В толстовской колонии (Михайлов) — ДО

Въ толстовской колоніи По личнымъ воспоминаніямъ.

I.

Въ наше время русское общество увлекается иными стремленіями, и о такъ называемыхъ «толстовскихъ» колоніяхъ мало слышно. Но въ нѣсколько уже отдаленные отъ насъ восьмидесятые и девятидесятые года истекшаго вѣка волна «толстовскаго» движенія захватывала русскую интеллигенцію широко и ея поселки выростали по «лицу земли родной» все чаще и чаще съ каждымъ годомъ. Иные, правда, черезъ годъ уже распадались, и колонисты возвращались снова въ «первобытное состояніе», т.-е. шли служить, учиться и т. п. Зато другія колоніи имѣли, въ силу удачнаго подбора членовъ, болѣе продолжительную жизнеспособность и просуществовали нѣсколько лѣтъ.

Когда-то и я заплатилъ дань своему времени, и жизнь свою въ одной изъ такихъ колоній желаю разсказать читателямъ.

Я давно стремился къ «простой» жизни на «лонѣ природы», неоднократно дѣлалъ опыты въ этомъ направленіи, выбирая для этого Малороссію. Но выходило все неудачно, и я возвращался опять «на лоно службы», — какъ иронизировалъ мой товарищъ — съ истощеннымъ кошелькомъ и нехорошимъ, тяжелымъ осадкомъ на душѣ. Причиной моихъ неудачъ я считалъ главнымъ образомъ то обстоятельство, что я селился на землѣ одиночной, среди чуждаго мнѣ общества. И вслѣдствіе этого окружающее населеніе глядѣло на меня какъ-то подозрительно. Нѣкоторые думали даже, что я пашу землю и хожу за скотомъ только для отвода глазъ, а что на самомъ дѣлѣ я представляю какую-то тонкую политическую штуку. Нѣкоторые во всеуслышаніе заявляли, что я занимаюсь фабрикаціей фальшивыхъ денегъ. Разная челядь подходила къ моей усадьбѣ и таинственно поводила носомъ, точно чутьемъ надѣясь что-то постигнуть. Иногда эти люди заговаривали со мной «про то, про се», а ничего не добившись отъ меня, возвращались къ себѣ, изобразивши на лицѣ недовольную мину и усиленно чертыхаясь.

Вся остальная крестьянская масса полагала, что у меня денегъ слишкомъ много, по меньшей мѣрѣ «куры не клюютъ», и потому всякій старался меня обсчитать и обмануть. Потрава и порча деревьевъ въ саду шли, конечно, сами собой. Всѣ эти обстоятельства привели меня къ убѣжденію въ необходимости поселиться въ обществѣ единомышленниковъ — въ интеллигентной колоніи.

«Тамъ, — думалъ я, — среди товарищей одного взгляда на жизнь, и жизнь будетъ содержательнѣе, полнѣе и интереснѣе».

Я услышалъ отъ моихъ знакомыхъ, что на Кавказѣ уже года два какъ существуетъ такая колонія. Гдѣ-то чуть не у самаго Кавказскаго хребта поселилось нѣсколько семействъ «толстовцевъ», расчистили дѣвственный лѣсъ подъ пашни и огороды, развели скота и живутъ въ экономическомъ отношеніи сносно. И не долго думая, я бросилъ службу, сложилъ свои пожитки, книги и выѣхалъ изъ своего родного Трущобска въ «пламенную Колхиду». Дней черезъ семь я уже былъ на той станціи, откуда надо было ѣхать въ колонію на лошадяхъ верстъ сорокъ. Мнѣ посовѣтовали остановиться у одного казака, котораго прозывали Бурьяномъ.

— У него можно найти лошадей и онъ отвезетъ васъ за первое удовольствіе.

Я направился къ нему. Домъ его былъ небольшой, представлявшій обыкновенную мазанку, но раздѣленную на нѣсколько клѣтушекъ, «на случай пріѣзжающихъ», какъ пояснилъ мнѣ хозяинъ, высокаго роста среднихъ лѣтъ человѣкъ съ большими усами.

— Подождите, — сказалъ мнѣ Бурьянъ, узнавъ о цѣли моего пріѣзда: — здѣсь остановился одинъ докторъ, который тоже ѣдетъ въ толстовцамъ. Пойдемъ къ нему, — можетъ быть, сговоритесь вмѣстѣ ѣхать. — Въ клѣтушкѣ за самоваромъ, мурлыкающимъ унылую однообразную пѣсню, сидѣлъ старикъ, углубившись въ чтеніе газеты. Мы познакомились. Василій Васильичъ — такъ звали доктора — былъ радъ, что нашелъ спутника по путешествію въ горы, такъ какъ ѣхать на Кавказъ въ ночное время не совсѣмъ безопасно. Не менѣе его пріятно было и мнѣ, пріѣхавшему на Кавказъ впервые и знавшему эту интересную страну чуть-ли только не по оперѣ «Демонъ» да развѣ еще по газетнымъ сообщеніямъ о кавказскихъ разбояхъ.

— Я ѣду племянничка навѣстить, — сказалъ Василій Васильичъ, улыбаясь: — не видѣлъ его столько лѣтъ. И куда это онъ забрался въ чорту на кулички!

Старикъ отхлебнулъ изъ стакана холоднаго чая.

— И что ему тамъ дѣлать, — продолжалъ онъ: — неужели онъ не нашелъ бы себѣ подходящаго мѣста гдѣ-нибудь въ Россіи?

Я сказалъ, что не всегда бываетъ возможно найти себѣ подходящее дѣло, въ особенности у насъ.

— Да помилуйте! — сказалъ старичокъ, оживляясь: — развѣ мало есть интереснаго дѣла? Вѣдь племянникъ — докторъ.

Старикъ засмѣялся хриплымъ, глухимъ смѣхомъ, перешедшимъ черезъ минуту въ затяжной нашелъ.

— Ну, вотъ хоть бы Пятигорскъ, — оправившись, продолжалъ онъ: — сколько тамъ страждущаго народа пріѣзжаетъ! Лечи, приноси посильную пользу, служи человѣчеству…

— Насколько мнѣ извѣстно, — сказалъ я, — страждущее человѣчество тамъ отсутствуетъ, а есть только жуирующія барыньки, которымъ доктора прописываютъ «легкій климатъ».

Старикъ безнадежно махнулъ рукой и засѣменилъ по комнатѣ, выкидывая съ какимъ-то остервенѣніемъ клубы табачнаго дыма.

— Не слишкомъ ли это узкая программа служенія человѣчеству? — сказалъ я, желая нарушить наступившее неловкое молчаніе.

— Вы, кажется, одного духа съ моимъ племянничкомъ, — сказалъ Василій Васильичъ: — вы навѣрное съ нимъ сойдетесь. А меня ужъ простите, не могу.

И добродушная старческая улыбка разлилась по его лицу.

— Я съ вами бы поспорилъ, — сказалъ онъ, — разбилъ бы всѣ ваши теоріи, если бы не этотъ проклятый кашель.

Мы тронулись въ путь часовъ въ пять вечера. Нельзя было и думать попасть засвѣтло въ колонію. Все время приходится подниматься. Къ тому же возница нашъ былъ не изъ бойкихъ малыхъ, какой-то сонный и неразговорчивый подростокъ лѣтъ пятнадцати. Лошади его плохо слушались, и мы ѣхали не болѣе шести верстъ. Засвѣтло успѣли проѣхать казачью станицу. Улицы широкія, чистенькія, бѣлыя хаты съ роскошно распустившимися бѣлыми акаціями подъ окнами. Въ воздухѣ стоялъ отъ цвѣтущихъ деревьевъ сильный медовый ароматъ. По улицамъ попадались станичные обыватели въ высокихъ бараньихъ шапкахъ и кафтанахъ самихъ разнообразныхъ оттѣнковъ до краснаго включительно. Казачки, въ нарядныхъ праздничныхъ костюмахъ (было воскресенье), повсюду, словно цвѣты, пестрѣли по завалинкамъ, луща подсолнечныя сѣмечки и разговаривая о разныхъ житейскихъ дѣлахъ. За станицей подъемъ дѣлался значительнѣе. Чудная горная панорама развернулась передъ нашими глазами во всей своей величественной красотѣ. Съ востока на западъ тянулся Кавказскій хребетъ. Съ безчисленными сверкающими серебромъ зубцами онъ казался громадной пилой. И какъ пила, онъ отливалъ въ лучахъ заката чудными фіолетово-синими цвѣтами. Влѣво виднѣлась снѣговая шапка Казбека; справа сіялъ Эльбрусъ громадной глыбой, поднявшейся неимовѣрно высоко надъ группой горныхъ пикъ. Широкая даль была слегка задернута синеватой дымкой, сквозь которую не трудно было различить простымъ глазомъ у подножья горъ сакли аула. И виднѣлись дымки, точно вата поднимавшіеся изъ саклей. Мнѣ казались невѣроятными увѣренія Сидора, нашего возницы, что горы отъ насъ были на пятидесятиверстномъ разстояніи. Намъ казалось, что до нихъ не было и двѣнадцати верстъ. Нашъ глазъ, какъ я потомъ убѣдился, жестоко ошибался. Въ горной мѣстности удивительно скрадываются разстоянія, и прибывшему изъ равнинъ человѣку приходятся долгое время упражнять свой глазъ, чтобы опредѣлять пространства. Мы ѣхали по ровной, укатанной арбами дорогѣ, среди необозримыхъ посѣвовъ кукурузы, выкинувшей мѣстами султаны. Порою попадались заросли терна. Дикій хмель путался въ его вѣтвяхъ и отъ него перекидывался на вѣтки придорожныхъ группъ. Въ листвѣ деревьевъ и въ бурьянахъ временами слышалось громкое пѣніе какихъ-то птичекъ. Высоко-высоко кружили орлы, издавая визгливые крики, изрѣдка проѣзжала арба на высокихъ колесахъ, запряженная парой маленькихъ, но шустрыхъ быковъ. Изъ арбы выглядывало смуглое лицо кабардинца въ бешметѣ съ посеребренными гозырями (мѣсто, куда вкладываются патроны) на груди. Онъ тянулъ какую-то длинную заунывную пѣсню и, казалось, не замѣчалъ ничего на свѣтѣ. Длинный кинжалъ, торчавшій за его поясомъ, невольно напоминалъ вамъ о разныхъ страшныхъ эпизодахъ временъ покоренія Кавказа.

Вотъ уже и солнце сѣло. Постояло оно съ минуту на одной вершинѣ, какъ бы оглядывая на прощанье землю, бросило въ послѣдній разъ снопъ лучей и медленно потонуло въ горныхъ пикахъ. Сумерки на Кавказѣ бываютъ недолги, и почти вслѣдъ за закатомъ наступаетъ ночь. Одна за другой стали зажигаться звѣзды. Съ горныхъ ущелій подулъ холодный вѣтеръ. Мы закрылись въ шубы и предоставили себя бдительности Сидора. Я не могъ заснуть, однако. Разныя тревожныя мысли лѣзли въ голову. Я думалъ о кавказскихъ разбойникахъ, о частыхъ нападеніяхъ на путниковъ. Мнѣ припомнилось, что временами нападенія принимаютъ угрожающій характеръ для всего населенія, и сами власти нерѣдко ничего не въ состояніи бываютъ сдѣлать для укрощенія абрековъ. Людская молва поговариваетъ, впрочемъ, что русскія власти пребываютъ съ абреками въ дружбѣ, но все же надо согласиться, что трудно что-нибудь подѣлать съ разбойничествомъ въ этомъ неустроенномъ краѣ. Мы покорили его только внѣшне; привить къ нему европейскую культуру мы не съумѣли.

— Вы не спите? — тихо проговорилъ Василій Васильичъ, слегка дотрогиваясь до моего плеча. — Вы не спите?

Я отозвался.

— А я все думаю о моемъ племянничкѣ, — сказалъ онъ: — и забрался же!

Я чувствовалъ, что старикъ думалъ не о племянничкѣ, а все о тѣхъ же абрекахъ.

— А что, Сидоръ, знаешь ли ты эту дорогу? — спросилъ онъ ямщика.

— Чаво? — сонно отозвался онъ.

— Дорогу-то знаешь ли?

— А кто-жъ ее знаетъ!

— Вотъ те на! какъ кто знаетъ? — воскликнулъ я, и почувствовалъ, какъ въ душѣ у меня подуло холодномъ.

— Да я тутъ самъ одинъ разъ бывалъ, — сказалъ онъ, — и то днемъ. Кабы много, ну, тогда такъ.

— Сидоръ нехорошо васъ утѣшаетъ, — сказалъ я Василью Васильевичу.

Тотъ смотрѣлъ въ спину ямщика и, казалось, былъ чѣмъ-то радраженъ.

— Возницы здѣсь, на Кавказѣ, не то, что у насъ въ Россіи, — говорилъ онъ: — какія-то мямли! То ли дѣло наши ямщики съ пѣснями да бойкими словцами! Да погоняй же ты, братецъ, коней!

— Ну и Бурьянъ! — проговорилъ онъ: — и далъ же намъ возницу!

Сидоръ, наконецъ, дернулъ возжами, кони подхватили и весело застучали копытами по каменистой дорогѣ. Экипажъ нашъ то-и-дѣло подбрасывало, и эта тряска дѣйствовала на насъ усыпляюще. Но спать мы не могли.

— Въ такую чудную ночь прямо безсовѣстно спать, — замѣтилъ мой спутникъ.

— Ну, — обратился а къ Сидору, — часто здѣсь пошаливаютъ абреки?

— А кто ихъ знаетъ, — позѣвывая, отвѣчалъ Сидоръ: — говорятъ, бываетъ, — особенно по ночамъ. Да вотъ на этомъ самомъ мѣстѣ, — съ оживленіемъ произнесъ Сидоръ, — у пастуха прошлымъ лѣтомъ отбили сорокъ лошадей.

— На этомъ мѣстѣ! — воскликнули мы оба.

— Да, на самомъ на этомъ. Только это было днемъ. Напали, значитъ, двое, гонятъ лошадей, а третій держитъ пастуха, наставилъ ему въ ротъ левольвертъ, чтобы, значитъ, какъ пикнетъ, такъ ему тутъ и смерть. Такъ и угнали въ горы всѣхъ лошадей!

— Черкесъ, онъ хуже чорта, — продолжалъ оживившійся Сидоръ: — у него левольвертъ или «сѣкимъ башка».

Я взглянулъ на моего спутника. Онъ какъ-то странно мигалъ глазами и въ отвѣтъ на мой взглядъ прошепталъ:

— Какая чудная ночь!

И потомъ продекламировалъ довольно выразительно:

Горныя вершины

Спятъ во тьмѣ ночной,

Тихія долины

Полны свѣжей мглой.

Не шумитъ дорога,

Не дрожатъ листы,

Подожди немного —

Отдохнешь и ты…

— Да! — сказалъ я: — «отдохнешь и ты», какъ «сѣкимъ башка» сдѣлаютъ. «Подожди немного»!

И мы разсмѣялись.

— А у васъ есть съ собою револьверъ? — спросилъ меня Василій Васильевичъ.

— Нѣтъ, — отвѣчалъ я: — давно уже считаю мерзостью всякое оружіе.

— А напрасно! — наставительно сказалъ онъ: — напрасно! Въ данномъ случаѣ ребячествовать не надо.

Я никакъ не могъ понять, въ какомъ это въ данномъ случаѣ, и едва удерживался отъ смѣха.

— А я вотъ имѣю хорошенькій смиттъ-вессонъ, — сказалъ онъ и, немного помолчавъ, обратился къ Сидору:

— А что если бы напали на насъ абреки — сладили бы мы втроемъ?

Сидоръ обернулся и пытливо посмотрѣлъ на доктора.

— Тоже скажутъ! — проговорилъ онъ: — да кто же съ ними, съ азіятами, сладитъ? У нихъ живо сѣкимъ башка! Народъ хичный. Сѣкимъ башка въ одинъ моментъ!

Съ этимъ дуракомъ становилось рѣшительно невозможнымъ продолжать разговоръ на эту тему, и я рѣшился поговорить съ нимъ изъ другой области.

— Ты какъ давеча назвалъ людей, къ которымъ мы ѣдемъ?

— Какъ? — толстовцы они, кто же больше?..

— Что же они за люди такіе? почему ихъ называютъ толстовцами?

— Да кто ихъ знаетъ? Это намъ неизвѣстно. Зовутъ — толстовцы, толстовцы, а кто они — это мнѣ не говорили.

— Ну, такъ какъ же — добивался я: — вѣдь вотъ твоего Бурьяна не называютъ же толстовцемъ?

— Нѣтъ.

— Ну, тебя тоже не называютъ такъ?

Сидоръ обернулся, посмотрѣлъ на меня и весело насмѣялся.

— Тоже скажутъ!

— Какъ же? Значитъ, чѣмъ нибудь они отличаются? различіе вѣдь есть?

— Да, есть, — сказалъ, наконецъ, Сидоръ: — вотъ они говорятъ все, что не надо убивать.

— Ну, а еще что говорятъ?

— Еще? не надо воровать.

Я не могъ не расхохотаться при этомъ наивномъ объясненіи сущности толстовства.

— А по-твоему развѣ надо и убивать, и воровать?

— Да нѣтъ, и по-моему не нужно.

— Такъ, значитъ, и тебя можно назвать толстовцемъ?

— Тоже и скажутъ!

Я такъ и не могъ добиться отъ Сидора, какъ понимаетъ ученіе великаго писателя этотъ сынъ народа. И мнѣ стало больно за носителей этого ученія, забравшихся куда-то въ ущелье и живущихъ настолько обособленной жизнью, что окружающее населеніе знаетъ ихъ только по кличкѣ.

Въ ночной темнотѣ обозначались какія-то черныя пятна, попадая на скирды сѣна. Пятна эти стали выдѣляться все яснѣе и яснѣе, и черезъ нѣсколько минутъ мы увидѣли передъ собой кабардинскій аулъ. Насъ встрѣтилъ страшный лай собакъ.

— Вотъ и до аула доѣхали! — сказалъ радостно Сидоръ. — Анзорово!

Стадо гусей, мирно дремавшихъ на дорогѣ, поспѣшно задвигалось въ сторону, заслыша наше приближеніе. Замелькали плетни огородовъ, плетневые загоны для скота и приземистыя длинныя мазанки. Съ разныхъ сторонъ послышался собачій лай, скоро превратившійся въ протяжный гулъ.

— И собачню же злую держатъ эти азіяты! — съ досадою сказалъ Сидоръ, отмахиваясь кнутомъ. — Надо бы здѣсь заночевать — сказалъ онъ.

Онъ сказалъ, что здѣсь есть одинъ кабардинецъ — большой кунакъ Бурьяна. У него можно переночевать, а со свѣтомъ будемъ продолжать путь. Мы съ радостью приняли предложеніе. Сидоръ повезъ насъ по узкой дорожкѣ между плетней, подъ яростный лай собакъ. Вдругъ лошади сами заворотили къ плетневымъ воротамъ и стали какъ вкопаныя.

— Али Мурза, эй! — закричалъ Сидоръ такимъ зычнымъ голосомъ, что эхо далеко отозвалось за шиханами. Изъ ночной темноты выплылъ чей-то силуэтъ.

— Чево твоя кричитъ? — проговорилъ силуэтъ, приближаясь къ намъ.

— Это ты, Али?

— Альы! Альы! — издавалъ гортанные звуки силуэтъ.

— Здоровъ? — обратился Сидоръ съ обычнымъ на Кавказѣ привѣтствіемъ.

— А-а-а, Сидорка! — радостно воскликнулъ Али и отворилъ передъ нами скрипящія ворота. Мы въѣхали въ довольно обширный дворъ, по сторонамъ котораго виднѣлись низенькія плетневыя загородки для скота. На соломѣ посреди двора лежали коровы. Нѣсколько лошадей стояло у плетушки, шумя переворачиваемымъ сѣномъ и вкусно хрустя на зубахъ. Али ввелъ насъ въ отдѣльную мазанку — въ «кунацкую» (предназначенную у горцевъ спеціально для пріема гостей) — и сталъ стелить намъ постели изъ буровъ и овчинъ.

— Чай кушать ваша будетъ? — спросилъ Али, кончивши съ постелями.

Получивъ утвердительный отвѣтъ, Али вышелъ изъ кунацкой за самоваромъ. Прошло минутъ десять въ ожиданіи. Наконецъ, дверь растворяется, и Али показывается съ какимъ-то виноватымъ выраженіемъ за лицѣ.

— Что же самоваръ твой не тащитъ? — спросилъ Сидоръ, ломая языкъ для удобопонятности.

— Уд-д-ля нѣтъ! — кричитъ Али трагическимъ голосомъ и выдѣлывая не менѣе трагическіе жесты руками: — Удля нѣтъ! кунчалъ вся! ей Богу право, кунчалъ вся!..

Тутъ онъ сказалъ еще словцо, не совсѣмъ удобное для печати и которое горцы употребляютъ, желая блеснуть знаніемъ русскаго языка. Въ завоеванномъ краѣ русское крѣпкое словцо принялось прочно. Привилось ли отъ русскихъ что лучшее — пока незамѣтно.

Мы завернулись шубами и скоро заснули богатырскимъ сномъ.

Насъ разбудилъ Сидоръ на разсвѣтѣ. Мы распрощались съ добрымъ Али и тронулись въ путь.

Горы приняли красивый темно-фіолетовый оттѣнокъ. По нимъ змѣились черными полосами овраги и ущелья. Кое-гдѣ изъ ущелій поднимался туманъ, казавшійся намъ отсюда клочкомъ пуха. Солнце еще не было видно, но уже на высокихъ вершинахъ солнечный лучъ и ледники переливались разноцвѣтными огнями. Когда же изъ за горъ показался край солнца, мгновенно нѣжно-розовый свѣтъ разлился по горамъ.

— Вѣдь какая роскошная страна! — восхищался Василій Васильичъ. — Смотрите, противъ насъ на горахъ — точно башенка. Скала, вѣроятно. А возлѣ три зубца — словно три брата богатыря.

— Можетъ быть, это были на самомъ дѣлѣ три брата богатыря, — фантазировалъ онъ: — но они прогнѣвили Аллаха, и вотъ вмѣсто нихъ три обелиска говорятъ путнику о гнѣвѣ неба.

Чистый кристальный воздухъ, слегка морозный, дѣйствовалъ возбуждающе. Мой спутникъ все время безъ умолку болталъ и смѣялся. По мѣрѣ приближенія въ горы я погружался въ размышленія о своей будущей жизни въ колоніи. Я вѣдь окончательно порывалъ съ прошлымъ. Оно оставалось позади съ каждымъ шагомъ, пройденнымъ лошадьми; съ каждымъ шагомъ я приближался къ новой жизни на совершенно иныхъ началахъ, тамъ пройденная жизнь, въ встрѣчѣ съ новыми хорошими людьми. И сердце учащеннѣе билось, чувствовался приливъ энергіи и восторгъ передъ этимъ новымъ, доселѣ неизвѣданнымъ близкимъ…

А часа черезъ полтора мы уже подъѣзжали къ колоніи, которая красиво выглядывала изъ-за лѣса красными черепичатыми крышами.

II.

Колонія представляла собою нѣсколько уютныхъ домиковъ, отдѣленныхъ другъ отъ друга небольшими фруктовыми садами. Громадные дубы-одиночки величественно поднимались надъ домами, широко раскинувъ свои лапы. Подъ окнами цвѣли кусты розъ и георгинъ, споря за первенство съ обступившей мрачной крапивой и жирнымъ, самодовольно улыбающимся лопухомъ. Заслыша нашъ экипажъ, неимовѣрно грохотавшій по камнямъ, изъ одного дома вышелъ какой-то человѣкъ лѣтъ сорока, въ простой рубахѣ безъ пояса и въ кавказскихъ чувякахъ на босу ногу.

— Куда Богъ несетъ? — спросилъ онъ, радушно улыбаясь.

Мы сказали.

— Такъ, пожалуйста, остановитесь у меня.

И онъ сталъ вынимать засовы изъ воротъ. Мы въѣхали въ заросшій травою дворъ и остановились передъ крыльцомъ доха. Я вынесъ изъ экипажа вещи и простился съ Василіемъ Васильнчемъ, который поѣхалъ въ дому своего племянника. Человѣкъ безъ пояса былъ князь Георгій Александровичъ Дадіани. Онъ ввелъ меня въ чистую и довольно свѣтлую комнату съ простымъ некрашенымъ столомъ и такими же табуретами. Въ углу стоялъ небольшой столярный верстакъ. Въ другомъ углу размѣстились русская печь и плита, на которой шипѣли кастрюли. Молодая женщина въ красномъ сарафанѣ, повязанная ситцевымъ платкомъ, вся закраснѣвшись отъ жара, стояла у плиты и силилась снять дымящую кастрюлю. Справившись съ кастрюлей, она смущенно проговорила какъ-бы про себя:

— Опять это противное молоко пригорѣло!

— Это моя жена, — сказалъ Г. А., — Надежда Яковлевна.

Минутъ черезъ десять мы уже сидѣли вокругъ самовара.

На столѣ были разставлены простыя глиняныя кружки, и Надежда Яковлевна наливала въ нихъ кофе, приготовленный изъ дубовыхъ желудей.

— Кофе своихъ плантацій, — пояснилъ, улыбаясь, Г. А.

Обильно заправленный молокомъ, этотъ напитокъ показался мнѣ очень вкуснымъ.

— Вы кто же будете? — спросилъ меня Г. А.

— Георгій! — строго произнесла жена: — какъ тебѣ не стыдно!

И улыбаясь, она обратилась ко мнѣ:

— Вы не смущайтесь, онъ у насъ всѣ приличія забилъ!

— А какъ же? — сказалъ Г. А.: — какъ же знакомиться иначе? Ужели по вашему, по-институтски? Что интересуетъ тебя, то и нужно говорить прямо безъ подходовъ.

Создавались новыя формы жизни, и новшество проглядывало даже въ манерѣ знакомства съ незнакомыми людьми.

— Да, — сказалъ я, — мнѣ тоже нравится такъ. Я былъ раньше учителемъ. Такъ сказать, «просвѣщалъ массу».

И я разсказалъ кратко свою біографію.

— А вы кто? — спросилъ я, очень довольный въ душѣ принятымъ методомъ опрашиванія. — Въ свою очередь разскажите о себѣ.

— А я военный, — сказалъ Г. А.: — служилъ въ славномъ к-мъ войскѣ и вышелъ въ отставку въ чинѣ подполковника.

— Что же дальше не служили? — спросилъ я.

— Да такъ, не пришлось. Очень ужъ душа захотѣла свободы. Да и что собственно дѣлать въ войскѣ человѣку, который началъ критически относиться къ жизни?! Не могъ же я, занявшись изученіемъ евангелія, продолжать военную карьеру? И вотъ нашлись товарищи по мыслямъ, и мы поселились здѣсь.

— Хорошо здѣсь! — говорилъ онъ, расхаживая по комнатѣ: — привольно! свободно! И жизнь дешева. Не нужно тратиться и на женины наряды. Сшилъ сарафанъ — и не проси больше!

— Когда я тебя обременяла нарядами, Георгій? — шутливо замѣтила жена. — Зачѣмъ ты все клевещешь?

— Нашъ Лескенъ — продолжалъ Дадіави — все можетъ дать человѣку, что нужно для жизни: и оздоровляющій трудъ, и чистый воздухъ, и здоровую пищу. А согласитесь — вѣдь все это и есть самыя главныя условія жизни. Дѣти мои стали такими крѣпышами… Съ переѣздомъ сюда всѣ мы ощущаемъ избытокъ энергіи и здоровья. А тамъ, въ «міру», врачи меня уже было приговорили къ смерти: нашли было какой-то гидро-пневмо-перикардитъ!

— Слава Богу, что пришлось таки наконецъ оставить « міръ» — продолжалъ Г. А. — Пакость тамъ одна, пакость!

— Вотъ отъ той же пакости и мнѣ хотѣлось бы уйти сюда, — сказалъ я.

— Конечно, надо уходить скорѣе, пока еще не омертвѣла душа! — сказалъ Дадіани. — Здѣсь продается одинъ участокъ съ домомъ, вотъ и покупайте! Хозяинъ этого участка задумалъ бѣжать на легкіе хлѣба.

Я отвѣтилъ, что хотѣлъ бы предварительно пожить въ колоніи лѣто въ качествѣ работника и ознакомиться такимъ образомъ поближе съ обитателями колоніи и условіями жизни. Г. А. предложилъ мнѣ прожить лѣто у него, и я согласился.

— Только на пищѣ не осудите, — сказалъ онъ, комично разводя руками: — деликатесовъ нѣтъ!

Спустя немного, къ намъ подошли двое нвъ сосѣдняго дома. Одного звали Михалъ Михалычъ. Онъ былъ въ осетинской войлочной шляпѣ и босикомъ. Другой — Петро — пришелъ только-что съ пашни, гдѣ допахивалъ полосу, былъ въ крестьянскихъ сапогахъ и холщевой рубахѣ, подпоясанной ремнемъ.

Черезъ минуту полилась у насъ непринужденная бесѣда, шутки, смѣхъ, точно вѣкъ были знакомы. Но было время рабочее, прохлаждаться некогда. И всѣ стали расходиться по работамъ. главная работа была прополка кукурузныхъ полей. Я пошелъ осматривать владѣнія колоніи. Въ чичероне вызвался Михалъ Михалычъ, тотъ самый, что задумалъ уходить изъ поселка «обратно» и поэтому ничего не дѣлалъ. Мы подошли къ кукурузному полю.

— Здѣсь у васъ благодать! — сказалъ Михалъ Михалычъ и указалъ на группу полольщиковъ. Они всѣ были босикомъ и въ рубахахъ съ разстегнутыми воротами.

— Одежда требуется самая минимальная, а ходятъ въ сухую погоду всегда въ родителевыхъ сапогахъ.

— Какъ въ родителевыхъ? — спросилъ я.

— Ну, то-есть, попросту говоря, босикомъ.

— Да, здѣсь благодать! — отозвался, не прерывая работы, Владиміръ, высокій, сухой, съ черной бородой чуть не по поясъ: — совсѣмъ не надо работать — сытъ будешь.

Онъ пріостановился и, опершись на тяпку (родъ мотыги), шутливо разсказалъ, какъ Михалъ Михалычъ, увлекшись идеей добыванія хлѣба «безъ поталица», ничего нынѣшнимъ лѣтомъ не посѣялъ, а когда пищевые запасы подобрались, пошелъ искать въ заросшемъ бурьяномъ огородѣ, нельзя ли чѣмъ поживиться, и въ удивленію своему нашелъ множество кустовъ картошки-самосѣйки.

— Теперь Михалъ вонъ какъ отъѣлся съ даровой-то картошки! — сказалъ въ заключеніе Владиміръ, и принялся продолжать полку. Всѣ расхохотались, не исключая и самого Михалъ Михалыча.

Мы пошли дальше.

— Зачѣмъ вы бѣжите отсюда? — спросилъ я своего спутника.

— Какъ вамъ сказать?.. Смѣна мыслей: когда я былъ убѣжденъ, что картошкой единой живъ будетъ человѣкъ, я сидѣлъ здѣсь и всю мощь своей души клалъ на культуру сего полезнаго «злака». Но теперь я думаю, что человѣку одной картошки мало, и я бѣгу, презрѣвъ всѣ эти насмѣшки и улыбочки правовѣрныхъ толстовцевъ.

По пути я любовался живописной мѣстностью. Колонія расположена между двумя высокими шиханами (горами), покрытыми роскошнымъ буковымъ лѣсомъ. Съ юга надвигался Кавказскій хребетъ, захватывая собой чуть не полнеба. Снѣговыя вершины ослѣпительно сіяли своей бѣлизной. По крутому спуску мы сошли на берегъ Лескена, быстро бѣгущей горной рѣчки. Какія-то рыбы стрѣлой замелькали по ямамъ.

— Это форель! — сказалъ Михалъ Михалычъ: — ея здѣсь пропасть.

— Почему же вы ее не ловите? — спросилъ я.

— Не позволяетъ вѣра, — сказалъ онъ: — мы вѣдь вегетаріанцы. Казаки иногда пріѣзжаютъ къ намъ ловить. Достаютъ много. Отвозятъ въ Пятигорскъ. За форель тамъ большія деньги получаютъ: отъ двадцати до пятидесяти рублей за сотню.

— А вотъ это у насъ баня, — сказалъ онъ, указывая на постройку съ соломенной крышей: — мы вѣдь «рассейскіе» и любимъ попариться. Да и осетины во вкусъ вошли: какъ суббота, нерѣдко пріѣзжаютъ.

Я подивился остроумному водоснабженію. Баня размѣстилась подъ самымъ спускомъ, изъ котораго выбѣгаетъ ключъ. И вотъ, когда нужно моющимся достать холодной воды, изнутри выдвигается жолобъ подъ ключъ. Вода падаетъ на жолобъ и бѣжитъ въ баню. Легкимъ отодвиганіемъ жолоба къ себѣ притокъ води прекращается, и она падаетъ опять на землю. Если принять во вниманіе, что каждый разъ требуется воды только для однихъ котловъ ведеръ тридцать, то описанная колонистская выдумка должна считаться весьма удачною. Потомъ поднялись мы снова наверхъ и пошли обозрѣвать луга.

Хотя лѣто только начиналось, но трава была высока настолько, что уже можно было начинать косить. Ждали только установившагося вёдра.

— Теперь наши покосы узнать нельзя, — восторгался Михалъ Михалычъ: — лугъ облагородился благодаря намъ. До нашего прихода все это пространство представляло сплошь почти болото, поросшее осокой и мятой. Заболоченіе происходило оттого, что на наши луга выбѣгаетъ изъ снѣговыхъ горъ ручей. До насъ онъ не имѣлъ опредѣленнаго русла и разливался по всему лугу. Первымъ нашимъ дѣломъ было ввести шальной ручей въ русло. Лугъ осушился, и годъ отъ года трава становится все лучше и разнообразнѣе. Вотъ денегъ нѣтъ, а то бы нужно подсѣять нѣкоторыхъ травъ.

— Вотъ, посмотрите, какъ мы его обуздали! — сказалъ онъ, немного пройдя впередъ. На всемъ луговомъ пространствѣ, сколько могъ видѣть глазъ, была вырыта ровная какъ стрѣла канава, по которой стремглавъ несся мутный ручей, бурля и клокоча, словно выражая ропотъ на человѣка, властно подчинившаго его себѣ.

— По шнуру провели мерзавца! — смѣялся Михалъ Михалычъ.

Прошли на выгонъ, на которомъ пасся колонистскій скотъ. Мальчикъ-осетинъ сидѣлъ подъ тѣнью орѣшника и сосредоточенію выдѣлывалъ что-то перочиннымъ ножикомъ изъ дерева. Невдалекѣ отъ него паслось десятка два лошадей и коровъ. Пастбище было роскошное и скотъ не съѣдалъ всей травы, а только топталъ, выбирая самую лучшую молодую траву. Мнѣ бросился въ глаза жалкій видъ стада. Лошади еще были сносныя, но коровы! Маленькія, на высокихъ ногахъ, съ выменемъ покрытымъ густой шерстью, онѣ характеризовали собой далеко не молочную породу.

— Это мѣстная горская порода, — сказалъ Михалъ Михалычъ. Я покачалъ головой.

— Гдѣ же все сразу? — сказалъ онъ въ отвѣтъ на мой жестъ. — Вѣдь вы подумайте, мы только-что покончили съ постройками и посадкой садовъ. Потомъ все будетъ. У колоніи есть проектъ купить нѣсколько породистыхъ коровъ въ нѣмецкихъ колоніяхъ. Въ нѣсколько лѣтъ въ нашей колоніи создастся особая порода скота — «голландско-кавказская».

— Да, — продолжалъ Михалъ Михалычъ: — нехватки все, а то развѣ столько бы нашей колоніи держать надо скота: и четвертой доли не имѣемъ того, сколько нужно, чтобы вполнѣ использовать наши роскошныя пастбища!

— Вотъ вы такъ, повидимому, любите и знаете хозяйство, — сказалъ я, — почему-же вы хотите бѣжать отсюда? Вы вѣдь ужъ много сдѣлали затратъ здѣсь.

— Хочу на нѣкоторое время сдѣлать вылазку въ міръ, сказалъ онъ, и легкая тѣнь пробѣжала по его лицу: — надо немного службой подкрѣпить себя, а то совсѣмъ денегъ не стало.

На другой день я сбросилъ съ себя свое «вавилонское» платье и одѣлся въ простую одежду, а черезъ день сбросилъ сапоги и сталъ ходить босикомъ.

— Это самая здоровая обувь, — шутилъ Георгій, — и не дорогая.

Дѣйствительно, было пріятно ходить босикомъ по раскаленной солнечными лучами дорогѣ, шлепать по грязи и перескакивать съ камня на камень на берегу Лескена, куда мы приходили въ послѣобѣденный часъ купаться. Чувствовалось каждую минуту, что нога крѣпла на свободѣ и жила новой жизнью, вырвавшись изъ тѣсной, душной тюрьмы, которая зовется обувью. И это оздоровленіе сообщалось всему тѣлу. За нѣсколько копѣекъ я купилъ войлочную осетинскую шляпу и сталъ въ ней щеголять. Шляпу эту я считаю самымъ совершеннымъ покровомъ для головы. Она легка, имѣетъ очень подвижныя поля, благодаря чему ихъ можно переворачивать на всѣ лады сообразно времени дня: въ полуденные палящіе лучи поля совсѣмъ опускаются внизъ и лицо находится какъ бы подъ зонтомъ; можно отогнуть поля спереди — тогда шляпа имѣетъ видъ фуражки съ козырькомъ, и т. д. Я радовался, что пріобрѣлъ такой несложный и дешевый костюмъ, и мысленно жалѣлъ горожанъ, которымъ надо зарабатывать разными путями уйму денегъ, чтобы не отстать отъ людей и имѣть возможность, выходя на улицу, навѣшать на себя чуть не пудъ разнаго ненужнаго тряпья, галстуховъ, манжетъ, пиджаковъ, накидокъ.

Вставать приходилось вмѣстѣ съ Георгіемъ Александровичемъ очень рано — часа на полтора до восхода солнца — и сразу же приниматься за работу. Съ непривычки било немножко натужно, но желаніе не отстать отъ «хозяина» и зарекомендовать себя передъ колоніей могущимъ работать брало верхъ. Скоро раннее вставанье вошло въ привычку и ужъ встать до солнца не стоило труда. Вставши, Георгій рубилъ дрова для кухни, выгонялъ скотъ на пастбище. Я ходилъ къ ключамъ за водой, косилъ по росѣ фуражъ для лошадей (въ полдень былъ сильный оводъ и скотъ пригоняли часа на два, на три домой). Покончивши съ мелкими работами, мы отправлялись полоть кукурузу. Къ этому времени вставалъ старшій сынъ Георгія — Володя, здоровый, цвѣтущій мальчикъ лѣтъ тринадцати.

Пололи особыми легкими мотыгами-сапками или тяпеами, какъ называли чаще. Когда тяпка хорошо отточена, работа идетъ легко и быстро. Но почва изобиловала камнями, и тяпки наши приходилось то-и-дѣло оттачивать. Несмотря на несложность работы сапой, она все же требовала порядочнаго навыка, чтобы поспѣвать за товарищами. На первыхъ порахъ я никакъ не могъ поспѣвать за ними, какъ ни старался я выказать свою работоспособность. А къ концу дня чувствовалась боль въ спинѣ и ломило руки. Трудно было на первыхъ порахъ освоиться и съ прорѣживаньемъ кукурузы (попутная работа при сапаньѣ). Мнѣ все казалось безумствомъ срубать тяпкой роскошвые стебли, и я оставлялъ ихъ нетронутыми, давая поводъ въ остротамъ Георгія, который возвращался поправлять мои «грѣхи».

До завтрака мы работали часа два, пока съ холмовъ, гд? стояли дома, не раздавался серебряный голосокъ дочурки Георгія, девятилѣтней Лены, призывающей завтракать. Утомленные, мы садились молча за столъ, на которомъ Надежда Яковлевна устанавливала нехитрыя яства.

Завтракъ былъ крайне простой, большею частью изъ одного блюда — вареный картофель съ хлѣбомъ или какая-нибудь каша. Иногда же эти блюда замѣнялись нѣсколькими кружками желудеваго кофе съ молокомъ и хлѣбомъ. Но, несмотря на неизысканность пищи, она вполнѣ поддерживала наши силы даже въ самой напряженной работѣ, а веселое расположеніе духа замѣчалось болѣе чѣмъ гдѣ-либо.

За завтракомъ заводили разговоръ большею частью о текущихъ дѣлахъ, о вѣроятной погодѣ на завтрашній день. Иногда Георгій доставалъ съ полки книжку и читалъ вслухъ заинтересовавшія его мѣста.

Потомъ шли опять въ кукурузу и работали до часу. Опять на холмѣ показывалась Лена и слышался ея голосовъ, тоненькій, точно комариный дискантъ: «а-а-абѣдаать!» И пріятное сознаніе близкаго отдыха наполняло душу; усталое тѣло радо было послѣ напряженной работы побыть часъ-другой въ абсолютномъ бездѣйствіи. Это въ высшей степени радостное состояніе знакомо, вѣроятно, всѣмъ рабочимъ людямъ; оно вполнѣ естественно, но въ колоніи всѣ считали чуть не доблестью не показывать его передъ своими товарищами.

За обѣдомъ подавалось обыкновенно два блюда: борщъ или картофельный супъ; на второе — каша изъ варенаго картофеля, слегка приправленная подсолнечнымъ масломъ. Въ нѣкоторые дни подавались вмѣсто каши вареники изъ творогу. Изрѣдка готовился компотъ изъ набранныхъ въ лѣсу грушъ и яблокъ, но это кушанье требовало большого расхода на сахаръ и потому появлялось только по праздникамъ. Само собою разумѣется, что всѣ были строгіе вегетаріанцы, и мяса во всей колоніи, какъ говорится, и въ поискѣ не было.

Послѣ обѣда кто уходилъ на часовъ поспать, зарывшись въ душистомъ сѣнѣ въ сараѣ; кто — повидаться съ товарищами другихъ домовъ; кто писалъ письма или садился за чтеніе.

Много, однако, нельзя было удѣлять времени на отдыхъ. Полка требовала быстрой работы, такъ какъ отъ несвоевременнаго сапанья сорныя травы скоро осиливаютъ культурные всходы и можно въ концѣ концовъ лишиться половины урожая. И мы, подправивъ наскоро на точилѣ мотыги, поспѣшно удалялись на поле.