Николай Николаевич Ге (Стасов) — ДО

Статья первая.

Передо мною нѣсколько читателей. Я обращаюсь къ нимъ и спрашиваю: «Видали вы когда-нибудь, господа, рукописи покойнаго нашего Ге?» — Одни отвѣчаютъ: «Нѣтъ, не видали». — Другіе: «Видѣли». — «Ну, значитъ, говорю я первымъ, съ вами мнѣ нельзя и говорить про этотъ предметъ. Вы не видѣли, и сужденія никакого у васъ быть не можетъ. А вы, господа, тѣ, что видали рукописи Ге, позвольте мнѣ васъ спросить: что вы про нихъ скажете?» — «Скажемъ то, отвѣчаютъ они мнѣ, что рукописи эти ужасъ какія неразборчивыя. Что называется, просто чортъ ногу сломитъ. Ничего не разберешь. Надо большую привычку, надо большое стараніе, чтобъ разобрать что-нибудь. А главное, надо чтобъ былъ тутъ какой-то большой интересъ у васъ, чтобъ не бояться никакихъ трудностей, чтобъ пожертвовать на это нѣсколько времени и глазами, и терпѣніемъ, чтобъ привыкнуть къ этимъ чертамъ и черточкамъ, къ этимъ каракулькамъ, усикамъ, разводамъ и хвостикамъ, къ этимъ недопискамъ и перепискамъ, къ этимъ безчисленнымъ зачеркнутымъ, опять взятымъ назадъ, опять перечеркнутымъ и опять возстановленнымъ строкамъ, изъ которыхъ состоитъ текстъ». — «Ну, и что-же, скажите: игра не стоила свѣчъ?» — «Стоила, стоила, отвѣчаютъ одни съ одушевленіемъ и сіяющими глазами. Стоила, да еще какъ стоила! Сколько мы нашли огня, жизни, сердца, въ разобранныхъ наконецъ чертахъ, — какъ мы наслаждались много-много разъ! Какъ мы сами себя благодарили за то, что рѣшились!» — «Нѣтъ, не стоила, вяло и скучливо возражаютъ другіе: только одно мученіе. И отъ чего это происходитъ, что онъ такъ невыносимо писалъ? Видно учителя чистописанія были у него прескверные, или онъ самъ, Богъ его знаетъ отчего, небреженъ и халатенъ былъ касательно собственнаго-же своего дѣла. И могъ-бы, да не старался. Мученье съ нимъ, да и только! Ничего мы не разобрали у него, да кажись, и разбирать-то не стоитъ! Судя по кое-какимъ словамъ и строкамъ, что удалось понять въ этомъ мараньи, ничего важнаго тамъ у него на бумажкахъ нѣтъ. Одно — путаница, другое — нелѣпица, третье — капризная претензія, и больше ничего»…

И вотъ, выслушавши обѣ стороны, я говорю: "А знаете, что я скажу вамъ, господа, если только вы согласитесь выслушать меня. Знаете, что мнѣ кажется? Что рукописи Ге, что онъ самъ — это совершенно одно и то-же. Весь Го, отъ головы до ногъ, вся его натура, весь характеръ, вся его дѣятельность, вся его жизнь — это одна сплошная рукопись, писанная худою, спутанною каллиграфіей. На каждомъ шагу — неразборчивыя черты и неразборчивыя фразы, на каждомъ шагу — закорючки, усики и разводы, педописки и переписки, обмапывающія и смущающія глазъ, заводящія въ какіе-то смутные коридоры, откуда, кажется,

какъ будто-бы и выхода нѣтъ. Но пусть глазъ вашъ попривыкнетъ и къ разводамъ, и къ усикамъ, и къ недопискамъ, и къ темнымъ коридорамъ, пусть у васъ только горитъ внутри жажда узнанія, свѣтлое желаніе разобрать и уразумѣть, и скоро каракульки и непонятныя черты передъ вами исчезнутъ, и вы поймете эту сложную натуру, полную совершенствъ, но и недочетовъ, блестящихъ качествъ, но и достойныхъ всякаго сожалѣнія несовершенствъ, всегда полную жара душевнаго, стремленія къ истинѣ и глубокимъ источникамъ жизни.

Но для того, чтобъ судить и понимать, надобно прежде всего знать факты. А фактовъ-то, именно, почти никто у насъ и не знаетъ, всего менѣе тѣ, которые о Ге всего болѣе говорятъ и пишутъ — презирающіе его, или глумящіеся надъ нимъ: ихъ-то именно всего больше среди нынѣшней русской публики. Каково-же это, не знавши дѣла, да судить о немъ? Это уже вовсе никуда не годится. Можно себѣ вообразить, чего надо ожидать отъ такихъ итоговъ, отъ такихъ рѣшеній, отъ такихъ разсказовъ и воспоминаній, гдѣ что ни слово, то выдумка, то незнаніе, гдѣ что ни размышленіе, то карикатурный провалъ. Одни изъ враговъ и непонимателей громко провозглашаютъ, что Ге «былъ заѣденъ средой», другіе, что внѣшнія обстоятельства, эпоха, время, были для него самыя неблагопріятныя, третьи, что во всемъ томъ, что имъ не нравится въ Ге, виновата русская литература, одна русская литература, и никто больше, четвертые, что вредно художнику имѣть «идеи», а надо быть безъ нихъ, пятые, что Ге умышленно не хотѣлъ учиться своему искусству и совершенствовать его, а нарочно оставлялъ его на степени эмбріона и недоноска, шестые съ милою усмѣшкою объявляютъ: "Гё! Да вѣдь это «геній не у дѣлъ», да вѣдь онъ былъ просто чудакъ какой-то, старичокъ, въ родѣ выжившаго изъ ума, подъ вліяніемъ непонятыхъ или непереваренныхъ имъ теорій, седьмые, что Ге любилъ только ораторствовать, себя самого слушать, а дѣла не дѣлать, восьмые, что вообще говоря, Го былъ только неудачникъ, хотя въ началѣ своей жизни и давалъ произведенія, достойныя стать наравнѣ съ самымъ высокимъ, что создано величайшими мастерами. И такъ далѣе, и такъ далѣе.

Какая во всемъ тутъ громадная гора легкомыслія, поверхностности, какая торопливая враждебность, какая неспособность понимать сущность и требованія искусства, какая близорукость при разборѣ человѣческой натуры!

Я не стану, въ настоящую минуту, перебирать и разсматривать каждый изъ этихъ то печальныхъ, то карикатурныхъ обвиненій — ихъ сами собой опровергнутъ тѣ факты, изъ которыхъ будутъ состоять настоящія мои статьи, но съ меня будетъ, пока, довольно, указать на ту изумительную логику, которая присутствуетъ въ одномъ изъ приведенныхъ мною обвиненій — въ послѣднемъ.

«Гё всю жизнь былъ неудачникъ!» Какъ неудачникъ! Да вѣдь по словамъ самихъ порицателей, онъ создалъ (въ началѣ своей художественной жизни) такое произведеніе, которое можетъ стоять рядомъ съ созданіемъ величайшихъ художниковъ міра, свою «Тайную вечерю». А что эти слова значатъ? Они просто-на-просто значатъ: Ге былъ геній. Но вѣдь это какое великое дѣло: быть геніемъ! Это такое неизрѣченное счастье, не то что для самого художника, а для всѣхъ людей, и нынѣшнихъ и будущихъ, это такое громадное счастіе, что что-бы потомъ ни произошло съ художникомъ, онъ можетъ со спокойною совѣстью сказать: «Нынѣ отпущаеши, Господи, раба своего. Я сдѣлалъ то, что надо было. Я далъ людямъ нѣчто великое, и я счастливъ, и бояться мнѣ больше ничего не надо, хоть пускай меня сію секунду хоронятъ».

Неудачникъ! Да такіе-ли бываютъ неудачники? Вотъ неудачники: "музыкантъ Леммъ въ «Дворянскомъ гнѣздѣ» у Тургенева, вотъ печальный «учитель рисованія» у Перова, вотъ учитель самого Ге, съ которымъ мы встрѣтимся ниже, въ 1-й-же главѣ біографіи, — всѣ тѣ люди, которые сгорали желаніемъ что-то сдѣлать, чѣмъ-то быть, и никогда ничего у нихъ не выходило. Но сдѣлать «великое созданіе», стоящее Микель-Анжеловъ и иныхъ, и потомъ считаться «неудачникомъ», что за безобразіе, что за чепуха! Сдѣлать «великое созданіе», это значитъ быть не «неудачникомъ», не «безсильнымъ», а «удачникомъ», громаднымъ «силачомъ», не человѣкомъ, достойнымъ только плача, сожалѣнія, насмѣшекъ и постыднаго подтруниванья («геній не у дѣлъ»), а человѣкомъ, вызывающимъ самыя горячія симпатіи, восторги, аплодисменты.

Это я говорю только съ точки зрѣнія порицателей, мое-же собственное мнѣніе о произведеніяхъ Ге — иное, и я его выскажу ниже.

Со времени смерти Н. Н. Ге (2 іюня 1894), у меня въ рукахъ накопился огромный матеріалъ о немъ. Автобіографическія записки Ге, воспоминанія о немъ ближайшихъ родственниковъ (брата, сына, невѣстки), друзей, товарищей по гимназіи, университету, академіи художествъ, по заграничной жизни, наконецъ но жизни на родинѣ, въ Петербургѣ и Малороссіи, множество писемъ, сообщенныхъ мнѣ со всѣхъ, сторонъ, наконецъ множество печатныхъ статей о Ге, біографическихъ и критическихъ, все это, вмѣстѣ сложенное, даетъ мнѣ возможность сообщить читателямъ такой біографическій и художественный матеріалъ объ усопшемъ пашемъ художникѣ, который уже и теперь можетъ, мнѣ кажется, считаться очень значительнымъ.

Да не посѣтуетъ на меня читатель за то, что я привожу очень многочисленныя, очень длинныя выписки изъ автобіографіи Н. Н. Ге — за годы его дѣтства и юношества, и изъ его писемъ — за годы его зрѣлаго возраста. Этотъ матеріалъ кажется мнѣ всего болѣе важнымъ и интереснымъ, а сверхъ того, наиболѣе необходимымъ и достовѣрнымъ для того «портрета», который мнѣ хочется попробовать нарисовать съ Ге, въ концѣ моихъ статей. Тамъ я надѣюсь представить его обликъ настолько вѣрный и правдивый, насколько это мнѣ доступно, — обликъ не только какъ творящаго наединѣ, въ тиши своей мастерской, художника, но и какъ художника внутри окружавшей это русской вообще и художественной въ особенности среды. Послѣднее всего болѣе касается, конечно, отношеній его къ «Товариществу передвижныхъ выставокъ», гдѣ онъ былъ однажды однимъ изъ главныхъ починателей и организаторовъ, и которому онъ всей душой, всѣмъ сердцемъ былъ преданъ до послѣдняго своего вздоха. По его собственнымъ словамъ, съ которыми мы встрѣтимся дальше, онъ своего дорогого Товарищества никогда «не предавалъ» и «не продавалъ».

I. Дѣтство.

Для періода дѣтства Н. Н. Ге, а потомъ для времени пребыванія его въ гимназіи, университетѣ кіевскомъ и петербургскомъ, у меня былъ подъ руками матеріалъ очень обширный и удовлетворительный. Сюда относятся, болѣе всего, автобіографическія записки самого Ге, сохранившіяся во множествѣ большихъ и малыхъ набросковъ, болѣе или менѣе обдѣланныхъ текстовъ и варіантовъ, и даже иногда — вполнѣ готовыхъ для печати рукописей; далѣе, сюда относятся очень цѣнныя «Воспоминанія о Н. Н. Ге, какъ матеріалъ для его біографіи», статьи Григорія Николасвича Ге, родного брата покойнаго художника (напечатано въ «Артистѣ» 1894); затѣмъ, словесныя сообщенія мнѣ сына Н. Н. Ге, Петра Николаевича Ге; наконецъ, словесныя-же сообщенія мнѣ академика, скульптора Пармена Петровича Забѣллы, товарища Н. Ге по кіевской гимназіи и по Академіи Художествъ.

На основаніи этого матеріала я и составилъ первыя три главы настоящей біографіи, вездѣ отдавая, конечно, первое мѣсто собственноручнымъ автобіографическимъ запискамъ самого Ге.

По фамиліи — Ге французы. Первый изъ иностранцевъ, этого рода, появившійся въ Россіи, былъ Матвѣй Ге, дворянинъ — эмигрантъ, покинувшій Францію въ концѣ прошлаго вѣка, во время большой революціи, и пріютившійся въ Россіи вмѣстѣ со множествомъ другихъ своихъ соотечественниковъ. Онъ поселился въ Москвѣ и завелъ тамъ фабрику. Старшая его дочь, Викторія, вышла замужъ, въ Москвѣ-же, за негоціанта Гильфердинга, дѣда извѣстнаго слависта Ал. Ѳед. Гильфердинга. Сынъ-же его Іосифъ поступилъ въ военную службу, въ орденскій кирасирскій полкъ, стоявшій въ Полтавской губерніи. Онъ остался въ Россіи католикомъ и свѣтскимъ французомъ, и даже всю жизнь плохо говорилъ по-русски, но это нисколько не мѣшало ему плѣнять русскихъ дамъ французскими блестящими салонными качествами и кружить имъ головы. Наконецъ онъ женился на славившейся красотою малороссіянкѣ, дочери полтавскаго помѣщика, Дарьѣ Яковлевнѣ Коростовцевой. Сынъ ихъ Николай былъ, конечно, крещенъ въ русской вѣрѣ и сталъ вполнѣ русскимъ, потому что съ самаго рожденія все дѣтство провелъ въ русскомъ помѣстьѣ. Потомъ его свезли въ Петербургъ и отдали въ Дворянскій Полкъ. Тамъ онъ прошелъ весь курсъ, выпущенъ былъ офицеромъ въ 1814 году, послѣ взятія Парижа прожилъ нѣсколько лѣтъ со своимъ полкомъ во Франціи, и успѣлъ тамъ довольно значительно подвинуть свое самообразованіе впередъ. Воротясь въ Россію, онъ вышелъ въ отставку и посвятилъ себя вполнѣ сельскому хозяйству.

Разсказывая про него и хваля его за многія хорошія качества, твердость духа, настойчивость, умѣнье устраивать свои дѣла, такъ что онъ даже привелъ свое имѣніе въ блестящее положеніе, Григ. Ник. Ге называетъ его «убѣждённымъ вольтеріанцемъ». Это было дѣло возможное: проживши нѣсколько лѣтъ во Франціи, Ник. Осип. Ге легко могъ примкнуть къ вольтеровскимъ идеямъ, бывшимъ тогда еще въ сильномъ ходу во Франціи, но трудно понять, что за «убѣжденный вольтеріанецъ» онъ былъ потомъ у себя на родинѣ, когда, по словамъ того-же Григ. Ник. Ге, его отецъ ничуть «не отрѣшался отъ общей тогдашней закваски, и собственноручно билъ своихъ слугъ и служанокъ за каждую оплошность». Надо полагать, что онъ вполнѣ принадлежалъ къ тому русскому поколѣнію, про которое талантливый гусаръ, Денисъ Давыдовъ восклицалъ!

«А глядишь, нашъ Мирабо

Стараго Гаврилу

За измятое жабо

Хлещетъ въ усъ да въ рыло»…

Николай Николаевичъ Ге.

По счастью, всѣ «блестящія качества» этого рода остались при самомъ «вольтеріанцѣ», и онъ ихъ не передалъ своимъ дѣтямъ. Дѣйствовавшія на нихъ вліянія были совсѣмъ иныя.

Ник. Осип. Ге былъ женатъ два раза. Отъ перваго брака съ дѣвицей Садовской, въ Воронежѣ, у него было три сына: Осипъ, Григорій и Николай. Послѣдній и былъ тотъ Николай Николаевичъ Ге, знаменитый художникъ, который составляетъ предметъ настоящей статьи. Онъ родился въ Воронежѣ, 15 февраля 1831 года, и спустя три мѣсяца, мать его умерла отъ страшной холеры, гулявшей тогда по всей Россіи. Отца не было дома, онъ былъ, по всегдашнему, въ дѣловыхъ разъѣздахъ. Подробности этого времени и всей тогдашней ихъ жизни разсказываетъ самъ Н. Н. Ге, и я ихъ тотчасъ приведу въ подлинныхъ его словахъ, но напередъ обращу здѣсь вниманіе читателя только на то, что дѣтство Ге прошло въ деревнѣ, среди женщинъ, точь въ точь какъ это случилось, за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ, съ Глинкой. Отецъ Ге былъ рѣдко дома, матери его уже не было на свѣтѣ, и попеченіе о мальчикѣ имѣли, какъ и у Глинки, двѣ женщины: бабушка и няня. Можетъ быть, именно отъ этого въ значительной степени характеръ обоихъ, и Глинки и Ге, получилъ тотъ мягкій, деликатный, кроткій, въ значительной части женскій складъ, который такъ рѣзко отличалъ ихъ отъ многихъ современниковъ, подвергавшихся совершенно другимъ вліяніямъ въ дѣтствѣ. Оба, и Глинка и Ге, съ восторгомъ разсказываютъ про свою бабушку и няню (Григ. Ник. называлъ эту послѣднюю Наташей, но самъ Н. Н. Ге нигдѣ, ни на словахъ, ни на письмѣ, никогда во всю жизнь не называлъ ее иначе, какъ просто «няней»). Были у Ге и тетки, одна изъ нихъ, тетка по отцѣ, Александра Осиповна, въ первомъ замужествѣ Матушевичъ, во второмъ — княгиня Друцкая-Соколинская, жила въ началѣ 30-хъ годовъ въ домѣ у своего брата, Ник. Осип. Ге, и Григ. Ник. Ге говоритъ, что всѣ три мальчика (Осипъ, Григорій и Николай) были въ первые свои годы «на рукахъ у тетки Александры Осиповны»; но самъ Ге ни единымъ словомъ нигдѣ ея не упоминаетъ, и ни въ чемъ не замѣтно ни малѣйшаго ея вліянія на судьбу племянника. Мы поэтому нисколько и не будемъ останавливаться на ея личности, но зато обратимъ все наше вниманіе на бабушку, Дарью Яковлевну, къ 30-мъ годамъ обратившуюся изъ блестящей красавицы — въ старую, дряхленькую, слабую характеромъ, добрую и богомольную старушку, — и на няню Наташу, сильно повліявшую на весь душевный складъ Н. Н. Ге.

Старшіе братья Ге вышли совсѣмъ другими людьми, нѣмъ ихъ братъ Николай. У нихъ тоже были выдающіяся способности, но только совсѣмъ другія, нѣмъ у ихъ младшаго брата. Старшій, Осипъ, имѣлъ большія способности и любовь къ математикѣ, и этимъ славился какъ въ кіевской гимназіи, такъ впослѣдствіи и въ петербургскомъ университетѣ. Однако онъ на своемъ вѣку ничего особеннаго не произвелъ, и послѣдніе годы своей жизни прожилъ, безъ всякаго особеннаго дѣла, на хуторѣ у своего брата Николая. Второй братъ, Григорій, былъ еще смолоду красивый, стройный мальчикъ, а потомъ юноша; въ кіевской гимназіи отличался, вмѣстѣ съ братомъ Николаемъ, способностью къ рисованью, котораго не покидалъ также и впослѣдствіи, и въ своемъ кругу (по его собственнымъ словамъ), «успѣлъ стяжать славу какъ рисовалыцикъ военныхъ сценъ и въ особенности какъ карикатуристъ». Онъ не покидаетъ рисованья и теперь, и доказалъ недавно свое умѣнье прекраснымъ видомъ «мастерской Н. Н. Ге», на его хуторѣ, нарисованнымъ нынче лѣтомъ, черезъ нѣсколько дней послѣ смерти этого послѣдняго, и изданнымъ теперь въ «Артистѣ». Въ своемъ 20 лѣтнемъ возрастѣ онъ служилъ въ гродненскихъ гусарахъ; и былъ такой великій мастеръ по части верховой ѣзды, что состоялъ одно время инструкторомъ въ образцовомъ полку, въ Гатчинѣ, и отъ самого императора Николая I получилъ однажды, въ подарокъ, изящный хлыстъ.

Любопытнымъ кажется мнѣ вопросъ: какія національности вошли въ составъ натуры и всего душевнаго и духовнаго склада Ник. Ник. Ге? Безъ сомнѣнія, въ его жилахъ текла кровь не одной національности, а нѣсколькихъ. Нельзя сомнѣваться въ томъ, что тутъ была и кровь французская, и кровь малороссійская, первая, какъ прямое наслѣдіе отъ дѣда Осипа Матвѣевича и отъ прадѣда Матвѣя Ге; кровь малороссійская являлась въ немъ наслѣдіемъ отъ бабушки Дарьи Яковлевны, урожденной Коростовцевой. Но кто была его мать, Садовская? Полька или русская? Григ. Ник. Ге говоритъ — полька. «Ник. Осип. Ге, разсказываетъ онъ въ своихъ „Воспоминаніяхъ“, женился первымъ бракомъ, въ Воронежѣ, на круглой сиротѣ, дочери сосланнаго туда поляка Якова Садовскаго». Но Петръ Николаевичъ Ге, сынъ живописца, и его супруга, Екатерина Ивановна, разсказываютъ мнѣ (и я не могу не считать ихъ разсказъ вполнѣ достовѣрнымъ), что еще при жизни ихъ дяди, Осипа Николаевича Ге, они оба не разъ бывали свидѣтелями горячихъ споровъ и преній Ник. Ник. Ге съ его братомъ Осипомъ: второй утверждалъ, что ихъ мать была родомъ — полька, а Николай Николаевичъ Ге — малороссіянка; они говорятъ, что этотъ послѣдній приводилъ въ пользу своего убѣжденія очень вѣскія доказательства. Я оставлю, покуда, этотъ вопросъ нерѣшеннымъ, но въ концѣ своихъ статей о Н. Н. Ге, послѣ изложенія всѣхъ фактовъ его жизни, попробую разсмотрѣть, какія національности и какія крупные элементы вошли въ составъ его натуры, и художественной и вообще человѣческой. Въ заключеніе этого своего вступленія, скажу еще разъ, что Н. Н. Ге родился въ Воронежѣ, но спустя немного лѣтъ перевезенъ былъ въ Подольскую губернію. Григ. Ник. Ге говоритъ,: «Скоро, послѣ втораго своего брака, Ник. Осип. Ге продалъ свой домъ въ Воронежѣ и переѣхалъ съ семьей въ Кіевъ. Еще годъ спустя онъ купилъ на Подолѣ село, въ Могилевскомъ уѣздѣ, и поселился въ немъ, гдѣ и умеръ».

Такимъ образомъ, при поступленіи своемъ въ кіевскую гимназію, Н. Н. Ге пріѣхалъ туда уже не изъ Воронежа, а изъ Подольска.

«Родился я, говорилъ Н. Н. Гё, въ 1831 году въ большую холеру. Отца не было дома по службѣ, мать умерла отъ холеры, оставивъ меня 3-мѣсячнымъ. Я слышалъ въ дѣтствѣ, и вѣрно этому, что насъ, троихъ дѣтей дворянскихъ, т. е. моихъ братьевъ, 2-хъ и 3-хъ лѣтъ, крѣпостные люди снесли за городъ, къ воспитательницѣ моей матери, которая жила за 7 верстъ въ подгородномъ селѣ и мы такимъ образомъ уцѣлѣли отъ этого страшнаго бича. Они-же дали знать отцу моему и матери его, моей бабушкѣ, которая явилась на нашу выручку, и съ тѣхъ поръ для меня стала матерью.

«Началось мое младенчество. Объ немъ трудно разсказывать, какъ о свѣтѣ утромъ, до восхода солнца, но всякій отлично знаетъ и помнитъ то, что я помню: я какъ будто вижу эти лучшіе годы жизни».

Проносятся передъ его воображеніемъ былыя сцены, старые разговоры съ няней, съ бабушкой. Няня говоритъ: «Бѣдный сирота, нѣтъ у тебя матери!» — «А гдѣ-же она?» — «На небѣ». — «А я увижу ее?» — «Да, когда помрешь, увидишь» — «Какая-же она?» — «Она чистая какъ ангелъ, вся въ бѣломъ…» Потомъ представляется другая сцена, изъ того времени, когда маленькому Колѣ было всего четыре года,

«Присѣла на полъ милая няня, мальчикъ обнялъ няню, смѣется съ няней, увидѣлъ знакомые большіе голубые глаза, цѣлуетъ ихъ, плачетъ. Стало жалко нянѣ и себя, и питомца, — „Ничего, ничего, я такъ“. — „Нѣтъ, разскажи“. Слезы смѣнились просьбой. Няня быстро встаетъ и показываетъ питомцу тѣло все избитое, израненное. Четыре года отъ роду исполнилось дитяти и я не забылъ съ тѣхъ поръ то, что потомъ назвалъ неволей народной. Крѣпкое кольцо ручонокъ обвивало шею няни, когда грозило ей горе. Можетъ быть не разъ своей безпомощностью онъ защищалъ ее…» Разсказанная сцена, такъ сильно врѣзавшаяся въ воображеніе маленькаго мальчика, относилась къ тому, что въ семействѣ Ге, въ 30-хъ годахъ., главнымъ хозяиномъ и владыкой, послѣ отца, Николая Осиповича, былъ отставной солдатъ, Огурцовъ, истинное наслѣдіе аракчеевскихъ временъ: жестокій, злой, безсердечный, муштровавшій всѣхъ, кто могъ отъ него зависѣть, съ тѣмъ самымъ палочнымъ варварствомъ, съ какимъ прежде муштровали его самого въ полку. Онъ былъ нѣчто въ родѣ управителя, дворецкаго, онъ всѣмъ распоряжался, онъ всѣмъ завѣдывалъ, особливо во время частыхъ отлучекъ хозяина, спокойно терпѣвшаго его, сообразно съ тогдашними всеобщими понятіями. Всѣ въ домѣ передъ нимъ трепетали. Особливо онъ ненавидѣлъ молодую, добрую, хорошую няню, быть можетъ всего болѣе за то, что она. пользовалась всѣми симпатіями бабушки и ея внучатъ. Онъ однажды подкараулилъ, какъ ее поцѣловалъ въ саду молодой учитель, Востоковъ (впослѣдствіи на ней женившійся). Огурцовъ варварски за это съ нею расправился, и управы на него за это не могло быть никакой. Бабушка и ея внуки могли только плакать, горько рыдать — и ничего болѣе. Но безобразія Огурцова только усиливали любовь, состраданіе и глубокія сердечныя симпатіи дѣтей къ своей милой нянѣ. Н. Н. Ге восклицаетъ:

«Добрая, милая няня, равной тебѣ не встрѣчалъ я болѣе, а по сердцу, по любви никогда тебя не забуду, учительница правды, учительница жизни! Ты своею чистою кроткой народной любовью осѣнила мое младенчество и завѣщала мнѣ чуткость къ чужому горю».

«Длинная комната, бревенчатыя стѣны. Въ углу много образовъ, восковыхъ недогорѣвшихъ свѣчей. На постели сидитъ милая добрая бабушка въ бархатныхъ сапогахъ и сухого съ длинными пальцами рукою гладитъ по головѣ своего сиротку-внука, — меньшого, а потому и любимаго. И внуку, и бабушкѣ хорошо, мирно, тепло; она только что кончила утреннюю молитву, такъ по крайней мѣрѣ думаетъ внукъ. Вдругъ двери распахнулись и влетаетъ сверстникъ внука, Платошка, и сквозь слезы быстро не то проситъ, не то ждетъ. Бабушка спокойно указываетъ ему своей доброй рукой мѣсто подъ своей постелью, и туда Платоша съ радостью, смѣшанной со страхомъ, ныряетъ. Въ дверяхъ, слѣдомъ за Клатоніей, выростаетъ старикъ съ военной выправкой, твердо, но почтительно спрашиваетъ: «не здѣсь-ли Платоша?» и бабушка милымъ кроткимъ малороссійскимъ выговоромъ говоритъ: «онъ уже не будетъ, не будетъ; ступай, Огурцовъ», и Огурцовъ, сраженный этой добротой, уходитъ, а внукъ все видѣлъ, все понялъ; самъ ни слова, но еще и еще все болѣе любитъ бабушку, и живъ ея образъ въ немъ даже чрезъ 50 лѣтъ.

«Пріѣхалъ отецъ, въ домѣ все засуетилось. Я вижу въ окно потныхъ лошадей съ закрученными хвостами. Ямщикъ въ грязи, хорошо знакомая бричка — бричка Чичикова, я въ ней ѣздилъ на каникулы. Читая впослѣдствіи про настоящую чичиковскую бричку, я зналъ, что тамъ изюмъ, орѣхи и множество сладкихъ вещей. Вытаскиваютъ вещи, въ томъ числѣ Платошку. Его привезли въ мѣшкѣ. Я слышалъ тогда-же, что его мой отецъ купилъ за 25 рублей. Его одѣли одинаково со мной и поставили товарищемъ. Онъ былъ потомъ мнѣ другомъ, товарищемъ, учителемъ, слугой. Все это во мнѣ было перемѣшано, и до сихъ поръ я не могу этого разъединить, несмотря на очень точное раздѣленіе, существующее кругомъ меня.

«Прибѣжала няня и стала разсказывать, какъ въ Алексѣевекомъ монастырѣ поднимали колоколъ и купецъ упалъ съ колокольни и умеръ: весь сталъ синій. До сихъ поръ эти два понятія остались у меня вмѣстѣ: когда, слышу, что кто-нибудь умеръ, мнѣ представляется, что онъ непремѣнно синій, и я удивленъ, находя, что мертвый иногда желтый.

«Сидитъ бабушка, а вокругъ нея много монаховъ, странниковъ. Одинъ, я помню, съ длинными волосами, босой и съ палкой, на которой привѣшено много цвѣтовъ. Множество нищихъ, бѣдныхъ женщинъ и одна, какъ теперь вижу, туго обвязанная чернымъ платкомъ, ласкаетъ меня, и изъ-за платка вынимаетъ сдѣланнаго изъ дерева или волка, или собаку, или лошадь — самое дорогое для меня животное. Когда-же снѣгъ или грязь, монахи сидятъ по стульямъ кругомъ желтой залы, и у каждаго подъ сапогами листъ газетной бумаги, чтобы слѣдъ снѣга или грязи не оставался на полу. И всѣ они послушно поднимаютъ свои ноги, когда Михайло, маленькій человѣчекъ, кладетъ имъ газеты подъ ноги. Они такъ и сидятъ, и кротко бесѣдуютъ съ бабушкой. Одинъ изъ этихъ монаховъ хорошо рисовалъ; онъ написалъ бабушкѣ «Отче нашъ», какъ печатію, и съ первой буквой Ѳ золотомъ, а мнѣ нарисовалъ сѣрую лошадь съ поднятымъ хвостомъ и турецкимъ сѣдломъ, акварелью. Для меня этотъ подарокъ былъ истиннымъ торжествомъ. Я первый разъ видѣлъ хорошо нарисованную лошадь.

«Я началъ рисовать не помню когда; помню только, что нарисовалъ на полу мѣломъ лошадей и архимандрита въ мантіи, что мнѣ ужасно нравилось. Бабушка замѣтила, что лошадей рисовать можно на полу, а архимандрита нельзя; что по полу ходятъ и топчутъ, что грѣшно, и стала мнѣ давать листки бумаги, чтобы я священные предметы рисовалъ на бумагѣ. Это я исполнялъ, и всегда отдавалъ бабушкѣ.

«Еще одно тяжелое воспоминаніе: сижу я съ няней у окна, противъ дома площадь, на ней учатъ солдатъ. Солдаты въ своихъ необычныхъ платьяхъ ходятъ не такъ какъ всѣ, ходятъ правильными квадратами, линіями и вотъ вдругъ выносятъ одного. Что съ нимъ? Его страшно били и потомъ вынесли замертво.

«Какъ любилъ я конюшню, и вмѣстѣ ненавидѣлъ и боялся. Любилъ я Гришку кучера и лошадей. Гришка съ прямыми волосами, съ лицомъ въ веснушкахъ, да и съ руками, покрытыми веснушками, возьметъ бывало меня на руки: чувствую я его твердыя, крѣпкія плечи, обниму его шею, и мы пройдемъ такъ мимо большой черной собаки Дубинки, которая иногда срывалась съ цѣпи и поднимала смятеніе во дворѣ, какъ во время бури: всѣ тогда бросались въ двери, въ калитки, нищіе вмѣстѣ съ нами — все поскорѣе на запоръ. Одинъ Гришка, безстрашный, поймаетъ тогда Дубинку, привяжетъ ее опять на цѣпь, и мы пройдемъ съ нимъ мимо, въ конюшню. Гришка дастъ мнѣ погладить всѣхъ лошадей — ихъ большую добрую, умную морду съ прекрасными глазами, съ волнистой гривой, а иногда и посадитъ меня на караковую: и сидишь на ней съ трепетомъ сердечнымъ, отъ радости и страха. Но это мѣсто радости — было тоже и мѣстомъ горя, ужасныхъ воплей — когда Огурцовъ наказываетъ.

II. Гимназія.

«Мы жили въ деревнѣ. Осенью 1840 года, изъ деревни Подольской губерніи, мои старшіе два брата отправлялись въ Кіевъ, въ гимназію. Меня, какъ младшаго (всего 10-ти лѣтъ), пожалѣли и оставили дома до Новаго года. Мнѣ было завидно смотрѣть на братьевъ, которые уѣзжали, и тоскливо было оставаться дома безъ товарищей, да еще осенью и зимой, когда приходилось сидѣть дома — гулять не пускали. Наконецъ настала зима, и къ новому году отецъ мой собрался ѣхать въ Кіевъ. Меня стали снаряжать въ дорогу, сшили мнѣ шубу изъ заячьяго мѣха, мѣхъ былъ зашитъ коленкоромъ, такъ какъ заяцъ лѣзетъ. Собрались въ дорогу, закутали меня, мачиха положила мнѣ краюшку хлѣба за пазуху; по обычаю, посидѣли, поплакали, простились, посадили меня въ кибитку, отецъ тоже сѣлъ, и поѣхали, ѣхали мы не долго, дня три, не больше. Дорога была хорошая, ѣхали скоро, — должно быть, на почтовыхъ. Пріѣхали въ Кіевъ.

«Кіевъ былъ не тотъ, какъ теперь. Онъ была, главнымъ образомъ на Печерскѣ, — Московская и Никольская улицы были главныя улицы, — въ Липкахъ, какъ и теперь, затѣмъ на Подолѣ и на Старомъ Кіевѣ, который кончался у Золотыхъ воротъ, гдѣ и былъ валъ, защищающій городъ. Остальное — были пустыри и провалья, носившіе разныя названія. На одномъ изъ пустырей строился университетъ и мѣсто это называлось «Новое строеніе». Остановились мы въ извѣстной тогда «Зеленой гостиницѣ», изъ оконъ которой виденъ былъ плацъ для военныхъ упражненій.

«Отецъ мой бралъ моихъ братьевъ въ отпускъ, ходили мы всѣ трое по улицамъ, заходили каждый день въ кондитерскую Беккерса, на Московской улицѣ. Разумѣется, время свободы и гулянья пролетѣло быстро. Отецъ свелъ меня въ 1-ю гимназію, въ Линкахъ, гдѣ теперь духовное училище. Директоръ А. Г. Петровъ задалъ мнѣ задачу: раздѣлить простое число на 9, — я не могъ. Петровъ посовѣтовалъ отцу отдать меня въ частный пансіонъ на эти полгода: тамъ мнѣ будетъ легче и тамъ меня приготовятъ. Отецъ согласился и отдалъ меня въ пансіонъ Гедуана, гдѣ я и пробылъ до лѣта.

«Помню живо то свое ощущеніе, когда я, простившись съ отцомъ, остался одинъ, въ первый разъ среди незнакомыхъ мнѣ людей, въ чужомъ домѣ. Мнѣ было жутко, сиротливо, но не страшно, скорѣе любопытно.

„Кончилось мое дѣтство“, такъ обыкновенно всѣ говорятъ. Мнѣ кажется — это не такъ. Мое дѣтство продолжалось, и продолжалось еще долго. Все то, что составляло незыблемый, внутренній міръ, что меня руководило до сихъ поръ въ жизни — оставалось тѣмъ-же неизмѣняемымъ, незыблемымъ. Измѣнилась внѣшняя обстановка, измѣнились люди, окружавшіе меня. Няни не было, слуги, друзья — остались дома. Бабушка хотя жила далеко, даже и послѣ пансіона, когда я былъ уже въ гимназіи, по ко мнѣ все-таки приходили богомолки въ черныхъ платкахъ и приносили отъ бабушки скрынку, обшитую желѣзомъ и наполненную подарками бабушки: тетрадки въ видѣ сердца съ молитвами, очищенные орѣхи и пастилу, собственноручно приготовленную бабушкой, и опять я этимъ добрымъ богомолкамъ отдавалъ Пустую скрынку, и опять ее получалъ, пока бабушка не умерла».

«Гедуанъ, небольшого роста французъ, съ рыжими короткими бакенбардами и добрымъ лицомъ, ласково обнялъ меня и повелъ къ себѣ, въ свою семью, къ женѣ и дѣткамъ, двумъ дѣвочкамъ-близнецамъ. Тутъ я остался до вечера, а затѣмъ вошелъ въ число учениковъ, которыхъ было немного, человѣкъ 15, и которые жили вмѣстѣ съ семействомъ Гедуана. Я скоро освоился, подружился и съ товарищами, и съ дѣвочками, въ особенности съ той, которая хотѣла рисовать, а у меня были краски. Онѣ были до того похожи между собой, что прежде чѣмъ назвать, я смотрѣлъ на родимое пятнышко на вискѣ — тогда я зналъ, что говорю съ ней, а не съ другой…

«Я какъ-то захворалъ. M-me Гедуанъ взяла меня къ себѣ ночевать. Рано утромъ я проснулся. Маленькая комната, ихъ спальня, вся залита солнцемъ. Дверь растворена прямо въ садикъ, и m-r Гедуанъ, въ одномъ жилетѣ, возится въ садикѣ. Канарейки поютъ во весь голосъ. Комната, обстановка, дверь въ садъ, Гедуанъ въ бѣломъ жилетѣ, съ черными руками въ землѣ, канарейки, щ-ше Гедуанъ, большая, добрая француженка съ орлинымъ носомъ, съ большими очками — все мнѣ показалось необычайно, не такъ, какъ у насъ дома. Когда я былъ впослѣдствіи въ Парижѣ, я опять встрѣчалъ эту картину, и всегда она мнѣ напоминала и Кіевъ, и дѣтство.

«Весна въ Кіевѣ. Тепло. Оживленіе природы кіевской, богатой всѣми сторонами. Одинъ Днѣпръ чего стоитъ! Начались наши прогулки. Благодаря одному изъ товарищей, Анненкову, отецъ котораго занимался раскопками древностей и строилъ Десятинную церковь на мѣстѣ древней, мы ходили на эти работы. Я въ первый разъ услыхалъ, что есть на свѣтѣ древность. Каждый разъ я узнавалъ что-нибудь новое. Я долго испытывалъ это новое для меня впечатлѣніе остатковъ прежней жизни. Позже я понялъ, что успѣхъ И, И. Костомарова въ Кіевѣ, независимо отъ его дарованія, усиливался отъ присутствія остатковъ, древней жизни, которые, связанные съ современной обстановкой, невольно звали искать такихъ-же остатковъ древняго человѣка среди живущихъ теперь. Это самое я позже не только чувствовалъ, но понималъ и въ Римѣ, читая римскую исторію для своихъ художественныхъ цѣлей. Это-же чувство впослѣдствіи вызывало у меня живой образъ Петра Великаго въ Петербургѣ.

«И вотъ, эта возможная, свѣтлая, умная, просвѣщеппая жизнь была смущена, огорчена человѣкомъ жестокимъ, ненавистникомъ дѣтей, нашимъ единственнымъ надзирателемъ. Это былъ опять тотъ-же Огурцовъ. Онъ изобрѣталъ способы улучшить наказанія. Онъ ставилъ на колѣни съ двумя толстыми книгами въ рукахъ, поднятыхъ кверху. Каждый ученикъ долженъ былъ имѣть вырѣзанную изъ бумаги форму гитары, для подкладыванія подъ колѣни, такъ что наказанные должны были вкладывать платки въ панталоны. Онъ билъ квадратной линейкой по головѣ, и одинъ разъ разломалъ ее на чьей-то головѣ. Онъ рвалъ уши, — завитокъ уха отдѣлялся трещиной, которая покрывалась постояннымъ струпомъ. За каждую ошибку онъ давалъ щелчокъ въ ухо. О сѣченіяхъ я уже не говорю. Удивительная вещь — отецъ мой выносилъ наказаніе, которое называлось субботки, т. е. сѣченіе всѣхъ въ субботу, виноватыхъ — за вину, а невинныхъ, чтобъ они не портились. Это было въ началѣ столѣтія, въ то время никто не возмущался такими наказаніями и этотъ педагогъ, вѣроятно, до старости оставался имъ, сохраняя свой взглядъ на подобныя наказанія. Въ наше время, одинъ изъ извѣстныхъ литераторовъ, навѣрно не злой человѣкъ, соболѣзновалъ, что нельзя сѣчь, или что мало сѣкутъ, а сто лѣтъ тому назадъ, Екатерина Великая подписала уставъ Академіи Художествъ съ такимъ параграфомъ: "тѣлесныя наказанія во всей Академіи и въ училищѣ запрещаются и надъ нижними служителями, дабы юношество не видѣло ни малаго примѣра суровости; а употреблять къ поправленію оныхъ другія пристойнѣйшія средства; когда-жъ и то не помогаетъ, то отъ Академіи ихъ отрѣшать, а за тяжкія преступленія отсылать въ опредѣленныя по закону мѣста (Уставъ импер. Академіи Художествъ, 10, § 7).

«Настало лѣто. За мной пріѣхали, чтобы везти домой въ деревню. Товарищи прощались со мной, а Галле, учитель рисованія, неожиданно для меня произнесъ рѣчь, обращенную ко мнѣ. Въ этой рѣчи онъ пророчилъ мнѣ славу художника. Я почувствовалъ любовь и благодарность за это благородное обращеніе къ ученику. Оно не могло не блестѣть въ то время, когда оскорбить, уничтожить, принизить — считалъ своимъ долгомъ каждый, за малыми исключеніями. Ненавистникъ учениковъ стоялъ тутъ-же рядомъ.

«Къ августу мѣсяцу этого-же года, дорогой нашъ дядя повезъ насъ въ Кіевъ, меня, чтобы опредѣлить въ гимназію. Мы любили нашего дядю, онъ былъ братъ отца, моложе его десятью годами. Онъ побаивался отца, какъ и мы, а съ нами былъ какъ товарищъ.