За границей (Верещагин) — ДО

За границей. Воспоминанія и разсказы.

ГЛАВА I.

Петербургъ 1880 г. Выставка картинъ В. В. Верещагина.

Въ началѣ января 1880 г. открылась выставка картинъ брата моего Василія въ С.-Петербургѣ, на Фонтанкѣ, въ домѣ Безобразова. Вечеромъ картины показывались при электрическомъ освѣщеніи. Выставка состояла изъ двухъ частей: изъ индійской, куда относились картины и этюды изъ путешествія по Индіи, и изъ русской, содержавшей картины послѣдней русско-турецкой войны 1877—1878 годовъ

О братѣ и о картинахъ его столько было предъ этимъ писано во всѣхъ газетахъ, что безъ преувеличенія можно сказать, весь Петербургъ разомъ бросился смотрѣть выставку. Какъ днемъ, такъ и вечеромъ, давка стояла превеликая. Электрическій свѣтъ устроилъ тогда самъ изобрѣтатель Яблочковъ и устроилъ его отлично. При этомъ надо сказать, что электричество для картинъ было тогда новинкой, за которую художника сильно порицали въ газетахъ.

Я заранѣе списался съ братомъ и просилъ у него позволенія пріѣхать съ Кавказа въ Петербургъ помогать въ устройствѣ выставки. Помѣщеніе для картинъ мы нашли превосходное: семь залъ, изъ которыхъ самый большой былъ, по недостатку дневнаго свѣта, освѣщаемъ и днемъ электричествомъ. Плату за входъ назначили пять копѣекъ.

Передъ открытіемъ, выставку посѣтилъ Великій Князь Владиміръ Александровичъ. Осматривалъ до малѣйшихъ подробностей и, повидимому, остался очень доволенъ. Братъ тутъ-же представилъ меня его высочеству.

Спустя порядочно времени, въ самый разгаръ, когда публика валила къ намъ ежедневно тысячами, мы узнаемъ, что Императоръ Александръ II непремѣнно желаетъ видѣть картины, и не на выставкѣ, а у себя въ Зимнемъ дворцѣ.

А надо сказать, что всѣ картины были въ рамахъ, и нѣкоторыя изъ нихъ колоссальныхъ размѣровъ. Поэтому можно себѣ представить, сколько намъ предстояло затрудненій. Главная-же задача заключалась въ томъ: какъ быть съ публикой. Но все устроилось отлично. Объявили въ газетахъ о перерывѣ, а затѣмъ, въ назначенный день, утромъ, къ намъ явилась, не помню, рота или двѣ, великановъ преображенцевъ. Они подхватили картины, какъ есть, въ рамахъ, и понесли ихъ лёжма прямо во дворецъ. Я сопровождалъ ихъ тогда. Потомъ пріѣхалъ туда самъ художникъ, и въ день-два картины были прекрасно разставлены въ Бѣломъ Николаевскомъ залѣ. Брату крайне не нравилось одно только, что залъ бѣлый, и, что снѣгъ, который изображался на нѣкоторыхъ его военныхъ картинахъ, выходилъ желтѣе стѣнъ зала.

При осмотрѣ картинъ государемъ, братъ не присутствовалъ. Я-же хотя и былъ въ залѣ, но, передъ самымъ приходомъ государя, ко мнѣ вышелъ завѣдующій дворцомъ, генералъ Дель-Садь, и объявилъ, что Его Величество желаетъ осматривать картины совершенно одинъ. Впослѣдствіи братъ передавалъ мнѣ, что Государь почти передъ каждой картиной останавливался, качалъ головой и съ грустью восклицалъ: «все это вѣрно, все это такъ было».

Черезъ нѣсколько дней выставка снова была открыта, и публика съ удвоеннымъ интересомъ бросилась туда.

По обыкновенію, публика толпилась больше всего у «Панихиды». Вотъ, стою я вечеромъ у этой картины. Несмотря на то, что здѣсь собралось болѣе сотни человѣкъ, тишина царитъ полнѣйшая. Всѣ стоятъ точно пригвожденные и не сводятъ глазъ съ картины. Со стороны можно было подумать, что присутствуешь при дѣйствительной панихидѣ. Я ухожу въ глубь комнаты, сажусь на подоконникъ и смотрю на публику. Мнѣ очень нравилось присматриваться и прислушиваться, что публика говоритъ и какъ относится къ выставкѣ. Вонъ одна барыня, съ бѣлымъ шерстянымъ платкомъ на плечахъ, видно, какъ смотрѣла въ бинокль, такъ и не хочетъ его опустить совсѣмъ, а держитъ у щеки и такъ пристально вглядывается въ картину, точно хочетъ найти знакомое лицо. Тоскливо качаетъ она головой, достаетъ изъ кармана платокъ и украдкой вытираетъ выступившія слезы.

Здѣсь, на выставкѣ, я нерѣдко встрѣчалъ Михаила Дмитріевича Скобелева. Онъ часто забѣгалъ полюбоваться на картину «Скобелевъ подъ Шейновымъ». Какъ извѣстно, «бѣлый генералъ» изображенъ здѣсь скачущимъ на бѣломъ конѣ вдоль фронта солдатъ, при чемъ срываетъ съ головы своей фуражку и кричитъ имъ въ привѣтъ: «именемъ отечества, именемъ Государя, спасибо, братцы!» Скобелевъ каждый разъ приходилъ въ великій азартъ отъ картины, и, ежели при этомъ публики въ залѣ было не особенно много, то бросался душить автора въ своихъ объятіяхъ. Я точно сейчасъ слышу, какъ онъ, обнимая брата, сначала мычитъ, а потомъ восклицаетъ: «Василій Васильевичъ! какъ я васъ люблю!» а иногда, въ избыткѣ чувствъ, переходилъ на «ты» и кричалъ: «тебя люблю». Случалось, что, обнимая брата, генералъ, нѣтъ-нѣтъ да и меня обниметъ. Въ одно изъ такихъ свиданій, Михаилъ Дмитріевичъ обращается ко мнѣ и говоритъ:

— Вы знаете, что я, вѣроятно, скоро буду назначенъ командующимъ войсками Закаспійскаго края. Будемъ съ текинцами воевать. Надѣюсь, вы со мной?

Я, конечно, съ восторгомъ поблагодарилъ генерала, и съ тѣхъ поръ моей завѣтной мечтой было, какъ-бы поскорѣй попасть къ Скобелеву въ этотъ походъ. А это было не легко. Желающихъ попасть къ Скобелеву, въ его личное распоряженіе, была масса. Къ нему безпрестанно являлась молодежь-офицеры съ рекомендательными письмами ото всѣхъ сильныхъ міра сего. Конкурренція была громадная. Но, благодаря брату, я таки попалъ штабъ-офицеромъ по порученіямъ.

По окончаніи выставки, братъ рѣшилъ распродать свои картины, для чего онъ и устроилъ аукціонъ на самой выставкѣ. Распродажу эту любезно принялъ на себя извѣстный знатокъ и любитель живописи, литераторъ Дмитрій Васильевичъ Григоровичъ. Въ газетахъ былъ заранѣе объявленъ день торговъ. Аукціонъ удался вполнѣ. Съѣхалось множество любителей, и можно сказать, богатѣйшихъ людей Россіи. Кто самъ не могъ почему-либо пріѣхать, тотъ или послалъ замѣстителя, или заранѣе просилъ Григоровича за такую-то картину идти до такой-то суммы. Цѣны были назначены братомъ, сравнительно для Петербурга, очень высокія. Помню, многихъ поражало то обстоятельство, что этюды, величиною всего какихъ-нибудь 6 вершковъ длины и 4 вышины, вдругъ оцѣнены были въ 1000—1500 рублей.

Аукціонъ.

Погода прекрасная. Сквозь спущенныя шторы солнце мягко освѣщаетъ всю серію индійскихъ картинъ, выставленныхъ въ просторномъ залѣ. Посреди зала, за столомъ, расположились аукціонисты. Возлѣ нихъ я вижу откинувшуюся въ креслѣ, заложивъ ногу на ногу, представительную фигуру Григоровича, съ карандашомъ въ одной рукѣ, и съ каталогомъ въ другой. Слегка украшенное вьющимися сѣдоватыми бакенбардами лицо его озабоченно, торжественно. Рядомъ съ нимъ сидитъ извѣстный художественный критикъ, Владиміръ Васильевичъ Стасовъ, другъ и пріятель брата моего. Громадный ростъ, длинные сѣдые волосы и такая-же борода рѣзко выдѣляютъ его изъ всей публики. Стасовъ наклонилъ свою сѣдую голову къ Григоровичу и, прикрывшись рукой, шепчетъ ему что-то на ухо. Тотъ, въ отвѣтъ, многозначительно киваетъ головой. Далѣе, полукругомъ сидятъ человѣкъ 60—70, жаждущихъ пріобрѣсти картины. Все любители, да все, по выраженію Стасова, самые тузовые. Вонъ, въ сторонкѣ, скромно сложивъ руки на груди, стоитъ въ черномъ сюртукѣ Третьяковъ, Павелъ Михаиловичъ. Лицо его, какъ и Григоровича, тоже озабоченное, но не торжественное. Уже нѣсколько прекрасныхъ вещей успѣли, что называется, вырвать у него изъ горла. На лицѣ его скорѣе можно прочесть глубокую скорбь. Вонъ сидитъ Базилевскій, Федоръ Ивановичъ; рядомъ съ нимъ полковникъ, флигель-адъютантъ, маленькаго роста, очень подвижной. Полковникъ суетится и все что-то показываетъ Базилевскому карандашомъ въ каталогѣ. Далѣе видны: князь Львовъ, Лопухинъ, Демидовъ, Д. П. Боткинъ, князь Воронцовъ, князь Меньшиковъ, Нарышкинъ, графъ Строгоновъ, Зиновьевъ, Ханенко, Терещенко, — да всѣхъ и не перечтешь.

Аукціонъ въ полномъ разгарѣ.

— 4,550 рублей, второй разъ! — громко раздается голосъ аукціониста въ безмолствующемъ залѣ.

Третьяковъ съ озабоченнымъ видомъ подходитъ къ продаваемой картинѣ, долго и пристально разсматриваетъ ее со всѣхъ сторонъ, и затѣмъ уходитъ на свое мѣсто. Казалось, послѣ такого тщательнаго осмотра, онъ сразу накинетъ сотню, а нѣтъ и двѣ рублей.

— Рубь — слышенъ чей-то робкій, убитый голосъ, со стороны Третьякова. Смотрю на Павла Михайловича, чтобы узнать, онъ-ли отвалилъ такую сумму. Но по лицу его ничего не узнать. Глаза полузакрыты и вся фигура его невозмутима.

Аукціонистъ недоволенъ. Ему хотѣлось-бы, чтобы все сотнями, а нѣтъ — тысячами прибавляли, чтобы скорѣй къ дѣду. Свирѣпо взглядываетъ онъ на Третьякова и затѣмъ, быстро обращаясь къ остальной публикѣ, осипшимъ голосомъ выкликаетъ:

— 4551 рубль, кто больше?

Торгъ идетъ объ небольшомъ этюдѣ индійскаго храма «Таджъ», величиной менѣе квадратнаго аршина.

Мраморный храмъ, причудливой индійской архитектуры, ярко блестѣлъ на ослѣпительномъ солнцѣ своей бѣлизной и, утопая въ тѣни тропической зелени, отражался въ зеркальной поверхности озера. Глаза съ трудомъ можно было отвести отъ этой картины.

Общее молчаніе.

— 4,551 рубль — снова вопрошаетъ аукціонистъ и уже берется за молотокъ. Казалось, вотъ-вотъ этюдъ останется за Третьяковымъ.

— 100 рублей!

— 200 рублей!

— 100 рублей! — Вдругъ, точно кто подтолкнулъ любителей, посыпались надбавки съ разныхъ сторонъ. Аукціонистъ едва успѣвалъ выкрикивать цѣны.

— 4,651! 4,851! 4,951! — и оживленно, расширенными зрачками, поглядывалъ онъ по сторонамъ, ожидая новыхъ и новыхъ надбавокъ. Въ то же время онъ искоса, какъ-бы боязливо бросалъ взоры и на Третьякова. Аукціонистъ очевидно не любилъ «рубля».

— Пятьсотъ! — неожиданно раздается изъ сосѣдней залы. Кто-бы это такой? думаю. Заглядываю въ дверку — въ большомъ залѣ, на эстрадѣ для музыкантовъ, возсѣдалъ на стулѣ, поджавъ подъ себя ногу, князь Демидовъ-Санъ-Донато, въ той-же самой темно-синей визиткѣ, въ какой я видѣлъ его послѣдній разъ въ Зимнемъ дворцѣ, когда онъ приходилъ съ Васильчиковымъ, передъ самымъ прибытіемъ Государя, взглянуть на выставку брата. Демидовъ сидѣлъ и любовался «Великимъ моголомъ въ своей мечети». Освѣщенная яркимъ электрическимъ свѣтомъ, картина была поразительно хороша. Любуясь ею, князь, въ то же время, чутко прислушивался и къ торгамъ. Онъ иначе не прибавлялъ, какъ, или 500, или тысячу.

— 5451 рубль, кто больше? — раздается снова тотъ-же осипшій голосъ аукціониста.

— Рубь — опять слышится знакомый, хотя и робкій, но настойчивый голосъ Третьякова. Аукціонистъ даже не взглядываетъ, откуда идетъ эта прибавка. Онъ хорошо изучилъ голоса покупателей.

Въ концѣ концовъ «Таджъ» остается за Базилевскимъ, съ чѣмъ-то за семь тысячъ рублей.

Долго бился почтенный Павелъ Михайловичъ удержать за собой эту вещь, но оказался не въ силахъ. Вѣдь онъ желалъ, по возможности, пріобрѣсти всю коллекцію, тогда какъ остальные господа торговались только на то, что имъ въ особенности нравилось и, конечно, поэтому имѣли громадное преимущество предъ Третьяковымъ. Такъ, напримѣръ, и Базилевскій — очень богатый человѣкъ: онъ заранѣе рѣшилъ купить этотъ этюдъ, и, впослѣдствіи, самъ сознавался своимъ пріятелямъ, что пошелъ-бы не только до семи, но и до семнадцати тысячъ.

Въ первый день, къ 5 часамъ вечера, была продана только часть индійскихъ картинъ, всего 45 штукъ, и выручено было 52 тысячи рублей. Григоровичъ, замѣтивъ утомленіе публики, во-время остановилъ аукціонъ до слѣдующаго дня. На другой день проданы были остальныя индійскія вещи, 56 картинъ, на сумму около 65 тысячъ рублей. Такъ что всего братъ выручилъ болѣе 117 тысячъ рублей. Публика съ нетерпѣніемъ ожидала продажи военныхъ картинъ, но ихъ рѣшено было не продавать, а везти за-границу и тамъ показывать.

Не могу не разсказать про курьезный случай, который произошелъ у насъ по окончаніи выставки, при укладкѣ картинъ.

Всей плотничной работой, по установкѣ и упаковкѣ, завѣдывалъ у брата плотникъ Яковъ Михайловъ, — костромичъ, Кологривскаго уѣзда. Красивый брюнетъ съ окладистой бородой и быстрыми глазами, Яковъ былъ очень широкъ въ плечахъ и силенъ.

Такъ вотъ, какъ-то подъ вечеръ, когда время было уже шабашить, Яковъ обращается ко мнѣ и съ усмѣшкой говоритъ:

— Пойдемъ-ка, баринъ, я тебѣ что покажу — и ведетъ въ одну изъ залъ, гдѣ работало человѣкъ восемь обойщиковъ, подъ руководствомъ хозяйскаго сына, парня лѣтъ 20-ти, съ блѣднымъ одутловатымъ лицомъ, съ черными усиками. Сюртукъ разстегнутъ, и на жилетѣ болталась серебряная цѣпочка отъ часовъ. Хозяйскій сынъ, какъ и остальные рабочіе, уже забиралъ свои инструменты: молотокъ, гвозди, тиски, и все это укладывалъ въ мѣшокъ. Обойщики съ самаго утра снимали прекрасный, малиноваго цвѣта плюшъ, которымъ были декорированы картины. Плюшу этого у насъ было больше тысячи аршинъ.

Яковъ спокойно подходитъ къ обойщику хозяину, тычетъ его, какъ будто шутя, подъ мышки, или по-просту говоря, «подъ микитки», и весело восклицаетъ:

— Что ты, Андрей Ивановичъ, больно толстъ сталъ?

Тотъ, не оборачиваясь, сердито огрызается и, видимо, торопится уходить.

— Да постой, постой! — пристаетъ къ нему Яковъ, ласково обнимаетъ, щупаетъ бока и въ то же время ловко выдергиваетъ рубашку изъ подъ жилетки. Обойщикъ, оказывается, былъ весь толсто обмотанъ плюшемъ.

— Ай да парень! ты не хозяйскій сынъ, а просто сынъ! — укоризненно говоритъ Яковъ. Тотъ между тѣмъ, сконфуженный, стоялъ растопыря руки, точно его облили ушатомъ воды.

Чрезвычайно забавно было смотрѣть, какъ на глазахъ всѣхъ своихъ-же рабочихъ, этотъ малый, по мѣрѣ того, какъ Яковъ сматывалъ съ него плюшъ, вертѣлся на одномъ мѣстѣ, точно чурбанъ какой.

— Да ну-же, вертись, вертись, скорѣе! — покрикивалъ Яковъ и безцеремонно тыкалъ его въ бока кулакомъ.

— Ишь, ей-Богу аршиновъ 20 сперъ-бы! Право! Ну, убирайся-же! — кричитъ онъ, когда плюшъ былъ аккуратно сложенъ при помощи этого-же самаго обойщика.

— Да мотри, разскажи своему батькѣ, какъ ты сегодня влопался!..

ГЛАВА II.

Сборы за-границу.

Это было въ апрѣлѣ 1881 года. Михаилъ Дмитріевичъ Скобелевъ, страшно фальшиво насвистывая какой-то маршъ, безъ сюртука, нервно разгуливаетъ большими шагами по мягкимъ коврамъ обширнаго кабинета въ домѣ князей Бѣлосельскихъ-Бѣлозерскихъ, что нынѣ дворецъ великаго князя Сергѣя Александровича.

Генералъ не въ духѣ. Онъ только что вернулся изъ дворца, гдѣ представлялся Государю Императору Александру III, и вкратцѣ докладывалъ Его Величеству о Текинской экспедиціи. Сердито разглаживаетъ онъ заразъ обѣими руками направо и налѣво свои рыжіе раздушенные бакенбарды и поправляетъ на шеѣ сбившихся Георгіевъ. Затѣмъ засовываетъ руки въ карманы своихъ генеральскихъ рейтузъ, заправленныхъ въ высокіе, лакированные сапоги, и снова принимается шагать по кабинету.

Я стою у окна и поглядываю на проѣзжающихъ по Невскому проспекту.

— Попросите, пожалуйста, полковника Баранка!, говоритъ мнѣ генералъ своимъ картавымъ голосомъ. Но Баранокъ уже входилъ въ кабинетъ, какъ всегда насупившись, съ толстымъ портфелемъ подъ мышкой.

— Отстаньте вы съ вашими бумагами! надоѣли! — капризно кричитъ Михаилъ Дмитріевичъ. — Лучше поговорите вотъ о чемъ: я ѣду за-границу, слышите? На дняхъ, въ Парижъ! — Затѣмъ обращается ко мнѣ и спрашиваетъ:

— А вы ѣдете со мной?

— Съ удовольствіемъ, ваше высокопревосходительство! Я уже писалъ брату, что непремѣнно хочу пріѣхать сейчасъ послѣ экспедиціи, — отвѣчаю ему.

— Ну вотъ и отлично! Ушаковъ тоже ѣдетъ. Такъ собирайтесь, готовьте себѣ заграничный паспортъ! — и генералъ протягиваетъ мнѣ руку въ знакъ того, чтобы я оставилъ его заниматься бумагами съ Баранкомъ.

Алексѣй Никитичъ Баранокъ, какъ я убѣдился, проведя съ нимъ два похода, турецкій и текинскій, былъ замѣчательный человѣкъ. У себя-ли дома, или въ походной палаткѣ, при докладѣ-ли у генерала, когда, порой, нашъ почтенный Михаилъ Дмитріевичъ капризно разносилъ бѣднаго, измученнаго, не спавшаго нѣсколько ночей Алексѣя Никитича, или во время самаго жаркаго сраженія, когда тотъ верхомъ, на изнуренной лошади, скачетъ съ приказаніемъ отъ генерала въ самую передовую цѣнъ стрѣлковъ, — Баранокъ все тотъ-же, невозмутимый, хладнокровный. Росту былъ онъ средняго, коренастый, широкоплечій. Волосы носилъ короткіе, щеки и подбородокъ гладко брилъ, даже въ походѣ. Щетинистые усы придавали его лицу суровое выраженіе. Выносливъ Баранокъ былъ замѣчательно. Хорошо помню, какъ онъ въ текинскомъ походѣ, послѣ того, какъ проскакалъ за генераломъ весь день при жарѣ слишкомъ въ 50 градусовъ, вечеромъ садится писать дѣловыя бумаги, и пишетъ всю ночь напролетъ, до самаго утра, пока генералъ не проснулся и не позвалъ его къ новому докладу.

Деньщикъ Петровъ.

Я выхожу отъ генерала въ сосѣднюю комнату. Тамъ сидѣлъ Михаилъ Ивановичъ Ушаковъ, и мы съ нимъ разговорились о нашемъ предстоящемъ путешествіи за-границу. Я любилъ поговорить съ Ушаковымъ. Онъ всегда, бывало, сообщитъ что-нибудь интересное. Такъ случилось и теперь.

— Что это, — спрашиваю я Ушакова, — не видно Петрова у генерала?

— А вы развѣ не знаете, что случилось съ нимъ въ Астрахани? — отвѣчаетъ онъ. — Впрочемъ, вѣдь вы поѣхали прямо на Кавказъ, а мы съ генераломъ въ Астрахань, поэтому и не знаете, улыбаясь разсказывалъ Михаилъ Ивановичъ. — Помните, какой вообще Петровъ былъ невѣжа? По пріѣздѣ-же въ Астрахань, гдѣ генералъ ночевалъ на пароходѣ, съ нимъ просто сладу не стало. Надѣлъ, знаете, генеральскій китель съ золочеными пуговицами, руки въ карманы; и разыгрываетъ себѣ роль чуть не главнаго покорителя текинцевъ. Я, знаете, все терпѣлъ до поры до времени, пока онъ не нагрубилъ нашему Филиппу Александровичу, просто обругалъ того, бѣднаго. Ну, тогда я уже, конечно, доложилъ генералу, въ чемъ дѣло. А Михаилъ Дмитріевичъ, знаете, что мнѣ сказалъ? Прикажите, говоритъ, посадить его въ трюмъ и съ первымъ-же рейсомъ отправьте обратно въ Красноводскъ. Пускай тамъ его разсчитаютъ. Онъ мнѣ больше не нуженъ. — Какъ вамъ нравится?

— Превосходно! — восклицаю я. — Но интересно знать, какъ вы его посадили? Ничего, сразу покорился? Вѣдь онъ дѣтина здоровый! — спрашиваю я.

— Э! очень просто: я передалъ приказаніе генерала капитану парохода, тотъ свистнулъ, и четверо здоровыхъ матросовъ подходятъ къ Петрову. А тотъ, надо вамъ сказать, только что купилъ себѣ новое ватное пальто въ городѣ, и въ самое это время входилъ на пароходъ. Матросы предлагаютъ ему слѣдовать за ними. Куда, и слышать не хочетъ! Тогда тѣ, безъ дальнихъ разговоровъ, подхватываютъ его подъ руки, и какъ онъ былъ, въ новомъ пальто, подтаскиваютъ къ люку, и давай его туда пропихивать. А пальто претолстое, не лѣзетъ, едва-едва пропихали. Ну, просто потѣха была! — добавилъ Ушаковъ,

— Отлично! восклицаю я. — Только, знаете, Михаилъ Ивановичъ, вѣдь генералъ самъ избаловалъ Петрова. Вѣдь это на моихъ глазахъ было въ Бами: Петровъ подаетъ генералу одѣваться, и, не помню, что-то не потрафилъ. Михаилъ Дмитріевичъ оборачивается и бацъ того кулакомъ въ ухо… А Петровъ не дуракъ: сейчасъ корчитъ плаксивую морду и отходитъ въ сторону. Генералъ-же, вѣроятно вспомнилъ, что я былъ свидѣтелемъ такого проступка, за который онъ самъ-же строго преслѣдовалъ офицеровъ, скорѣй достаетъ изъ кошелька сторублевую бумажку и суетъ тому въ руку. Ну сами посудите, не баловство ли это?

Миражъ.

Какъ-то, вскорѣ послѣ этого разговора, встрѣчаю опять Ушакова и спрашиваю его:

— А что, Михаилъ Ивановичъ, не разсказывалъ я вамъ, какъ нашъ генералъ на Черномъ морѣ миражемъ любовался?

— Нѣтъ — нѣтъ! пожалуйста, разскажите! — восклицаетъ тотъ.

— Постараюсь передать вамъ точь въ точь тѣми-же словами, какъ самъ слышалъ отъ Баранка, говорю ему.

— Это, знаете, было, когда генералъ возвращался изъ Турціи въ 1879 году. Сѣлъ онъ, кажется, въ Буюкъ-Дере на громадный пароходъ добровольнаго флота «Россія». Вмѣстѣ съ нимъ былъ посаженъ цѣлый пѣхотный полкъ, со всѣмъ обозомъ и лошадьми. Ну, вы конечно поймете, что при такой массѣ народа услѣдить за порядкомъ было очень трудно. День былъ чудный. Солнце ярко сіяло. Генералъ сидѣлъ въ каютъ-компаніи, въ обществѣ офицеровъ N полка, и, по обыкновенію, занималъ ихъ своими боевыми разсказами. Вдругъ вбѣгаетъ командиръ парохода и торопливо докладываетъ генералу:

— Ваше превосходительство, не угодно-ли будетъ полюбоваться рѣдкимъ явленіемъ на Черномъ морѣ, миражемъ? — Генералъ встаетъ, а за нимъ, конечно, и всѣ офицеры. Скобелевъ подымается за капитаномъ на мостикъ.

— Вотъ, ваше превосходительство, не угодно-ли взглянуть: передъ нами совершенно ясно видно устье Дуная, тогда какъ по курсу мы находимся болѣе 100 верстъ отъ берега, — торжественнымъ голосомъ объясняетъ капитанъ. Мы смотримъ и любуемся. Устье Дуная, его берега, даже деревья отчетливо виднѣлись. Миражъ, казалось, все становился рѣзче и отчетливѣе. И чѣмъ дальше мы подаемся, тѣмъ Дунай становится виднѣе, даже цвѣтъ воды отдѣлялся замѣтнѣе.

Въ это время всѣ видятъ, какъ красивый пѣхотный офицеръ Абадзіевъ, который состоялъ при Скобелевѣ, ловко взобрался на самую верхушку мачты и оттуда наблюдаетъ за горизонтомъ. Мачта шибко качается и дрожитъ.

— Слѣзайте прочь, Абадзіевъ! Я васъ подъ арестъ посажу! Какъ вы смѣете лазить безъ спросу? — сердито кричитъ на него Скобелевъ, боясь, чтобы тотъ не свалился.

— Не прикажете-ли лотъ бросить? — не безъ нѣкотораго смущенія въ полголоса спрашиваетъ капитана его помощникъ. Тотъ въ недоумѣніи.

— Да, пожалуй, прикажите. — И затѣмъ, какъ-бы въ свое оправданіе передъ генераломъ, кричитъ, не отрывая глазъ отъ бинокля:

— Да вѣдь курсъ-то вы провѣрили?

— Такъ точно, — отвѣчаетъ тотъ.

Бросаютъ лотъ — 40 футъ глубины. Мы, какъ есть, полнымъ ходомъ валяемъ въ берегъ.

— Стопъ машина! — оретъ капитанъ.

— Что такое?.. — Шумъ! Переполохъ! Оказывается: солдаты, сколько за ними ни слѣдили, успѣли навалить цѣлую груду ружей, шашекъ, штыковъ, какъ разъ возлѣ компаса; ну, конечно, стрѣлку и отклонило.

— Вотъ вамъ и миражъ! — смѣясь говоритъ Ушаковъ. — Нечего сказать, угостили генерала рѣдкимъ явленіемъ на Черномъ морѣ!

ГЛАВА III.

Берлинъ.

15-го апрѣля, на Варшавскомъ вокзалѣ собрались родные и знакомые, проводить Михаила Дмитріевича Скобелева. Онъ уѣзжалъ за-границу. Генералъ былъ въ сѣренькомъ штатскомъ пальто и въ сѣромъ цилиндрѣ.

Не скрою, что видъ его въ этомъ костюмѣ, по крайней мѣрѣ для меня, былъ нѣсколько комиченъ. Скобелеву не шло штатское платье. Его манера держаться, его походка, разчесанныя на-право и на-лѣво бакенбарды постоянно напоминали военнаго. Но вотъ раздается второй звонокъ. Скобелевъ входитъ въ вагонъ. За нимъ слѣдуетъ бывшій его гувернеръ, французъ Жирарде, господинъ почтенныхъ лѣтъ, маленькій, худенькій, подвижной, со склоченной сѣдоватой бородкой. Скобелевъ очень любилъ Жирарде. Затѣмъ вхожу и я. Ко мнѣ заходитъ въ вагонъ проститься братъ мой Николай Васильевичъ, извѣстный дѣятель по молочному хозяйству. Я познакомилъ его съ генераломъ, и тотъ такъ сердечно обошелся съ братомъ, точно и вѣкъ знакомъ былъ. Брагъ до сихъ поръ не можетъ забыть этой встрѣчи. Надо правду сказать, Михаилъ Дмитріевичъ умѣлъ покорять сердца людей.

Сосѣднее отдѣленіе нашего вагона занялъ знакомый Михаила Дмитріевича, нѣкто П. Онъ тоже ѣхалъ въ Парижъ. П. оказался преостроумнымъ господиномъ, и всю дорогу потѣшалъ Скобелева своими разсказами.

Надо прибавить, что я за-границей никогда не бывалъ, если не считать Турціи и Румыніи. Поэтому, чѣмъ дальше подвигались мы къ западу, тѣмъ для меня все становилось интереснѣе и интереснѣе.

Въ Берлинѣ мы пробыли сутки. Остановились въ гостинницѣ «Петербургъ». Утромъ, напившись кофе, Скобелевъ пошелъ со мной прогуляться по главной улицѣ «Unter den Linden». Улица эта очень мнѣ понравилась: широка и чисто содержана; зданія-же, на мой взглядъ, не представляютъ собой ничего особеннаго. Первое, что поразило меня здѣсь, это пара громадныхъ договъ пепельной масти. Запряженные въ маленькую телѣжку, они мирно лежали на панели, при входѣ въ какую-то лавочку, высунувъ свои длинные красные языки.

Дорогой Скобелевъ зашелъ въ лучшій книжный магазинъ и заказалъ переслать ему въ Россію все, что вышло замѣчательнаго, касающагося до военнаго дѣла за послѣдніе два-три года. Заказъ этотъ, какъ потомъ я узналъ, обошелся моему генералу приблизительно около 1000 марокъ. Когда мы шли обратно въ гостинницу, то встрѣтили, около Бранденбургскихъ воротъ, полкъ солдатъ съ музыкой. Толпа мальчишекъ шла впереди и старалась попадать въ ногу. Солдаты франтовски одѣты и, повидимому, хорошо содержаны. Когда знамя полка поровнялось съ нами, Скобелевъ, чтобы отдать честь, высоко поднимаетъ надъ головой шляпу. Только что прошелъ полкъ, какъ смотрю, намъ навстрѣчу ѣдетъ въ открытой коляскѣ Императоръ Вильгельмъ. Его характерное лицо, съ сѣдыми бакенбардами и закрученными кверху усами, трудно было не признать. Скобелевъ опять снимаетъ свой сѣрый цилиндръ и, когда Вильгельмъ проѣхалъ, съ нѣкоторымъ паѳосомъ говоритъ мнѣ:

— Я очень люблю этого человѣка; онъ достоинъ уваженія.

Что непріятно поразило меня тогда въ Берлинѣ, это страшная солдатчина. Она проглядывала во всемъ и на каждомъ шагу.

Вотъ навстрѣчу намъ идетъ молодой офицеръ, стройный, бѣлокурый. Лицо гладко выбрито; рыжіе усики тонко закручены кверху. Посмотрите, до чего оригинальна вся его фигура: плечи подняты чуть не до ушей; грудь какъ-то неестественно выпячена, и такая высокая, какой я не встрѣчалъ у самыхъ здоровыхъ моихъ казаковъ. Мнѣ ужасно хотѣлось узнать, не подложено-ли было у него тамъ что-нибудь, въ родѣ ватки. Лѣвой рукой офицеръ слегка придерживалъ золоченый эфесъ сабли, а правую горделиво засунулъ за бортъ сюртука. При этомъ локтями такъ вывертывалъ, точно они были у него на пружинахъ. И что мнѣ въ особенности странно показалось: при встрѣчѣ съ прохожими, офицеръ этотъ, какъ будто никого не замѣчалъ, шелъ совершенно прямо, точно всѣ были обязаны давать ему дорогу. А ужъ важности въ лицѣ его было столько, что и разсказать нельзя. Я увѣренъ, что у самаго Мольтке такой важности и десятой доли никогда не бывало. За этимъ офицеромъ встрѣтили мы десятка два другихъ, и у всѣхъ видъ былъ точно такой-же, и всѣ были съ богатырскими грудями.

— И чего они такъ важничаютъ, думаютъ, что уже это очень умно, что-ли? — говорю дорогой генералу. Такъ Скобелевъ мнѣ на это съ досадой отвѣтилъ:

— А что станешь дѣлать! Они могутъ важничать: они имѣютъ право на это.

Отъ Берлина до Кёльна.

Поѣздъ мчится съ замѣчательной быстротой. Я смотрю въ окно вагона и любуюсь видомъ окрестностей. Селенія за селеніями, городъ за городомъ такъ и мелькаютъ, точно во снѣ. И какая громадная разница съ Россіей! Нѣтъ здѣсь соломенныхъ крышъ, нѣтъ этого длиннаго ряда бревенчатыхъ домиковъ, выстроенныхъ въ одинъ порядокъ. Нѣтъ этой невыходной грязи на улицахъ. Постройки здѣсь все каменныя, прочныя, крытыя большею частью черепицею. Улицы мощеныя. Вездѣ чистота.

Начинаетъ темнѣть. Поѣздъ несется все съ той-же стремительностію. Не помню, отъ какой станціи, по обѣ стороны дороги начались фабрики и заводы, и что дальше, то больше. Такого громаднаго количества фабрикъ, сосредоточенныхъ въ одномъ районѣ, я никогда и не предполагалъ. Ночь уже совсѣмъ наступила. Я продолжаю смотрѣть въ окно и не могу оторвать глазъ отъ этой удивительной картины. Мнѣ рѣшительно представляется, что я ѣду по какому-то заколдованному міру гномовъ. Тысячи трубъ извергаютъ столбы огненнаго дыма. Чудовищныя печи, раскаленныя до красна, въ ночной темнотѣ зловѣще пылаютъ. Огненные языки по временамъ вырываются изъ жерлъ печей и, какъ-бы облизывая самый остовъ трубы, высоко взлетаютъ къ небу. Тысячи оконъ въ громадныхъ фабричныхъ зданіяхъ, освѣщенныхъ электричествомъ, мелькаютъ на темномъ фонѣ подобно звѣздамъ. Озаренныя огнемъ лица рабочихъ, снующихъ около печей, среди моря дыма и пламени, дополняютъ эту волшебную картину. И эта картина тянется не двѣ, не три версты, а нѣсколько станцій. Стоитъ только проѣхать отъ Берлина до Кёльна, чтобы понять удивительную заводскую дѣятельность Германіи.

Жирарде.

До нѣмецкой границы мы ѣхали въ отдѣльномъ купе. Далѣе-же по Германіи — въ общемъ вагонѣ 1-го класса. Здѣсь насъ всю дорогу смѣшилъ своимъ поведеніемъ господинъ Жирарде. Онъ, какъ истый французъ и патріотъ, вообще не любилъ нѣмцевъ; со времени-же войны 1870 года, возненавидѣлъ ихъ всей своей душой. А потому, какъ только мы усѣлись въ нѣмецкій вагонъ и поѣхали по нѣмецкой землѣ, нашего Жирарде, до того времени болтливаго и веселаго, какъ и всѣ французы, не возможно было узнать: такъ онъ стихъ, прижался въ уголъ и только изрѣдка мрачно поглядывалъ исподлобья. Если-же Скобелевъ, смѣясь, обращался къ нему съ какимъ-либо вопросомъ, чтобы хотя сколько-нибудь развеселить его, то Жирарде, сухо, коротко и даже грубо отвѣчалъ, и затѣмъ снова впадалъ въ прежнее меланхолическое настроеніе. Онъ просто не могъ слышать гнусливаго восклицанія кондукторовъ на станціяхъ: «Bitt' anfsteigen, ihr Platz nehmen!»

Каждый разъ, какъ онъ слышалъ эти слова, онъ саркастически улыбался и вполголоса презрительно повторялъ исковерканнымъ манеромъ эту фразу. За то надо было видѣть этого француза, когда, наконецъ, раздалось давно ожидаемое имъ «Erquelines», названіе пограничной станціи.

Жирарде точно переродился. Какъ-то выросъ, выпрямился. Маленькая, круглая шапочка, надвинутая-было на брови, теперь съѣхала на затылокъ. Онъ такъ повеселѣлъ, что готовъ былъ на каждой станціи цѣловаться не только что съ кондукторомъ, но даже съ каждымъ смазчикомъ.

Я въ душѣ сравнивалъ его въ это время съ самимъ собой, когда, бывало, въ юности, я возвращался изъ Петербурга на родину. И когда подъѣзжалъ я къ нашей деревнѣ, то готовъ былъ тоже броситься на шею первому встрѣчному крестьянину, лишь-бы онъ былъ «нашъ».

Когда мы вступили въ первый разъ на французскую платформу, Жирарде сдѣлался просто смѣшонъ. Онъ былъ въ какой-то ажитаціи. То онъ хваталъ Скобелева подъ руку и тащилъ его что-то показывать, то П., то меня. Все онъ находилъ здѣсь прекраснымъ, цѣлесообразнымъ и въ десять разъ лучшимъ, чѣмъ на нѣмецкихъ дорогахъ. Онъ даже уговорилъ меня зайти въ буфетъ и спросить бульону и чашку кофе. Но бульонъ оказался весьма плохого качества, а кофе подали въ какой-то полоскательной чашкѣ со столовой ложкой, вмѣсто чайной, такъ неаппетитно, что я и пить не сталъ. Когда-же мы тронулись дальше, и я замѣтилъ Жирарде, что нѣмецкіе вагоны гораздо удобнѣе и лучше французскихъ, то онъ не на шутку обидѣлся и сказалъ, что я говорю это только для того, чообы его разсердить. Жирарде не могъ допустить, чтобы у нѣмцевъ было что-либо лучше, чѣмъ у французовъ. Въ этомъ отношеніи онъ увлекался до крайности. Какъ сейчасъ смотрю на него: сидитъ онъ у окна вагона, вертитъ между пальцами свою маленькую серебряную табакерку и съ жаромъ что-то объясняетъ Скобелеву. Сѣдая бородка его такъ и трясется. Онъ видимо расхваливаетъ своему сосѣду воздѣланныя и обработанныя окрестности. «Voilà, voilà!.. et ces canaux… les Allemands… aucune idée»… долетаютъ до меня его отрывочныя восклицанія…

Окрестности, дѣйствительно, очаровательны. Поля, парки, сады. Восхительныя, какъ игрушки, дачки, каналы, мосты, шоссе такъ и мелькаютъ передъ глазами. Нигдѣ не видно ни пяди невоздѣланной земли. Все обработано. Вездѣ видна рука человѣческая.

Пока я такъ любовался окрестностями, вдругъ слышу позади себя сердитый голосъ П.

— Чортъ знаетъ, да куда-же онъ дѣлся?

Смотрю, мой соотечественникъ, съ заспаннымъ, сердитымъ лицомъ, стоитъ въ своей сѣренькой визиткѣ наклонившись, и чего-то ищетъ. На правой ногѣ надѣтъ ботинокъ, а на лѣвой нѣтъ.

— Да вы искали-ли подъ скамейкой? — говорю ему.

— Да уже вездѣ искалъ!

Мы принимаемся шарить вмѣстѣ. Элегантно разодѣтые пассажиры-французы, мужчины и дамы, которые во множествѣ усѣлись на послѣднихъ станціяхъ подъ Парижемъ, вѣжливо сторонятся, и, не безъ улыбки, позволяютъ намъ искать кругомъ. Ботинокъ какъ въ воду канулъ. Не иначе, какъ его выкинулъ ногой, по неосторожности, кондукторъ, который ночью заходилъ провѣрять билеты. Вагоны-же устроены такъ, что каждаго отдѣленія дверь выходитъ наружу.

Въ это время поѣздъ круто, почти съ полнаго ходу, останавливается и раздается магическій возгласъ «Paris». Говорю магическій, потому что это слово, какъ электрическій токъ, пронизало меня, и мои спутники, вѣроятно, тоже чувствовали что-то необыкновенное.

Я устремляюсь изъ вагона за Скобелевымъ и Жирарде. Въ это время чувствую, кто-то дергаетъ меня за пальто. Смотрю. П. уже въ туфляхъ, стоитъ нѣсколько сконфуженный и проситъ меня ѣхать съ нимъ вмѣстѣ покупать ботинки. Такъ я и сдѣлалъ.

ГЛАВА IV.

Парижъ.

Я уже говорилъ, что до этого времени нигдѣ за-границей, кромѣ Турціи и Румыніи, не бывалъ. Поэтому все, что я увидѣлъ здѣсь, — все казалось для меня совершенной диковиной. Роскошныя зданія, чудныя мостовыя, толкотня на улицахъ, элегантные костюмы, роскошные экипажи, — все поражаю и удивляло меня по своей новизнѣ и оригинальности. Мнѣ почему-то казалось, что все это только и существуетъ, что въ Парижѣ и нигдѣ больше, хотя многое изъ того, что я увидалъ здѣсь, можно было встрѣтить и въ другихъ городахъ Европы.

Что прежде всего удивило меня, когда мы вышли на вокзалъ — это здѣшніе извощики. Ихъ нельзя было даже съ берлинскими сравнивать, не только что съ петербургскими.

Сначала, когда я увидалъ ихъ, то принялъ за собственные экипажи. Глаза мои по привычкѣ искали нашихъ «Ванекъ» съ открытыми, обтрепанными дрожками и несчастными, заморенными лошаденками. И чтоже! Вдругъ эти элегантныя, одноконныя каретки, запряженныя красивыми рослыми лошадьми, оказались пзвощичьими экипажами. Кучера, въ своихъ синихъ ливреяхъ, съ блестящими металлическими пуговицами, въ высокихъ шляпахъ, съ какими-то громадными бутоньерками на бокахъ, показались мнѣ такими важными господами, что ежели-бы не П., то я не сразу рѣшился-бы нанимать ихъ.

Надо правду сказать, что я долго не могъ привыкнуть къ здѣшнимъ кучерамъ. Каждый разъ, когда мнѣ случалось нанимать подобнаго господина, когда тотъ, закинувъ голову на кузовъ кареты, сложивъ по наполеоновски руки на груди, величественно отдыхалъ, и, прежде чѣмъ согласиться везти, окидывалъ меня съ ногъ до головы своимъ высокомѣрнымъ взглядомъ, рука моя невольно тянулась къ шляпѣ, дабы извиниться, что я осмѣлился нарушить его спокойствіе.

Помѣстился я въ гостинницѣ «Grand-Hôtel». Оставилъ въ номерѣ свои вещи, взялъ провожатаго и тотчасъ-же побѣжалъ съ нимъ осматривать Парижъ.

Трудно описать то чувство, которое я испытывалъ здѣсь, послѣ цѣлаго года, проведеннаго въ текинскихъ пескахъ, въ первые дни, гуляя по великолѣпнымъ улицамъ и бульварамъ этого удивительнаго города.

Вѣдь впослѣдствіи живалъ-же я подолгу въ другихъ большихъ городахъ, напримѣръ: Берлинѣ, Вѣнѣ, Брюсселѣ, но ничего и близко похожаго на Парижъ я тамъ не нашелъ.

Хорошо помню, что когда усядешься, бывало, поудобнѣе на скамеечкѣ гдѣ-нибудь въ Champs Elysées, или въ саду Тюльери, или гдѣ въ другомъ подобномъ прелестномъ мѣстечкѣ, откуда одновременно можно спокойно наблюдать и дѣтскія игры, и хорошенькія личики боннъ и гувернантокъ, и роскошныхъ барынь-красавицъ, разодѣтыхъ въ роскошные костюмы отъ Ворта, и въ удивительныхъ шляпкахъ отъ Феликса, и въ дорогихъ экипажахъ, запряженныхъ тысячными лошадьми, — то я чувствовалъ себя такъ хорошо, какъ нигдѣ.

И вспомнился мнѣ тутъ разсказъ брата Василія о томъ, какъ онъ разъ, послѣ турецкой войны, встрѣтилъ въ самомъ этомъ саду Тюльери знакомаго старика, генералъ-адъютанта, князя N., и на вопросъ брата: «что вы, князь, здѣсь дѣлаете?» — тотъ, умильно улыбаясь отвѣтилъ: