

В настоящее время там существует, как известно, революционное движение рабочего класса, который стремится к своему экономическому освобождению. Спрашивается, удалось ли теоретическим представителям этого движения, т. е. социалистам, согласить свои революционные стремления со сколько-нибудь удовлетворительной теорией общественного развития?

На этот вопрос, не колеблясь, ответит утвердительно всякий, кто имеет хоть какое-нибудь понятие о современном социализме. Все серьезные социалисты в Европе и Америке держатся учения Маркса, а кому же не известно, что это ученье есть прежде всего ученье о развитии человеческих обществ? Маркс был горячим сторонником «революционной деятельности». Он глубоко сочувствовал всякому революционному движению, направленному против существующих общественных и политических порядков. Можно, если угодно, не разделять столь «разрушительных» симпатий; но уж, конечно, из существования их нельзя делать того вывода, что воображение Маркса было «фиксировано на насильственных переворотах», что он забывал о социальной эволюции, о медленном, постепенном развитии. Маркс не только не забывал об эволюции, но, напротив, открыл многие из важнейших ее законов. В его уме история человечества впервые сложилась в одну стройную, нефантастическую картину. Он первый показал, что экономическая эволюция ведет к политическим революциям. Благодаря ему, современное революционное движение получило ясно намеченную цель и строго выработанную теоретическую основу. Но если это так, то почему же г. Тихомиров воображает, что несколькими бессвязными фразами об общественном «созидании» он может показать несостоятельность революционных стремлений, «у нас, да и не только у нас» существующих? Не потому ли, что он не дал себе труда понять ученье современных социалистов?

Г. Тихомиров чувствует теперь отвращение к «внезапным катастрофам» и «насильственным переворотам». Это в конце концов его дело: в этом случае он не первый и не последний. Но напрасно он думает, что «внезапные катастрофы» невозможны ни в природе, ни в человеческих обществах. Во-первых, «внезапность» подобных катастроф есть представление относительное. Внезапное для одного может быть вовсе не внезапным для другого: солнечные затмения наступают внезапно для невежды и вовсе не внезапно для астронома. Совершенно также и революции, эти политические «катастрофы», случаются «внезапно» для невежд и для великого множества самодовольных филистеров, но очень часто бывают совсем не внезапными для человека, отдающего себе отчет в окружающих его общественных явлениях. Во-вторых, если бы г. Тихомиров попробовал взглянуть на природу и на историю с точки зрения усвоенной им теперь теории, то его ожидал бы целый ряд самых поразительных сюрпризов. Он твердо запомнил, что природа скачков не делает, что, покидая мир революционных фантазий и опускаясь на почву действительности, можно «в научном смысле» говорить только о медленном «изменении типа данного явления», а между тем природа скачет, не слушая никаких филиппик против «внезапности». Г. Тихомиров прекрасно знает, что «старые идеи Кювье» ошибочны, и что «внезапные геологические катастрофы» представляют собою не более, как ученую выдумку. Он безза-ботно проживает, положим, на юге Франции, не предвидя ни тревог, ни опасностей. И вдруг — землетрясение, подобное случившемуся там года два назад. Почва колеблется, дома разрушаются, жители бегут, объятые ужасом, ну, словом, происходит настоящая «катастрофа», означающая невероятное легкомыслие в матери-природе! Наученный горьким опытом, г. Тихомиров вни-мательно проверяет свои геологические понятия и приходит к тому выводу, что медленное «изменение типа явлений» (в данном случае состояния земной коры) не исключает «переворотов», которые с известной точки зрения могут, пожалуй, показаться «внезапными» или «насильственными».

Г. Тихомиров кипятит воду, которая не перестает быть водой, не увлекается никакими внезапностями, нагреваясь от нуля до 80 градусов. Но вот она нагрелась до рокового предела и вдруг — о ужас! — «внезапная катастрофа»: вода превращается в пар, как будто бы воображение ее было «фиксировано на насильственных переворотах».

Г. Тихомиров охлаждает воду, и тут опять повторяется та же странная история. Постепенно изменяется температура воды, при чем вода не перестает быть водою. Но вот охлаждение дошло до нуля, и вода превращается в лед, совершенно не помышляя о том, что «внезапные перевороты» представляют собою «ошибочную концепцию».

Г. Тихомиров наблюдает развитие одного из насекомых, переживающих метаморфозы. Медленно совершается процесс развития куколки, и до поры до времени она остается куколкой. Наш мыслитель потирает руки от удовольствия. «Здесь все идет хорошо, — думает он. — Ни общественный, ни животный организм не испытывает таких внезапных переворотов, какие мне пришлось заметить в неорганическом мире. Возвышаясь до создания живых существ, природа остепеняется». Но скоро радость его уступает место огорчению. В один прекрасный день куколка совершает «насильственный переворот» и является на свет божий в виде бабочки. Таким образом г. Тихомирову приходится убедиться, что и органическая природа не застрахована от «внезапностей».

Точно также, если г. Тихомиров когда-нибудь серьезно «обратит внимание» на свою собственную «эволюцию», то он, наверное, и в ней найдет подобную точку поворота или «переворота». Он припомнит, какая именно капля переполнила чашу его впечатлений и превратила его из более или менее колеблющегося защитника «революции» в ее более или менее искреннего противника.

Мы с г. Тихомировым упражняемся в арифметическом сложении. Мы берем число пять и, как люди солидные, «постепенно» прибавляем к нему по единице: шесть, семь, восемь… До девяти все обстоит благополучно. Но как только мы решаемся увеличить это последнее число еще на единицу, с нами происходит несчастье: наши единицы, вдруг, без всяких причин благовидных превращаются в десяток. Такое же горе приходится нам пережить при переходе от десятков к сотне.

Музыкой мы с г. Тихомировым совсем заниматься не станем: там слишком много всяких «внезапных» переходов, и это обстоятельство может привести в расстройство все наши «концепции».

На все запутанные рассуждения г. Тихомирова о «насильственных переворотах» современные революционеры могут победоносно возразить одним простым вопросом: как же прикажете быть с теми переворотами, которые уже имели место в «действительной жизни» и которые во всяком случае представляют собою «периоды разрушения»? Объявить ли нам их — nuls et non avenus, или считать делами таких пустых и вздорных людей, на поступки которых серьезному «социологу» не стоит обращать внимания? Но ведь как там ни смотри на эти явления, а надо же признать, что случались в истории насильственные перевороты и политические «катастрофы». Почему г. Тихомиров думает, что допускать возможность подобных явлений в будущем — значить иметь «ошибочные социальные концепции»?

История скачков не делает! Это совершенно верно. Но, с другой стороны, верно также и то, что история наделала множество «скачков», совершила массу насильственных «переворотов». Примеры таких переворотов бесчисленны. Что же значит это противоречие? Оно означает только то, что первое из этих положений формулировано не совсем точно, а потому и понимается многими неправильно. Следовало бы сказать, что история не делает неподготовленных скачков. Ни один скачек не может иметь места без достаточной причины, которая заключается в предыдущем ходе общественного развития. Но так как это развитие никогда не останавливается в прогрессирующих обществах, то можно сказать, что история постоянно занимается подготовкой скачков и переворотов. Она прилежно и неуклонно делает это дело, она работает медленно, но результаты ее работы (скачки и политические катастрофы) неотвратимы и неизбежны.

Медленно совершается «изменение типа» французской буржуазии. Горожанин эпохи регентства не похож на горожанина времен Людовика XI-го, но в общем он все-таки остается верен типу буржуа старого режима. Он сделался богаче, образованнее, требовательнее, но не перестал быть roturier, который всегда и всюду должен давать дорогу аристократу. Но вот наступает 1789 г., буржуа гордо подымает голову; проходит еще несколько лет, и он становится господином положения, да ведь каким образом становится! — «с реками крови», с громом барабанов, с «треском пороха», если не динамита, в то время еще не изобретенного. Он заставляет Францию пережить настоящий «период разрушения», ни мало не заботясь о том, что со временем найдется, может быть, педант, который объявит насильственные перевороты «ошибочной концепцией».

Медленно изменяется «тип» русских общественных отношений. Исчезают удельные княжества, бояре окончательно подчиняются царской власти и становятся простыми членами служилого сословия. Москва покоряет татарские царства, приобретает Сибирь, присоединяет к себе половину южной Руси, но все-таки остается старей азиатской Москвою. Является Петр и совершает «насильственный переворот» в государственной жизни России. Начинается новый, европейский период русской истории. Славянофилы ругали Петра антихристом именно за внезапность" сделанного им переворота. Они утверждали, что в своем реформаторском рвении он позабыл об эволюции, о медленном «изменении типа» общественного строя. Но всякий мыслящий человек легко сообразит, что петровский переворот был необходим в силу пережитой Россией исторической «эволюции», что он был подготовлен ею.

Количественные изменения, постепенно накопляясь, переходят, наконец, в качественные. Эти переходы совершаются скачками и не могут совершаться иначе. Политические постепеновцы всех цветов и оттенков, Молчалины, возводящие в догмат умеренность и аккуратность, никак не могут понять это-го обстоятельства, давно уже прекрасно выясненного немецкой философией. В этом случае, как и во многих других, полезно припомнить взгляд Гегеля, которого, конечно, трудно было бы обвинить в пристрастии к «революционной деятельности». «Когда хотят понять возникновение или исчезновение чего-либо, — говорит он, — то воображают обыкновенно, что уясняют себе дело посредством представления о постепенности такого возникновения или уничтожения. Однако изменения бытия совершаются не только путем перехода одного количества в другое, но также путем перехода качественных различий в количественные, и наоборот, — того перехода, который прерывает постепенность, ставя на место одного явления другое, качественно отличное от него. В основе ученья о постепенности лежит представление о том, что возникающее уже существует в действительности и незаметно лишь благодаря своим малым размерам. Точно также, говоря о постепенном уничтожении, воображают, будто небытие данного явления или то новое явление, которое должно занять его место, уже существует, хотя пока еще не заметно… Но таким образом устраняется всякое понятие о возникновении и уничтожении… Объяснять возникновение или уничтожение постепенностью изменения значит сводить все дело к скучной тавтологии и представлять себе возникающее или уничтожающееся уже в готовом виде», т. е. уже возникшим или уничтожившимся. Значит, если вам нужно объяснить возникновение государства, то вы просто-напросто воображаете себе микроскопическую государственную организацию, которая, постепенно изменяясь в своем объеме, дает, наконец, «обывателям» почувствовать свое существование. Точно также, если вам нужно объяснить исчезновение первобытных родовых отношений, то вы даете себе труд вообразить маленькое небытие этих отношений, — и дело в шляпе. Само собою разумеется, что с такими приемами мышления в науке далеко не уедешь. Одна из величайших заслуг Гегеля заключается в том, что он очистил ученье о развитии от подобных нелепостей. Но какое дело г. Тихомирову до Гегеля и до его заслуг! Он раз навсегда затвердил, что западные теории к нам неприменимы.

Вопреки мнению нашего автора о насильственных переворотах и политических катастрофах, мы с уверенностью скажем, что в настоящее время история подготовляет в передовых странах чрезвычайно важный переворот, относительно которого есть все основания думать, что он совершится насильственно. Он будет состоять в изменении способа распределения продуктов. Экономическая эволюция создала колоссальные производительные силы, которые для своего употребления в дело требуют совершенно определенной организации производства. Они применимы только в крупных промышленных предприятиях, основанных на коллективном труде, на общественном производстве.

Но в резком противоречии с этим общественным способом производства стоит индивидуальное присвоение продуктов, выросшее при совершенно иных экономических условиях, в эпоху процветания мелкой промышленности и мелкой земельной культуры. Продукты общественного труда работников поступают, таким образом, в частную собственность предпринимателей. Этим коренным экономическим противоречием обусловливаются все другие общественные и политические противоречия, замечаемые в современных обществах. И это коренное противоречие становится все более и более интенсивным. Предприниматели не могут отказаться от общественной организации производства, потому что в ней заключается источник их богатства. Напротив, конкуренция заставляет их распространять эту организацию на другие отрасли промышленности, в которых она прежде не имела места. Крупные промышленные предприятия убивают мелких производителей и, таким образом, увеличивают численность, а следовательно, и силу рабочего класса. Роковая развязка приближается. Чтобы устранить вредное для них противоречие между способом производства продуктов с одной стороны и способом их распределения — с другой, — рабочие должны будут овладеть политической властью, которая фактически находится теперь в руках буржуазии. Если угодно, вы можете сказать, что рабочие должны будут совершить «политическую катастрофу». Экономическая эволюция роковым образом ведет к политической революции, а эта последняя будет, в свою очередь, источником важных изменений в экономическом строе общества. Способ производства продуктов медленно и постепенно принимает общественный характер. Соответствующий ему способ присвоения их явится результатом насильственного переворота.

Так происходит историческое движение не у нас, на Западе, о социальном быте которого г. Тихомиров не имеет никакой «концепции», хотя и занимался «наблюдением могучей французской культуры».

Насильственные перевороты, «реки крови», топоры и плахи, порох и динамит, — все это весьма печальные «явления». Но что же прикажете делать, если они неизбежны? Сила всегда играла роль повивальной бабки, когда рождалось новое общество. Так говорил Маркс, и так думал не один он. Историк Шлоссер был убежден, что только «огнем и мечем» совершаются великие перевороты в судьбе человечества. Откуда же является эта печальная необходимость? Кто виной?

Иль силе правды

На земле не все доступно?

Нет, пока еще не все. И происходит это благодаря различию классовых интересов в обществе. Одному классу полезно или даже существенно необходимо перестроить известным образом общественные отношения. Другому — полезно или даже существенно необходимо противиться такому переустройству. Одним оно сулит счастье и свободу, другим грозит отменой их привилегированного положения, грозит прямо уничтожить их, как привилегированный общественный класс. А какой же класс не борется за свое существование, не имеет чувства самосохранения? Выгодный данному классу общественный строй кажется ему не только справедливым, но даже единственным возможным. По его мнению, пытаться изменить этот строй — значит разрушать основы всякого человеческого общежития. Он считает себя призванным охранять эти основы хотя бы даже силою оружия. Отсюда — «реки крови»; отсюда — борьба и насилие.

Впрочем, социалисты, размышляя о предстоящем общественном перевороте, могут утешать себя тою мыслью, что чем больше распространятся их «разрушительные» учения, тем развитее, организованнее и дисциплинированнее будет рабочий класс, а чем развитее, организованнее и дисциплинированнее будет рабочий класс, тем меньших жертв потребует неизбежная «катастрофа».

При том же, торжество пролетариата, положив конец всякой эксплуатации человека человеком, а следовательно, и разделению общества на класс эксплуататоров и класс эксплуатируемых, сделает гражданские войны не только излишними, но даже и прямо невозможными. Тогда человечество будет двигаться одной «силой правды» и не будет иметь надобности в аргументации с помощью оружия.

III. Перейдем теперь к России

Западные социалисты держатся ученья Маркса. Между русскими революционерами до последнего времени преобладали социалисты-народники. Отличие западного социалиста, т. е. социал-демократа, от социалиста-народника состоит в том, что первый обращается к рабочему классу и рассчитывает только на рабочий класс, — второй давно уже обращается к одной «интеллигенции», т. е. к самому себе, и рассчитывает только на интеллигенцию, т. е. только на самого себя. Социал-демократ как нельзя более боится попасть в изолированное, а потому ложное положение, при котором голос его перестал бы доходить до массы пролетариата и оказался бы голосом вопиющего в пустыне. Социалист-народник, не имея никакой поддержки в народе, даже и не подозревает ложности своего положения; он добровольно удаляется в пустыню, заботясь единственно о том, чтобы его голос долетал до его собственных ушей и радовал его собственное сердце. Рабочий класс, как он представляется социал-демократу, есть могучая, вечно подвижная, неугомонная сила, которая одна только и может теперь вести общество по пути прогресса. Народ, как он представляется социалисту-народнику, — неуклюжий, черноземный богатырь, способный сотни лет оставаться неподвижным на своих пресловутых «устоях». В этой неподвижности нашего Ильи Муромца социалист-народник видит не недостаток, а весьма большую заслугу. Он не только не огорчается ею, но просит у истории одной милости: не сталкивать русского богатыря с его уже порядочно-таки просиженных устоев, вплоть до той счастливой поры, когда он, добрый социалист-народник, управившись с капитализмом, царизмом и прочими вредными «влияниями», довольный и сияющий, явится к Илье Муромцу и почтительно доложит: Monsieur est servi! Кушать подано! Богатырю останется лишь единым духом осушить для аппетита чару зелена вина в полтретья ведра и спокойно усесться за приготовленную для него общественную трапезу… Социал-демократ внимательно изучает законы и ход исторического развития. Русский социалист-народник, много и охотно мечтая о том народном развитии, которое начнется когда-то со временем, на том свете, «на другой день после революции», знать не хочет той невымышленной экономической эволюции, которая ежедневно и ежечасно происходит в современной России. Социал-демократ плывет по течению истории. Напротив, историческое течение уносит социалиста-народника все далее и далее от его «идеалов». Социал-демократ опирается на эволюцию; русский социалист-народник отпирается от нее посредством всевозможных софизмов.

Более того. Сто-двести лет тому назад община была бесконечно прочнее, чем в настоящее время. Поэтому социалисту-народнику ужасно хотелось бы украдкой перевести на сто или двести лет назад часы истории.

Отсюда следует, что в применении к русским социалистам-народникам отзыв г. Тихомирова совершенно верен; они действительно не умели согласить этих двух понятий: эволюция и революция.

Только наш автор не счел нужным прибавить, что он был самым главным, самым плодовитым литературным выразителем этого направления в нашей революционной партии. Он долго и упорно боролся в своих статьях против всякой попытки установить разумную связь между требованиями русских революционеров и неотвратимым ходом русского общественного развития. Сельская община с одной стороны и «интеллигенция» с другой — всегда были предельными понятиями, дальше которых не шел «революционизм» г. Тихомирова.

Но само собой разумеется, что революционерам данной страны нельзя безнаказанно игнорировать ее эволюции. Горький опыт немедленно показал это русским социалистам-народникам. Они не всегда обращались только к самим себе, не всегда возлагали свои упования на одну только «интеллигенцию». Было время, когда они пытались поднять «народ», под именем которого понимался, конечно, крестьянин, этот носитель общинных идеалов и представитель общинной солидарности. Но, как и следовало ожидать, крестьянин остался глух к их революционным призывам, так что они поневоле должны были попытаться сделать революцию своими собственными силами. Но что могли сделать они с этими силами? У них никогда не было ни малейшей возможности вступить в открытую борьбу с правительством. Политические манифестации второй половины семидесятых годов весьма убедительно дали почувствовать «интеллигенции», что ее сил недостаточно даже для победы над дворниками и городовыми. При таком положении дел и при указанных взглядах русских социалистов-народников у них не было другого пути, кроме так называемого у нас террора, или, как выражается г. Тихомиров, единоличного бунта. Но «единоличный бунт» не может свергнуть никакого правительства. «Защитники политических убийств очень редко, полагаю, сознают, что настоящую силу терроризма в России составляет бессилие революции», — ехидно замечает наш автор. И это совершенно справедливо. Напрасно только он воображает, что нужен был его «созидательный» ум для открытия столь простой истины. На нее указывали в эпоху Липецкого и Воронежского съездов те из наших революционеров, которым хотелось удержать старую программу «Земли и Воли». Они были совершенно правы, когда говорили, что без поддержки со стороны хоть некоторой части народной массы невозможно никакое революционное движение. Но, оставаясь на старой, народнической точке зрения, они не могли иметь даже и смутного представления о том, какой же способ деятельности в состоянии обеспечить нашей революционной партии плодотворное влияние на массу, а следовательно, и предохранить ее от неизбежного при террористической борьбе обессиления. В то же время «террористическая борьба» имела одно неоспоримое преимущество над всеми старыми программами: фактически она, во всяком случае, была борьбой за политическую свободу, о которой и слышать не хотели революционеры старого закала.

Раз ступивши на почву политической борьбы, социалисты-народники лицом к лицу столкнулись с вопросом об эволюции. Для социалиста завоевание политической свободы не может быть последним шагом его революционной деятельности. Права, гарантируемые гражданам современным парламентаризмом, являются в его глазах не более, как промежуточной станцией на пути к его главной цели: т. е. к переустройству экономических отношений. Между завоеванием политических прав и переустройством названных отношений необходимо должен пройти известный промежуток времени. Спрашивается, не изменится ли, и если — да, то в каком смысле изменится русская общественная жизнь в течение этого промежутка? Не поведет ли конституционный порядок к разрушению старых, дорогих социалистам-народникам устоев крестьянской жизни? Чтобы удовлетворительно ответить на этот вопрос, необходимо было подвергнуть критике главнейшие положения народничества.

Не трудно было бы отметить в нашей революционной литературе все более и более возраставшее сознание необходимости уяснить, наконец, связь между русской революцией и русской эволюцией. Г. Тихомиров, который был, как мы уже сказали, самым упорным из наших революционных староверов и усердно охранял усвоенную им народническую догматику от вторжения всякой новой мысли, — даже г. Тихомиров испытал на себе влияние этой переходной эпохи. Брошюра «Почему я перестал быть революционером» содержит в себе весьма недвусмысленные указания на этот счет. Рассказывая историю пережитого им превращения, г. Тихомиров упоминает об одной статье, написанной им для № 5 «Вестника Народной Воли», но не одобренной товарищами по изданию, а потому не напечатанной. По его словам, он развивал в этой статье то положение, что «только известная эволюция в народной жизни может создавать почву для революционной деятельности»… «мой революционизм, — говорит он, — именно и отыскивал эту эволюцию, этот исторический процесс изменения типа, чтобы действовать сообразно с нею». Что же нашел «революционизм» г. Тихомирова? «Я требую единения партии со страною, — вещает наш автор. — Я требую уничтожения террора и выработки великой национальной партии… но тогда для чего же самые заговоры, восстания, перевороты? Такая партия, о создании которой я хлопотал, очевидно, сумела бы выработать систему улучшений, совершенно возможных и явно плодотворных, а, стало быть, нашла бы силы и способность показать это и правительству, которое не потребовало бы ничего лучшего, как стать самому во главе реформы».

Очевидно, что, «отыскивая» эволюцию, «революционизм» г. Тихомирова, «захлопотавшись», обронил революцию, от которой не осталось и следа в его нынешних взглядах. Это печально, но в этом есть своя неизбежная логика. Человеку, ни за что не хотевшему отказаться от идеализации допотопных экономических отношений русской деревни, естественно было кончить идеализацией царизма, этого естественного политического плода названных отношений. Нынешние взгляды г Тихомирова представляют собою не более, как логический, хотя и весьма некрасивый вывод из теоретических посылок социалистов-народников, которые он всегда считал неоспоримыми.

Но, с другой стороны, несомненно также, что вывод этот не имеет решительно ничего общего с какой бы то ни было эволюцией.

Г. Тихомиров искал эволюции там, где ее никогда не бывало и где, поэтому, и невозможно было найти ее.

Что такое «единение партии со страной»? Во всякой стране, вышедшей из ребяческого возраста, существуют классы или сословия, интересы которых частью различны, а частью и вовсе противоположны. Никакая партия не может примирить этих интересов; поэтому никакая партия не может объединиться со страной в ее целом. Всякая партия может быть выразительницей интересов только известного класса, или известного сословия. Это не значит, конечно, что всякая партия осуждена представлять в политике лишь эгоистические интересы того или другого класса. В каждую данную историческую эпоху есть класс, торжество которого связано с интересами дальнейшего развития страны. Служить интересам страны можно лишь, содействуя торжеству этого класса. Следовательно, «единение партии со страною», может иметь только один разумный смысл: единение партии с классом, являющимся в данное время носителем прогресса. Но слова г. Тихомирова вовсе не имеют подобного смысла. Он всегда отрицал, а теперь тем более отрицает существование каких бы то ни было классов в нашем отечестве.

Различие классовых интересов создается ходом общественного развития, исторической эволюции. Понять различие классовых интересов значит понять ход исторического развития, и, наоборот, не понимать его, значит не иметь ни малейшего понятия об историческом развитии, значит оставаться в той теоретической темноте, в которой все кошки серы и как две капли воды похожи одна на другую. И если пребывающий в подобном сумраке писатель тем не менее говорит вам об эволюции, то вы можете быть уверены, что он принимает за эволюцию нечто ей совершенно противоположное.

Но, даже оставив в стороне все эти соображения, нельзя не задать. Тихомирову следующего интересного вопроса. Почему он думает, что Раз партии удалось бы «соединиться» со страною, то правительство «не потребовало бы ничего лучшего, как самому стать во главе реформы», требуемой этой партией? Наш автор помнит, вероятно, что ровно сто лет тому назад был такой случай: представители третьего сословия одной страны выражали интересы огромного большинства ее населения; они «выработали систему улучшений совершенно возможных и явно плодотворных». Но правительство этой страны не пожелало «стать во главе реформы» и принялось «хлопотать» о том, как бы задавить ее с помощью иностранного войска. Это не помешало, конечно, реформе войти в жизнь, но «хлопоты» правительства кончились самым плачевным для него образом. Впрочем, г. Тихомиров, по-видимому, думает, что правительство такого самобытного государства, как Россия, непременно пошло бы в подобном случае своей самобытной дорогой и что поэтому пример других стран нам не указ.

Наш автор искал путей для объединения партии со страною и по ошибке попал на путь, который привел его к соединению с абсолютизмом. Но что же общего между развитием России и интересами самодержавия?

«Я смотрю на вопрос о самодержавной власти так, — читаем мы на странице 25-й тихомировской брошюры. — Прежде всего она составляет в России (какова она есть) явление, которое совершенно бесполезно обсуждать. Это такой результат русской истории, который не нуждается ни в чьем признании, и никем не может быть уничтожен, пока существуют в стране десятки и десятки миллионов, которые в политике не знают и не хотят знать ничего другого».

Г. Тихомиров старался понять смысл русской «эволюции». Чтобы с успехом решить эту задачу, ему нужно было уяснить себе не только, какова есть Россия, но главное, какою она становится, в каком смысле «изменяется тип» ее общественных отношений. Кто не обращает снимания на эту сторону дела, тот имеет право говорить лишь о застое, а не о развитии. Но именно на эту сторону дела и не обратил внимания г. Тихомиров. Поэтому с ним случилось то же, что случается со всеми людьми «охранительного» направления. Они воображают, что имеют в виду «страну», «какова она есть», а на самом деле их умственные взоры устремлены на «страну», какою она была когда-то и какою в значительной своей части она уже не есть в данное время. Их охранительные «мечты» основываются на идеализации старых, уже отживших экономических и политических отношений.

Заговорите с г. Тихомировым об экономических отношениях России. Он скажет вам: община, это — «такой результат русской истории, который не нуждается ни в чьем признании, пока десятки и десятки миллионов в экономии не знают и не хотят знать ничего другого». Но в этом маленьком словечке пока и заключается вся суть вопроса. Человек, велеречиво толкующий об эволюции, не должен ограничиваться ссылкой на настоящее время. Если он хочет убедить нас, что община имеет прочное будущее, он должен показать, что вышеуказанное «пока» не осуждено на скорую гибель, что община не носит в себе и никогда или, по крайней мере, долго не будет носить в себе элементов своего разложения. Точно также, если он хочет убедить нас в прочном будущем русского самодержавия, он должен показать, что в наших общественных отношениях нет таких факторов, под влиянием которых «десятки и десятки миллионов» быть может скоро и слышать не захотят о самодержавии. «Пока» — это крайне неопределенное выражение, это — икс, который может быть равен миллиону, а может быть не далек от нуля. Определить свойства икса и составляло задачу нашего эволюциониста. Но подобная задача была ему не no плечу. До краев наполненный «самобытностью», он всегда жил в таких натянутых отношениях с наукой, идущей к нам, как известно, с Запада, что ему решительно не под силу серьезное решение каких бы то ни было вопросов.

Определяя политические взгляды русского народа, г. Тихомиров говорит о России, какова она есть или, лучше сказать, какою она ему представляется. Но его взоры бесповоротно устремляются в прошлое, когда он переходит к вопросу о том, — не мешает ли существование самодержавия успехам русской «культуры». Всякому не предубежденному и не софистизирующему человеку очевидно, что вопрос этот может быть формулирован лишь таким образом: препятствует или содействует современный абсолютизм, «каков он есть», дальнейшему развитию России? Г. Тихомиров предпочитает иную постановку вопроса. Он указывает на абсолютизм каков он был, по его мнению, когда — то. «Можно ли до такой степени забывать свою собственную историю, чтобы восклицать — „какая культурная работа при царях“! (так восклицают к огорчению г. Тихомирова многие русские люди). Да разве Петр не царь? А есть ли во всемирной истории эпоха более быстрой и широкой культурной работы? — горячится наш автор. — Разве не царица Екатерина II? Разве не при Николае развивались все общественные идеи, какими до сих пор живет русское общество? Наконец, много ли республик, которые в течение 26-ти лет сделали бы так много улучшений, как сделал Император Александр II? На все такие факты у нас только и находятся жалкие фразы, вроде того, что это сделано „вопреки самодержавию“. Но если бы даже и так: не все ли вам равно „благодаря“ или „вопреки“, коль скоро прогресс и очень быстрый оказывается возможен?».