Раскол в радикальной журналистике шестидесятых годов (Волынский) — ДО

ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ. Расколъ въ радикальной журналистикѣ шестидесятыхъ годовъ *).

Либеральное уподобленіе Тургенева Аскоченскому. — Бурныя событія эпохи. — Направленіе «Отечественныхъ Записокъ». — Громека и его заступничество за радикальные журналы. — Сатирическіе фельетоны Щедрина въ «Современникѣ». — Колебанія въ политическомъ направленіи «Современника». — Выходка противъ нигилистовъ. — Насмѣшка Щедрина надъ романомъ Чернышевскаго. — Первая схватка съ «Русскимъ Словомъ». — «Лукошко глубокомыслія» и «бутерброды глубокомыслія». — Отъѣздъ Щедрина и рѣшительная битва между обоими журналами. — Вмѣшательство Писарева. — Антоновичъ и Писаревъ о Чернышевскомъ. — Чернышевскій о Чернышевскомъ. — Побѣда «Русскаго Слова» и паденіе «Современника». — Прекращеніе обоихъ журналовъ и возникновеніе новыхъ изданій.

) «Современникъ» 1862 г. Мартъ: Асмодей нашего времени. — «Отечественныя Записки» 1862 г. Февраль: Письма объ изученіи безобразія. И. Прогрессистова. — Тамъ-же. Мартъ. Современная хроника Россіи. — Тамъ-же. Апрѣль; Современная хроника Россіи. — Тамъ-же, Май: Современная хроника Россіи. (Реакція противъ Базаровщины, отсутствіе вождей въ партіи передовыхъ, случайности, брызги, шероховатости, Унковскій и пр.). — Тамъ-же. Іюнь (О прекращеніи на 8 мѣсяцевъ «Современника» и «Русскаго Слова» и пріостановкѣ «Дня»). — Тамъ-же. Сентябрь: Современная хроника Россіи. (Положеніе обозрѣвателя становится затруднительнымъ). — Такъ-же. Октябрь: Современная хроника Россіи. — Тамъ-же. Ноябрь: Современная хроника Россіи. (Громека обращается къ цензурѣ съ нѣсколькими словами, давно лежащими у него на душѣ. Несправедливость, невозможность и вредность преслѣдованія нигилизма). — «Современникъ» 1863 годъ, № 1 — 2. Литературный кризисъ. М Антоновича. Петербургскіе театры. — Краткій обзоръ журналовъ за истекшіе восемь мѣсяцевъ. — «Внутреннее Обозрѣніе». — Наша общественная жизнь. — Новыя основанія судопроизводства. А. М. Унковскаго. — Тамъ-же. Мартъ: Наша общественная жизнь. — Неуваженіе къ наукѣ. М. Антоновича. — Тамъ-же. Апрѣль: Наша общественная жизнь. — Свистокъ № 9. — Тамъ-же. Май: Наша общественная жизнь. — Тамъ-же. Августъ: Въ деревнѣ. — Тамъ-же. Сентябрь: Наша общественная жизнь. — Тамъ-же. Ноябрь: Наша общественная жизнь. — Тамъ-же. Декабрь: Наша общественная жизнь. — «Современникъ» 1861. Январь: Наша общественная жизнь. — Тамъ-же. Февраль: Наша общественная жизнь. — Тамъ-же. Мартъ: Наша общественная жизнь («мальчики», вислоухіе", «юродствующіе»). — Тамъ-же. Апрѣль: Современные романы. — Тамъ-же. Октябрь: Вопросъ, обращенный къ «Русскому Слову» Посторонняго Сатирика. — Тамъ-же. Декабрь: «Русскому Слову» (предварительныя объясненія). — Письмо въ редакцію N. Салтыкова. — «Современникъ» 1865. Январь. Литературныя мелочи («Русскому Слову». Денежное несчастіе съ г. Благосвѣтловымъ, Посторонняго Сатирика. — «Отвѣть на вопросъ», письмо въ редакцію Д. Минаева). — Тамъ-же. Февраль: Добросовѣстные мыслители и недобросовѣстные журналисты. — Промахи, М. Антоновича. — Литературныя мелочи (Глуповцы въ «Русскомъ Словѣ»). Посторонняго Сатирика. — Тамъ-же. Мартъ: Современная эстетическая теорія (по поводу втораго изданія трактата Чернышевскаго «Эстетическія отношенія искусства къ дѣйствительности») М. Антоновича. — Литературныя мелочи (Барскіе лакеи въ «Русскомъ Словѣ». Г. Зайцеву). Посторонняго Сатирика. — Письмо въ редакцію «Современника» Варвары Писаревой. — Тамъ-же Апрѣль: Промахи. М. Антоновича. — Тамъ-же. Май: Литературныя мелочи (къ читателямъ). Посторонняго Сатирика, — Тамъ-же. Іюнь: Литературныя мелочи (ученыя пристрастія по поводу брошюры Кавелина «Мысли о современныхъ научныхъ направленіяхъ»). Мораль г. Краевскаго. Заключеніе. — Тамъ-же. Іюль: Лже-реалисты. М. Антоновича. — Тамъ-же. Августъ: Итоги. — «Русское Слово». 1864. Февраль: Глуповцы въ «Современникѣ». В. Зайцева. — Цвѣты невиннаго юмора. Д. Писарева. — Тамъ же. Апрѣль: Кающійся, по нераскаявшійся фельетонистъ «Современника». — Тамъ же, Сентябрь: Нерѣшенный вопросъ (статья первая). — Тамъ же. Октябрь: Нерѣшенный вопросъ (статья вторая). — Отвѣтъ «Современнику». — Тамъ же. Ноябрь: Нерѣшенный вопросъ (статья третья). — Тамъ-же. Декабрь: Г. Постороннему Сатирику. — «Русское Слово» 1865. Январь. Буря въ стаканѣ воды, или копѣечное великодушіе г. Посторонняго Сатирика. Г. Е. Благосвѣтлова. — Тамъ-же. Февраль: Г. Постороннему и всякимъ прочимъ Сатирикамъ. — Нѣсколько словъ г. Антоновичу. В. Зайцева. — Послѣднее объясненіе съ Постороннимъ Сатирикомъ «Современника». Г. Благосвѣтлова. — Тамъ-же. Мартъ: Прогулка по садамъ россійской словесности. Д. Писарева. — Тамъ-же. Май: Разрушеніе эстетики. Д. Писарева. — Тамъ-же. Сентябрь: Посмотримъ. д., Писарева. — Тамъ-же. Отъ издателя. — Тамъ-же. Ноябрь: Въ отмѣну объявленія «Русскаго Слова». Николая Соколова и Варфоломея Зайцева. — Отвѣтъ II. Благовѣщенскаго и Г. Благосвѣтлова и проч. — «Отечественныя Записки» 1863. Мартъ: Современная хроника Россіи. — Тамъ-же Май: Замѣтка для редакціи пСовременника". — «Отечественныя Записки» 1864. Іюнь: Начало конца. Очеркъ съ претензіей, вызванный расколомъ въ нигилизмѣ. Incognito. — Тамъ-же. Сентябрь. Покорнѣйшая просьба (письмо въ редакцію). Провинціала. — Тамъ-же. Октябрь. Опытъ о добродѣтели въ полемикѣ. Incognito — «Отечественныя Записки» 1865. Іюль, книжка первая Verba novissima. Incognito. «Современная Лѣтопись» 1864, № 2. Романъ на берегахъ Невы, — «День» 1865 г. Журнальныя замp3;тки. H. В. №№ 17, 27, 30 и 40. — «Космосъ» 1869. Фельетонъ Журнально-научное обозрѣніе. (Литературное лицемѣріе «Отечественныхъ Записокъ»), — Тамъ-же. № 8. Журнально-научное обозрѣніе. (Литературная недобросовѣстность). — Литературное паденіе. И. Рождественскаго. С.-Петербургъ 1869.

Статья IV.

I.

Медленно, но постоянно накапливались въ «Современникѣ» матеріалы, послужившіе причиною его полнаго разложенія. Борьба съ «Временемъ» и «Эпохою», разыгравшаяся въ невѣроятно скандальное явленіе, изумила и смутила самыхъ горячихъ его поклонниковъ. Не подлежало сомнѣнію, что «Современникъ» вступаетъ въ новый періодъ дѣятельности, и что за грубыми пріемами его полемики, за густыми облаками той ѣдкой пыли, которую взбивали его расходившіеся сотрудники, уже не было ничего твердаго, устойчиваго, хорошо и глубоко прочувствованнаго. То, что было выраженіемъ свѣжаго настроенія и оригинальной мысли у Добролюбова, то, что составляло предметъ пылкаго и почти вдохновеннаго убѣжденія у Чернышевскаго, у Антоновича превратилось во что-то тяжеловѣсно бездушное, способное только раздражать, но не волновать умы. Мало-помалу журналъ лишался своихъ настоящихъ руководителей. У «Современника» не было болѣе ни философа, ни критика. Антоновичъ расширялъ свою извѣстность только благодаря своимъ скандальнымъ промахамъ, благодаря своей безцѣльной развязности въ выборѣ темъ, совершенно неподходящихъ для его литературныхъ способностей, но вызывающихъ на отвѣтъ людей съ настоящимъ талантомъ. Съ фатальнымъ постоянствомъ онъ дѣлалъ себя жертвою чужого остроумія и мѣткости и, желая подставить ногу другимъ, самъ летѣлъ къ нимъ подъ ноги. Люди разнородныхъ направленій увѣренно переступали черезъ него и шли своимъ путемъ, къ своей опредѣленной дѣли.

Однимъ изъ любопытнѣйшихъ промаховъ Антоновича надо признать статью его объ «Отцахъ и дѣтяхъ» Тургенева, относящуюся еще къ 1862 году. Только-что неудачно сразившись съ Юркевичемъ на философской почвѣ, Антоновичъ задумалъ дать реваншъ Тургеневу за его открытый разрывъ съ «Современникомъ», разрывъ, поощряемый Герценомъ, который, наблюдая издали за дѣятельностью Чернышевскаго и его ближайшихъ сотрудниковъ, никогда вполнѣ имъ не сочувствовалъ, а нѣкоторыхъ изъ нихъ не уважалъ, какъ людей. Антоновичъ раздѣлывается съ романомъ Тургенева въ статьѣ, носящей названіе «Асмодей нашего времени». По мнѣнію новаго критика «Современника», весь романъ Тургенева представляетъ собою плохой, поверхностный морально-философскій трактатъ, который, не удовлетворяя ума, тѣмъ самымъ производитъ непріятное впечатлѣніе и на наше чувство. «Негдѣ укрыться отъ удушливаго зноя странныхъ разсужденій и хоть на минуту освободиться отъ непріятнаго, раздражающаго впечатлѣнія, производимаго общимъ ходомъ изображаемыхъ дѣйствій и сценъ», восклицаетъ Антоновичъ. Въ новомъ романѣ Тургенева нѣтъ никакого психологическаго анализа, и за исключеніемъ одной старушки, нѣтъ ни одного живого лица, ни одной живой души. Всѣ личности въ немъ — это идеи и взгляды, наряженные въ конкретную форму. Къ главному герою романа Тургеневъ питаетъ какую-то личную ненависть. Онъ мститъ ему на каждомъ шагу и мстительность Тургенева доходитъ до смѣшного, «имѣетъ видъ школьныхъ щипковъ, обнаруживаясь въ мелочахъ и пустякахъ». Антоновичу кажется, что Тургеневъ хотѣлъ изобразить въ Базаровѣ «демоническую или байроническую натуру, что-то въ родѣ Гамлета», но, не справившись со своей задачей, романистъ придалъ своему герою черты, «по которымъ эта натура кажется самою дюжинною, по крайней мѣрѣ весьма далекою отъ демонизма». Базаровъ въ художественномъ изображеніи Тургенева не живая личность, а карикатура, «чудовище съ крошечной головкой и гигантскимъ ртомъ, съ маленькимъ лицомъ и пребольшущимъ носомъ, и притомъ карикатура самая злостная». Вообще, заключаетъ Антоновичъ, въ художественномъ отношеніи «Отцы и дѣти» совершенно неудовлетворительное произведеніе. Въ немъ нѣтъ общей нити, общаго дѣйствія, въ немъ «все какія-то отдѣльныя рапсодіи». Давъ эту блестящую оцѣнку одному изъ самыхъ замѣчательныхъ произведеній русскаго искусства, произведенію, составившему, можно сказать, цѣлую эпоху въ исторіи умственной культуры Россіи и написанному съ поразительною энергіею художественныхъ красокъ, Антоновичъ переходитъ къ главной обвинительной части своей статьи, въ которой доказывается, что Тургеневъ, своимъ романомъ, измѣнилъ дѣлу русскаго прогресса. «Отцы и дѣти», говоритъ онъ, написаны съ тенденціями, съ рѣзко очерченными теоретическими цѣлями. Въ нихъ слишкомъ явно выступаетъ самъ авторъ, его симпатіи, его «личная желчь» и раздраженіе. На всемъ протяженіи романа вы нигдѣ не встрѣтите ни искры сочувствія къ дѣтямъ, къ молодому поколѣнію. Стараясь набросить невыгодную тѣнь на Базарова, Тургеневъ слишкомъ погорячился, «перепустилъ» и сталъ выдумывать разныя небылицы. Для Антоновича ясно, что критика, видѣвшая въ Тургеневѣ прогрессиста, просто ошибалась въ объясненіи его прежнихъ произведеній, внося въ нихъ свои собственныя мысли и понятія, не свойственныя ихъ автору. Тургеневъ направилъ стрѣлы своего таланта, противъ того, чего онъ въ сущности не понялъ. Онъ слышалъ разнообразные голоса, наблюдалъ оживленные споры, но въ своемъ романѣ онъ умѣлъ коснуться только верхушекъ тѣхъ явленій, которыя совершаются въ современномъ русскомъ обществѣ. Это произведеніе слабое во всѣхъ отношеніяхъ. Обозрѣвъ его съ разныхъ сторонъ, Антоновичъ приходитъ къ слѣдующему рѣшительному выводу: вотъ художество, которое дѣйствительно заслуживаетъ, если не отрицанія, то порицанія, коль искусство, не стоящее никакого сочувствія. По силѣ таланта, по значительности содержанія, «Отцы и дѣти» ничѣмъ не отличаются отъ романа Аскоченскаго Асмодей нашего времени. «Говоримъ совершенно искренно и серьезно и просимъ читателя не принимать наши слова въ смыслѣ того, часто употребляемаго пріема, расписывается Антоновичъ, посредствомъ котораго многіе, желая унизить какое-нибудь направленіе или мысль, уподобляютъ ихъ направленію и мыслямъ Аскоченскаго». Антоновичъ читалъ Асмодея въ то время, когда Аскоченскій еще ничѣмъ не заявилъ себя въ литературѣ и когда «Домашней Бесѣды» еще не существовало, и читалъ его съ полнымъ безпристрастіемъ, безъ всякихъ заднихъ мыслей. И вотъ теперь впечатлѣніе, произведенное на него «Отцами и дѣтьми», поразило его чѣмъ-то давно пережитымъ, самъ Базаровъ представился ему знакомою фигурою. «Отцы и дѣти» — это, однимъ словомъ, новый «Асмодей» шестидесятыхъ годовъ.

Въ теченіе 1862 г. въ «Современникѣ» не появлялось ничего, болѣе характернаго и интереснаго въ литературномъ отношеніи. Нѣсколько небольшихъ статей Чернышевскаго и полемическая распря Антоновича съ Юркевичемъ, Тургеневымъ и Косицею — вотъ и все, чѣмъ ознаменовалъ свое существованіе «Современникъ» въ этомъ году. Но слава журнала была тогда еще въ своемъ зенитѣ, его враждебныя стычки съ многочисленными противниками пріобрѣтали характеръ всероссійскихъ событій. А время надвигалось мрачное, озаренное кровавымъ блескомъ пожаровъ, встревоженное суровыми угрозами молодой Россіи. Эпоха, начавшаяся смѣлыми либеральными реформами, могла вдругъ, не справившись съ натискомъ новыхъ, свѣжихъ броженій, выродиться въ тяжелую, гнетущую реакцію. Отъ печати требовался особый политическій тактъ, чтобы дать бодрость настоящимъ работникамъ на поприщѣ прогресса. Общество, дорожившее реформами и имѣвшее право надѣяться на дальнѣйшее движеніе по пути либеральныхъ усовершенствованій, должно было сумѣть сохранить равновѣсіе и, переработавъ всѣ свои броженія, дать усиленный ходъ новымъ, точнымъ програмамъ. Это было время настоящаго политическаго испытанія для культурныхъ силъ русскаго государства. Но, къ великому несчастью, не все оказалось на высотѣ историческаго момента. Журналы, не воспитанные ни въ какой серьезной политической школѣ, не привыкшіе принимать участіе въ гражданской жизни страны, вліяя на ходъ вещей вѣскими, продуманными и послѣдовательными аргументами, съ одной стороны холопствовали передъ всякими темными силами, предостерегали правительство противъ увлеченій широкимъ дѣломъ освобожденія, съ другой стороны — неистово метались другъ на друга, затѣвали безцѣльныя, безобразныя полемическія вакханаліи и, въ горячкѣ минутныхъ страстей, оставляли безъ разъясненія настоящіе пункты политическаго разногласія. Среди дыма и огня молодого журнализма дѣло, темное дѣло, дѣлали только тѣ, которые разжигали заносчивыми вызовами партійные споры и пользовались ими для своихъ скрытыхъ цѣлей, чтобы въ рѣшительную минуту, круто натянувъ вожжи, повернуть разбѣжавшихся коней въ глухую сторону реакціи. Вліяніе Каткова входило въ курсъ жизни…

Майская книга «Современника» была послѣдней книгой журнала въ 1862 г. Въ заключеніе своей ежемѣсячной лѣтописи «Современная хроника Россіи», въ іюньской книгѣ «Отечественныхъ Записокъ», извѣстный въ то время пылкій публицистъ С. Громека писалъ: "Окончивъ эту лѣтопись, мы прочитали объявленіе о прекращеніи на восемь мѣсяцевъ журналовъ Современникъ и Русское Слово. Офиціальное извѣстіе не объясняетъ, за что именно обрушилась кара на эти два журнала, оно сообщаетъ кратко, что, на основаніи вновь вышедшихъ временныхъ цензурныхъ правилъ, министръ внутреннихъ дѣлъ и управляющій министерствомъ народнаго просвѣщенія, по «взаимному соглашенію, признали нужнымъ сдѣлать такое распоряженіе». Далѣе, говоритъ Громека, Аксаковъ лишенъ права на изданіе газеты «День», и это послѣднее распоряженіе вызвано неисполненіемъ со стороны Аксакова цензурныхъ правилъ. «Аксаковъ самъ добровольно лишилъ страну своего полезнаго и честнаго голоса». Итакъ, не стало трехъ изданій, изъ которыхъ два — «Современникъ» и «День», совершенно противоположны другъ другу по духу и направленію. Славянофилы, пишетъ Громека, могутъ лишиться послѣдняго средства «открыто защищать свою теорію о любовномъ соглашеніи общества съ государствомъ и безполезности какихъ-бы то ни было гарантій», умѣренные либералы и консерваторы «лишаются въ теченіе восьми мѣсяцевъ права бороться съ мнѣніями крайнихъ прогрессистовъ…». «Отечественныя Записки» выразили сожалѣніе, что два видныхъ журнала исчезли именно въ то время, когда въ литературѣ завязалась съ- ними серьезная полемика, а Косица, вѣрный своей насмѣшливой манерѣ, трактуетъ это событіе въ болѣе или менѣе игривомъ тонѣ. Его счастливому настроенію нанесенъ ударъ. При его, всѣмъ извѣстной, любви къ чтенію, при его страсти къ литературнымъ наблюденіямъ, отсутствіе двухъ названныхъ журналовъ не могло не показаться лишеніемъ. Изъ солнечной системы нашихъ журналовъ, пишетъ Косица, исчезли двѣ планеты….

«Отечественныя Записки», начавъ смѣлую борьбу съ дѣятелями «Современника» въ первые мѣсяцы 1862 года, нѣсколько сокращаютъ и суживаютъ ее во вторую половину этого года. Журналъ открыто порицалъ тѣ орудія, которыми они пользовались въ борьбѣ за свои убѣжденія и, постоянно усиливая обвиненія, доказывалъ, что политическая тактика извѣстныхъ журналистовъ должна повести къ реакціи. Въ «Отечественныхъ Запискахъ» стали появляться статьи, написанныя въ стилѣ «Свистка», въ которыхъ добивались главари «Современника» ихъ-же собственными средствами. Въ «Письмахъ объ изученіи безобразія», въ сатирическихъ фельетонахъ подъ названіемъ «Все и ничего», въ веселыхъ «Думахъ Синеуса», въ нѣкоторыхъ критическихъ статьяхъ на литературныя темы и, наконецъ, въ наиболѣе яркомъ отдѣлѣ журнала, который составлялся подъ редакціей С. Громеки, «Отечественныя Записки» съ большою рѣзкостью, хотя и не всегда съ достаточнымъ талантомъ, выдвигали свою оппозицію безтактному поведенію и развращающимъ пріемамъ «Современника». Многіе честные люди, пишутъ «Отечественныя Записки», горячо сочувствуя стремленіямъ «Современника», сильно не одобряютъ его балаганнаго тона и кривлянья. Но большинству, публикѣ, нравится въ «Современникѣ» именно то, что противно интересамъ литературы. Балаганъ есть народное увеселеніе, и «Современникъ» пользуется народною почвою, на которую сталъ твердой ногой. Нѣтъ, господа, насмѣшливо восклицаетъ сотрудникъ «Отечественныхъ Записокъ», подписавшійся Прогрессистовъ, съ однимъ направленіемъ теперь далеко не уѣдете, «будете-ли вы расходиться съ Современникомъ, будете ли вы совпадать или даже превосходить его направленіе, подобно Русскому Слову — успѣха все-таки не будете имѣть, пока не обратитесь на путь безобразія. Въ настоящее время это единственный вѣрный путь къ литературной славѣ и журнальному благополучію. Истинно, истинно говорю вамъ: глупо дѣлаете, что не спѣшите на этотъ открытый и свободный путь». Наглость и упрямство въ большомъ почетѣ у толпы, продолжаетъ авторъ. Вотъ Громека хотѣлъ-бы вести полемику, съ уваженіемъ къ человѣческой личности и свободѣ чужихъ мнѣніи, и его забиваютъ, непремѣнно забьютъ. Альбертини вооружился противъ Чернышевскаго, но Чернышевскій мигнулъ только бровью и кротко произнесъ: «милое дитя, избѣгайте полемическихъ встрѣчъ съ нами», и вся храбрость полемическаго обозрѣвателя исчезла, какъ дымъ. Сотрудники «Отечественныхъ Записокъ» не видятъ, что внѣ разудалой свистопляски нѣтъ спасенія. Не слышатъ они ежеминутно возростающей силы свистуновъ, не чуютъ они, что скоро, скоро вся литература превратится въ неумолкаемый свистъ и гамъ. ѣ

Гордыя вершины

Нашихъ свистуновъ

Стали ужъ и нынѣ

Выше облаковъ…

Мощны силы вѣка,

Сила ерунды.

Подожди. Громека,

Свиснешь, братъ, и ты!…

Обозрѣвая въ насмѣшливыхъ стишкахъ состояніе современной литературы, веселый Синеусъ видитъ закатъ славы Чернышевскаго и роскошную зарю литературной извѣстности Писарева… Вотъ, вотъ онъ воцарится на вакантномъ престолѣ русской критики.

Громека полемизируетъ съ Чернышевскимъ и его послѣдователями въ серьезномъ тонѣ, со свойственной ему горячностью. Его разсужденія носятъ вполнѣ либеральный характеръ. Вѣрный партизанъ всякаго рода реформъ въ политической и соціальной жизни страны, хотя и склонный къ наивной довѣрчивости по отношенію къ бюрократической машинѣ, человѣкъ безъ глубокаго таланта и настоящей политической прозорливости, Громека храбро воюетъ съ современнымъ ему нигилизмомъ, постоянно выкидывая надъ собою, съ пылкостью юноши, еще свѣжій флагъ оптимистическаго либерализма. Его тирады блещутъ краснорѣчіемъ, но его доводы не задѣваютъ глубины предмета. Его воззванія къ обществу и правительству не страдаютъ дѣланностью или афектаціей и какъ-бы выливаются изъ горячаго сердца, но въ нихъ ничто не завоевываетъ читателя. Указывая на постоянныя преувеличенія нигилизма, выступающаго съ отрицаніемъ почти слѣпымъ, направленнымъ безъ разбору во всѣ стороны и при этомъ не дорожащаго своею нравственною репутаціею въ выборѣ орудій борьбы и самозащиты, Громека требуетъ полной свободы для печатнаго слова. Только свѣжій, здоровый воздухъ свободы, пишетъ онъ, только широкая гражданская жизнь и свободно развивающаяся мысль въ состояніи вылѣчить русское общество отъ охватившей его философской и гражданской чахотки. Нуженъ воздухъ, свобода, жизнь. Вмѣсто двусмысленныхъ полунамековъ и скорбныхъ вздоховъ должны выступить на сцену твердые умы и серьезныя знанія, должна выступить вся наука, всѣ теоріи, всѣ умственныя силы, при полномъ свѣтѣ которыхъ не будетъ мѣста никакому шарлатанству и отвратительному маскараду убѣжденій. Нужны новые идеалы для новыхъ построекъ. Нигилизмъ умѣстенъ только, какъ орудіе критики, какъ скептическое настроеніе, ибо какъ только умами овладѣваетъ мысль о новомъ порядкѣ вещей, «архитекторы новыхъ идеаловъ получаютъ предпочтеніе передъ разрушителями старыхъ — идеалисты смѣняютъ нигилистовъ». Пусть скептицизмъ дѣйствуетъ свободно, безъ цензуры. Сколько выиграло-бы общество, если-бы скептицизму никогда не ставили никакихъ преградъ. Вспомните, какъ давно раздавались на Руси сильные голоса противъ рабства, тѣлесныхъ наказаній, судебной неправды, взяточничества и чиновничьяго грабежа. Вспомните всѣ безчисленныя жертвы, принесенныя русскимъ народомъ крѣпостническому строю и полицейскому произволу. Подумайте, сколько новыхъ силъ пріобрѣлъ-бы творческій духъ, если-бы борьба съ неправдою развивалась непрерывно, именемъ самого государства, при помощи всего народа, общественнаго мнѣнія, всей науки. Предъявляя въ такой категорической формѣ свои политическія требованія, Громека тутъ-же, съ простодушіемъ человѣка, не знающаго жизни и не умѣющаго измѣрить силу и глубину раздора враждующихъ сторонъ, дѣтски-довѣрчиво треплетъ по шеѣ притихшаго звѣря эгоизма и властолюбія. Ему представляется, что положительныя силы общества естественнымъ образомъ сложились въ стройную, организованную систему, на которую можно твердо и спокойно опереться въ борьбѣ за историческія судьбы народа. Послѣ пылкихъ рѣчей въ приподнятомъ циническомъ тонѣ странно читать наивныя разсужденія о непоколебимой вѣрѣ и неудержимой преданности своимъ убѣжденіямъ людей, ведущихъ постоянную, оборонительно-наступательную кампанію противъ настоящихъ прогрессивныхъ теченій. Протестантскій паѳосъ перебивается у Громеки наивными, симпатическими изліяніями по адресу тѣхъ, къ кому, казалось-бы, долженъ былъ относиться самый его протестъ. Въ сущности, онъ разобрался только въ одной сторонѣ дѣла, и его филиппики противъ дѣйствующей радикальной партіи гораздо болѣе продуманы и осмыслены по содержанію, ярки и мѣтки по формѣ, чѣмъ его слегка приторное заигрываніе съ силами и учрежденіями, сообразующимися только со своими уставами и пренебрежительно равнодушными къ его писательскимъ указаніямъ и увѣщаніямъ. Полемизируя съ «Современникомъ», Громека не хотѣлъ-бы, однако, чтобы отпоръ сопровождался озлобленіемъ противъ партіи движенія. Онъ негодуетъ только на то, что эта партія двигалась до сихъ поръ безъ всякаго такта, повторяя вѣчно однѣ и тѣ-же фразы, одни и тѣ-же пріемы. Одной и той-же пѣсней встрѣчала она каждое событіе. Одни и тѣ-же свистки посылала она, безъ разбору, и первому встрѣчному будочнику, и такимъ людямъ, какъ Костомаровъ. «Такъ можетъ дѣйствовать дикая орда, восклицаетъ Громека, — но такъ не дѣйствуютъ партіи, имѣющія самостоятельныхъ вождей, которые прежде, чѣмъ сдѣлать шагъ, обыкновенно взвѣшиваютъ тяжесть нравственной отвѣтственности за него передъ обществомъ и исторіей. Противопоставляя людямъ съ журнальнымъ задоромъ дѣйствительныхъ работниковъ на пользу народа, „Отечественныя Записки“ разсказываютъ цѣлую исторію, въ которой А. М. Унковскій явился истинно дѣльнымъ, энергичнымъ заступникомъ крестьянскихъ интересовъ въ одномъ частномъ процессѣ: вотъ гдѣ настоящіе борцы за право и справедливость, вотъ гдѣ дѣло, а не краснорѣчивыя слова. Безъ шума и фразъ, скромные люди разсѣялись по всей русской землѣ и работаютъ въ одиночку, не ожидая рукоплесканій, не гоняясь ни за какими кличками, никому и ничему не льстя и не требуя ни отъ кого никакой лести для себя. И сколько такихъ дѣятелей, замѣчаетъ Громека, незримыхъ для публики. Это не тѣ храбрецы, гарцующіе и джигитующіе наканунѣ битвы, которые въ рѣшительную минуту осаживаютъ въ заднія шеренги, а люди робкіе и краснѣющіе въ предбитвенныхъ оргіяхъ, но смѣлые и доблестные на полѣ сраженія.

Послѣ закрытія „Современника“ Громека, какъ мы уже сказали, умѣряетъ пылъ своихъ нападеній на свирѣпое и распущенное поведеніе нѣкоторыхъ журнальныхъ ратоборцевъ. Мы бились съ нашими противниками, пишетъ онъ, пока они были сильны и стояли лицомъ къ лицу съ нами, и мы будемъ биться съ ними опять, когда они встанутъ на ноги. Но теперь мы можемъ только сожалѣть, что послѣднія стрѣлы, направленныя противъ нихъ, были опережены печальными событіями. „Не такой побѣды желали мы надъ ними“, замѣчаетъ Громека. Объясняясь съ нѣкоторыми своими противниками, обвинявшими „Отечественныя Записки“ въ томъ, что они измѣнили свое прежнее направленіе, принявъ консервативный тонъ, подслащенный рѣдкими аккордами дешеваго либерализма, Громека съ большою стремительностью отражаетъ несправедливый и незаслуженный полемическій ударъ. Онъ всегда доказывалъ, что нигилизмъ есть только орудіе, а не цѣль. Онъ всегда горячо проповѣдывалъ, что есть заповѣдная черта, которую журналисты не должны переступать подъ страхомъ „погубить начатое дѣло и отдать его въ жертву реакціи“. Преданный дѣлу свободы, онъ не могъ быть умѣренъ въ своей борьбѣ съ дѣятелями печати, которые не умѣютъ разрѣшать свою задачу надлежащимъ образомъ. Каждый неосторожный шагъ, каждое лишнее движеніе пугаетъ и волнуетъ его и, стоя между двухъ огней, „между пыломъ передовыхъ застрѣльщиковъ движенія и тяжелой артиллеріей консерваторовъ“, онъ не могъ не возбуждать противъ себя неудовольствіе всѣхъ партій.

Такъ воевали сотрудники „Отечественныхъ Записокъ“ съ радикальными дѣятелями русской печати. Но при этомъ, какъ мы уже сказали, увлекшись дурнымъ примѣромъ, солидный журналъ заводитъ у себя легкое подобіе осуждаемаго имъ самимъ „Свистка“ и въ рядѣ статей выражаетъ свое порицаніе литературному и жизненному нигилизму. П. Прогрессистовъ всѣми силами старается натянуть на себя шутовскую маску, свиснуть оригинальными стихами, хлеснуть Чернышевскаго ехиднымъ издѣвательствомъ. Но надо сказать правду, подражательная сатира „Отечественныхъ Записокъ“, при отсутствіи въ ея творцахъ непосредственной веселости и того разгульнаго, своеобразно артистическаго темперамента, который можетъ сдѣлать завлекательнымъ для публики даже балаганный фарсъ, далеко отстаетъ отъ комическихъ представленій „Современника“, съ ихъ раздражающимъ, распущеннымъ смѣхомъ, съ блестками яркаго литературнаго таланта среди безпорядочныхъ грудъ безпринципнаго юмористическаго хлама. Въ сатирѣ „Отечественныхъ Записокъ“ не было вдохновенія, внезапныхъ вспышекъ обличительнаго творчества, того, что можетъ ошеломить, изумить, взволновать читательское воображеніе, не было удалой рѣшимости яростно шельмовать на глазахъ толпы самыя громкія репутаціи, самыя прославленныя имена. Скользя по готовымъ ритмамъ, прилаживая старыя формы къ случайнымъ сатирическимъ комбинаціямъ и перезванивая чужими риѳмами, фельетонисты „Отечественныхъ Записокъ“ дѣлали совершенно мертвое, безцѣльное дѣло, никого не задѣвающее, никого никуда не увлекающее. Въ сатирѣ „Современника“, при всей ея разнузданности, яри всемъ ея хищномъ цинизмѣ и наѣздническомъ произволѣ въ набѣгахъ и экзекуціяхъ, была самобытная сила, кружившая голову своими неожиданными проявленіями. Несправедливая и наглая, она, тѣмъ не менѣе, представляетъ крупное литературное явленіе, съ которымъ необходимо считаться при изученіи судебъ русской литературы. Ея вліяніе мы видимъ и донынѣ въ хлыщеватыхъ пріемахъ нѣкоторыхъ писателей, ищущихъ дешеваго успѣха въ толпѣ, готовой аплодировать бойкому зубоскальству и принимать за талантъ всякое откровенное и дерзкое паясничество. Сатира „Отечественныхъ Записокъ“ — эта блѣдная тѣнь сатиры „Современника“ — не оставила по себѣ никакого слѣда, никакого вліянія.

Пылкія рѣчи Громеки, несмотря на ихъ вполнѣ либеральное содержаніе, тоже представляютъ не особенное серьезное явленіе. Его полемика не имѣла истинно принципіальнаго характера, какой могла имѣть, напримѣръ, полемика Юркевича съ Чернышевскимъ, полемика Лаврова съ Антоновичемъ и Писаревымъ. Мы видимъ отчетливо, что онъ борется противъ грубыхъ формъ литературной агитаціи „Современника“, но не знаемъ во имя какого самостоятельнаго, нераздѣляемаго „Современникомъ“ принципа вызываетъ онъ на бой. тѣхъ, кого онъ считаетъ своими противниками. Громека не выдвигаетъ на первый планъ своихъ теоретическихъ разногласій съ „Современникомъ“, какъ это дѣлалъ еще недавно Дудышкинъ. Онъ не подчеркиваетъ ни научнаго, ни политическаго пункта раздора, изъ за котораго дѣйствительно стоитъ биться со страстью и вдохновеніемъ. Онъ не выставляетъ ни опредѣленной програмы политическаго строя, противъ которой должны были-бы возражать радикальные дѣятели „Современника“, ни извѣстнаго философскаго ученія, противоположнаго матеріалистической философіи Чернышевскаго, которое могло-бы притязать на какое-либо культурное значеніе въ современномъ обществѣ. Весь задоръ Громеки былъ направленъ исключительно противъ внѣшняго неприличія въ поведеніи „Современника“ и потому не могъ сгруппировать вокругъ него людей съ талантомъ, съ опредѣленными философскими и политическими убѣжденіями, людей, имѣвшихъ право заявить громогласный протестъ противъ свистопляски матеріалистовъ. „Отечественныя Записки“, имѣвшія совершенно независимое положеніе въ журналистикѣ шестидесятыхъ годовъ и не избѣгавшія откровенной критики, направленной и противъ передовыхъ застрѣльщиковъ движенія, и противъ тяжелой артиллеріи консерваторовъ, не поняли своей литературной задачи. Они не собрали въ своей редакціи настоящихъ, смѣлыхъ, можно сказать, историческихъ протестантовъ того времени, какими могли быть Юркевичъ и Лавровъ, и весь ихъ протестъ, съ патетическими рѣчами о свободѣ слова безъ цензуры, при наивномъ довѣріи къ дѣятельности бюрократической машины, при ребяческой склонности откровенно заигрывать съ мощнымъ и злымъ звѣремъ, свелся на безсильную, умѣренную критику чужихъ пріемовъ подъ флагомъ трезваго и уравновѣшеннаго либерализма. Эта склонность къ умѣренности и политической уравновѣшенности и погубила журнальную репутацію „Отечественныхъ Записокъ“ того періода. Съ убѣжденіями Чернышевскаго, сдавленными узкимъ философскимъ кругозоромъ, носившими въ себѣ самихъ язву неизбѣжнаго самоограниченія въ будущемъ, лишенными истинно-научной стройности, философской глубины и свѣта, необходимо было бороться не во имя умѣренности, не во имя того или другого примирительнаго шаблона, а во имя широкихъ, самымъ рѣшительнымъ образомъ поставленныхъ теоретическихъ и практическихъ задачъ. То, что имѣетъ характеръ неумѣреннаго размаха въ требованіяхъ и запросахъ Чернышевскаго, заслуживаетъ свободной критики не само по себѣ, а только по отношенію къ его теоретическимъ обоснованіямъ и аргументамъ. Только люди со страстью, съ смѣлымъ и независимымъ отношеніемъ къ дѣйствительности могли-бы состязаться съ Чернышевскимъ съ полнымъ правомъ и надлежащимъ успѣхомъ. Только люди изъ той-же партіи движенія и съ тою-же неутолимою жаждой свободнаго труда во всѣхъ сферахъ жизни, могли преодолѣть Чернышевскаго, сразившись съ нимъ во имя болѣе прогрессивныхъ и жизнеспособныхъ философскихъ началъ. Но такихъ людей радикальная партія злобно и недовѣрчиво отгоняла отъ себя, а умѣренно-либеральная не постигала во всю глубину и опрометчиво выпускала изъ рядовъ боевой журналистики.

А Громекѣ было рѣшительно не подъ силу справиться съ „Современникомъ“.

Остановимся еще на одномъ очень типичномъ эпизодѣ, характеризующемъ публицистическій тактъ Громеки и отношеніе органа умѣреннаго либерализма къ своей журнальной задачѣ. Въ ноябрѣ 1862 года, почти передъ истеченіемъ срока пріостановки „Современника“ и „Русскаго Слова“. Громека, въ пылу наивнаго увлеченія, поддавшись наплыву профессіональнаго великодушія, побуждающаго протянуть руку помощи утопающему антагонисту, совершенно неожиданно для читателей, выступаетъ въ роли ходатая передъ офиціальными учрежденіями за журналы, пріостановленные въ началѣ этого года. Онъ обращается съ увѣщательной нотой къ цензурному вѣдомству, объясняя ему въ популярныхъ выраженіяхъ, что закрытіе журналовъ можетъ принести вредъ не только литературѣ, но и правительству. Онъ убѣдительнѣйше проситъ выслушать его: „На душѣ у насъ“, говоритъ онъ, „давно лежитъ нѣсколько словъ, которыя выслушать ей (цензурѣ) будетъ не безполезно, такъ какъ дѣло касается лично ея достоинства, а также достоинства литературы и выгодъ правительства“. Вотъ уже около полугода, какъ литературное направленіе, извѣстное подъ именемъ нигилизма, устранено вовсе изъ печати, хотя цензурѣ должно быть извѣстно, что направленіе это пользуется сочувствіемъ общества, составляетъ необходимое явленіе, котораго нельзя вычеркнуть однимъ почеркомъ пера. Съ этимъ направленіемъ боролась почти вся журналистика, когда оно существовало наряду съ другими литературными явленіями и фактами. Теперь оно подъ запретомъ, окружено ореоломъ мученичества. Какъ быть? Что дѣлать тѣмъ людямъ, которые считали своимъ долгомъ бороться съ литературнымъ нигилизмомъ? „Честная и сколько-нибудь уважающая себя литература, пишетъ Громека въ своемъ оригинальномъ журнальномъ рапортѣ, не можетъ сражаться съ мнѣніями, которыя подвергаются преслѣдованію и запрещаются цензурой. Разумъ не можетъ подавать руки насилію“. Когда преслѣдуется цѣлое литературное направленіе, продолжаетъ Громека, тогда всѣ прочія направленія, бывшія съ нимъ въ спорѣ, становятся въ унизительное положеніе невольныхъ доносчиковъ». Онъ не можетъ вѣрить, чтобы гоненіе на упомянутые журналы было рѣшено продолжить. Онъ не можетъ вѣрить, чтобы правительство рѣшилось «продлить то положеніе вещей, при которомъ въ одно и то-же время заботятся объ улучшеніи крестьянскаго быта и запрещаютъ частнымъ людямъ защищать крестьянъ, даруютъ народу правильный судъ и защиту отъ административнаго произвола и преслѣдуютъ административнымъ порядкомъ лицъ, почему-либо не нравящихся начальству, хлопочутъ объ уничтоженіи произвольной цензуры и насильно выкидываютъ изъ литературы цѣлое направленіе». Громека надѣется, что цензура не воспрепятствуетъ его откровеннымъ и доброжелательнымъ строкамъ дойти по назначенію. Она должна понять, что нельзя скрыть отъ правительства опасенія, раздѣляемаго всѣмъ обществомъ. «Лучше ей имѣть теперь дѣло съ нашими, скромно выражаемыми мыслями, чѣмъ остаться потомъ вовсе безъ дѣла, когда русская литература переселится за предѣлы европейской и азіатской Россіи», заключаетъ свою краснорѣчивую петицію пылкій, но наивно-безтактный Громека.

Мы увидимъ ниже, какъ отнесся къ этому непрошенному заступничеству «Современникъ». Но нельзя не замѣтить, что въ такое странное положеніе «Отечественныя Записки» могли попасть только вслѣдствіе умѣреннаго характера своего собственнаго образа мыслей. Желая идти въ дружескомъ общеніи съ правительствомъ и, такъ сказать, поворачивая къ офиціальнымъ учрежденіямъ свою неизмѣнно добродушную физіономію, такой публицистъ, какъ Громека, не ставилъ ничего серьезнаго на карту. Его литературно гражданственный поступокъ, какъ и вся его журнальная дѣятельность этого періода, не представлялъ ничего особенно рискованнаго, не былъ проявленіемъ настоящаго политическаго мужества. Его либерализмъ свободно разливался въ слегка риторическихъ тирадахъ подъ хладною сѣнью закона и канцелярскаго благомыслія. Испрашивая для «Современника» свободу, Громека не обнаруживалъ глубокаго идейнаго интереса, потому что, въ сущности, онъ самъ шокировался именно крайностями литературнаго нигилизма, неумѣренностью его требованій, безпощадностью его политической критики. Будучи человѣкомъ съ ограниченной програмой, онъ не могъ искренно желать, чтобы направленіе «Современника» свободно разливало свои шумныя волны, тревожа умы и взбудораживая страсти. Ослѣпленный оптимистическими надеждами, Громека думалъ, что радикальное движеніе, съ его бурными и безпорядочными взрывами, уже приходило къ концу, уступая мѣсто лойальному, умѣренному, аристократически выправленному либерализму, который приведетъ Россію, безъ борьбы и натиска, къ полному и безмятежному благополучію. Пе разразись злосчастное запрещеніе надъ «Современникомъ» и «Русскимъ Словомъ», пылкій Громека, помахивая и поигрывая своимъ «кнутикомъ рутиннаго либерализма», самъ выгналъ бы «дикую орду» радикаловъ на прямую и широкую дорогу прогресса. Уступи цензура его убѣдительнымъ увѣщаніямъ, и все опять направится тѣмъ же вѣрнымъ ходомъ: пройдя огонь журнальной полемики, радикальная печать очистится отъ своихъ язвъ и грѣховъ, и всѣ три органа русскаго прогресса — Правительство, «Отечественныя Записки» и «Современникъ» — дружнымъ шагомъ направятся къ общей цѣли, оставивъ за своей спиной безсильно злобствующаго, тщетно надрывающагося въ патріотическихъ іереміадахъ Каткова.

Пылкій Громека въ своихъ отношеніяхъ съ «Современникомъ», въ самомъ дѣлѣ, былъ въ томъ двусмысленномъ положеніи, въ какомъ долженъ былъ оказаться всякій умѣренный либеральный дѣятель, ведущій борьбу съ направленіемъ, оказавшимся внѣ покровительства закона. Какъ мы уже сказали, онъ ничѣмъ не рисковалъ: ему нечѣмъ было рисковать, у него не было за душою ничего такого, чего онъ не могъ бы твердою рукою занести въ офиціально признанные проекты того времени. Въ борьбѣ съ Чернышевскимъ честное, твердое и недвусмысленное положеніе могъ занять только тотъ, кто, отправляясь отъ другого философскаго міровоззрѣнія, шелъ бы смѣлымъ, рѣшительнымъ путемъ къ столь же серьезнымъ и безпощаднымъ выводамъ.

II.

Какимъ-то особеннымъ весельемъ и бодростью проникнуты первыя книги «Современника» 1863 года. Редакція подобралась и, несмотря на отсутствіе Чернышевскаго, повела работу съ большою энергіею. Событіемъ дня долженъ былъ стать романъ Чернышевскаго «Что дѣлать», а среди постоянныхъ работниковъ журнала, въ качествѣ фактическаго соредактора, появился новый блестящій талантъ, свѣжій и остроумный, несмотря на свою, не всегда опрятную болтливость, несмотря на отсутствіе внутренняго жара и протестантской сосредоточенности. Казалось, что «Современникъ» окрѣпъ окончательно. Съ внѣшней стороны онъ въ этомъ году отличается изобиліемъ литературныхъ матеріаловъ. Но внимательно вчитываясь уже въ первыя книги, нельзя не почувствовать въ идейной сторонѣ дѣла какого-то разброда, разноголосицы, отсутствія духовно-сплоченной организаціи, направляющей всѣ силы журнала по опредѣленному пути. Фельетоны Щедрина, его многочисленныя работы въ разныхъ отдѣлахъ «Современника», — статьи о театрѣ, письма изъ Москвы, многочисленныя библіографическія и полемическія замѣтки, наконецъ обширный вкладъ, сдѣланный имъ въ стихотворной и прозаической формѣ въ № 9 «Свистка» — все это, конечно, придавало журналу оживленіе, яркость, силу. Но, несмотря на все это, «Современникъ» уже утратила, тотъ характеръ прямолинейной фанатической убѣжденности, какой онъ имѣлъ при Добролюбовѣ и Чернышевскомъ. Въ прежнемъ «Современникѣ» все кипѣло злобной нетерпимостью политическаго сектантства. Смѣхъ его сатиры звучалъ ехидно, вызывающе, задорно. Конрадъ Лиліеншвагеръ, Яковъ Хамъ и другіе лицедѣи «Свистка», несмотря на блѣдность и сухость сатирическихъ талантовъ, несмотря на неразборчивость въ выборѣ своихъ жертвъ, умѣли добиваться своими средствами опредѣленно поставленной цѣли. Свистъ ихъ, оглашая журнальное поле, такъ или иначе собиралъ людей подъ опредѣленныя знамена. Сатира возрожденнаго, иди, вѣрнѣе говоря, перерожденнаго «Современника», съ юнымъ Щедринымъ во главѣ, при всей ея сочной и богатой талантливости, не заключала въ себѣ элементовъ истинно злого, непримиримаго обличенія. Вмѣсто рѣжущихъ слухъ свистковъ, въ ней слышались взрывы задорнаго, зубоскальнаго, порою распутнаго хохота, привлекающаго публику новизною и неожиданностью хлесткихъ и разухабистыхъ словечекъ и оборотовъ, но отучающаго отъ серьезнаго отношенія къ обличительной литературѣ вообще. Все то, что придаетъ настоящей сатирѣ глубоко серьезный и даже трагическій характеръ, все то, что зрѣетъ въ душѣ всякаго талантливаго писателя съ годами жизни, вся та горечь, которая ощущается въ позднѣйшихъ произведеніяхъ Щедрина, совершенно отсутствуетъ въ его первыхъ фельетонахъ. Здѣсь бросается въ глаза бойкій и ядовитый умъ, разлагающій жизнь въ разныхъ ея пластахъ и направленіяхъ, безпокойный юморъ, мечущійся изъ стороны въ сторону, какъ дикій звѣрь въ клѣткѣ, почти неисчерпаемый, вѣчно живой балагурный талантъ, превращающій въ рядъ интересныхъ, художественно-законченныхъ эпизодовъ всякую безформенную жизненную канитель. Но высокаго настроенія, духа, творящаго въ художественныхъ образахъ смѣлыя и значительныя идеи, не видно въ этихъ блестящихъ, но часто совершенно безплодныхъ писаніяхъ молодого Щедрина. Россія неудержимо смѣялась, читая небывало самобытныя разсужденія о «дураковой плѣши» и «дураковомъ болотѣ», о «Ванѣ — бѣлыя перчатки» и «Машѣ — дырявое рубище», о «Цензорѣ въ попыхахъ» и «Сеничкиномъ ядѣ», но смѣхъ этотъ но былъ очищающимъ, отрезвляющимъ смѣхомъ. Читатели сбѣгались послушать забавнаго разсказчика, умѣющаго коварно подмигивать и ехидно поддразнивать тѣхъ, про кого нельзя сказать открытой правды, но самая обличительная тенденція автора, расплывчатая и неуловимая, никого въ сущности не язвила, не убивала ничьей репутаціи. Имя Щедрина скоро стало гремѣть, какъ имя новаго таланта, щедро разбрасывающаго ходкую и звонкую монету анекдотическаго остроумія. Но люди съ настоящими духовными страстями и серьезнымъ отношеніемъ къ задачѣ журналистики знали, что въ этомъ видѣ вліяніе Щедрина не глубоко, и слава его не прочна. Мы уже видѣли, съ какою силою предостерегалъ Щедрина Достоевскій, призывая его на новый, болѣе отвѣтственный и болѣе достойный путь. Ниже мы увидимъ, какъ отнесся къ нему молодой Писаревъ, не разглядѣвшій даже за его юмористическими ужимками серьезнаго и многообѣщающаго таланта. Для того, чтобы выйти на другую литературную дорогу и возвести свою сатиру на степень важнаго общественнаго и художественнаго явленія, Щедрину нужно было многое пережить и перестрадать. Въ тяжелыхъ нравственныхъ испытаніяхъ, отъ которыхъ конвульсивно сжималась, трепетала и замирала вся русская жизнь, должна была отпасть отъ Щедрина вся та скверная накипь, съ которою онъ вышелъ изъ провинціальныхъ, чиновно-дворянскихъ трущобъ… Но при всѣхъ своихъ недостаткахъ, при всей безсодержательности своихъ раннихъ обличеній, Щедринъ все-таки, съ самаго начала своей дѣятельности, заблисталъ въ «Современникѣ», какъ звѣзда первой величины. Рядомъ съ бездушными и мертвыми писаніями Антоновича, его фельетоны, его публицистическія и критическія замѣтки, каждый штрихъ его молодого пера дышатъ жизнью, играютъ свободнымъ остроуміемъ.