Скобелев за Дунаем

Скобелев за Дунаем

Русско-турецкая война 1877—1878 годов была вызвана подъёмом национального самосознания на Балканах. Жестокость, с которой было подавлено Апрельское восстание в Болгарии, вызвала сочувствие к положению христиан Османской империи в Европе и особенно в России. Попытки мирными средствами улучшить положение христиан были сорваны нежеланием турок идти на уступки Европе, и в апреле 1877 года Россия объявила Турции войну.

За Дунаем, за рекой Казаки гуля-а-а-ют И калёною стрелой За реку бросают. Эй, эй, эй гуляй…

Несколько слов о переправе через Дунай

Настал 1877 год, а с ним и турецкая война. Вот и июнь приближается. Войска наши стягиваются к Дунаю. Надвигалось разрешение великой задачи, — переправы через Дунай. Вопрос этот давил каждого из нас, соучастников этой войны, тяжёлым кошмаром. Да и не мудрено! Ведь от неё зависело всё: т. е. быть войне или не быть. Хотя, конечно, одной попыткой мы не ограничились бы, но, во всяком случае, если бы первая переправа не удалась, то нам пришлось бы ещё долго смотреть на турецкий берег как на Луну.

А переправа предстояла нелёгкая. Дунай быстр и широк. Он был ещё на весеннем положении и местами разлился куда широко! Правый берег его, турецкий, страшно обрывист и в несколько десятков сажен высоты. Только разве птицей можно перелететь через него. Лишь изредка, где нибудь желобинкой, или по руслу ручейка, проложившему себе путь к батюшке-Дунаю, можно вскарабкаться на его вершину. Но все такие места, где только возможна высадка, неприятелю конечно хорошо известны и зорко сторожились. Там стояли орудия и сильные отряды войск. Как тут быть? Что предпринять? А между тем, войска подошли. Переправляться надо, во что бы то ни стало! Ведь не ворочаться же назад!

И вот, прибегли к той самой уловке, или иначе сказать к маневру, благодаря которому ещё в 1812 году, Наполеону Бонапарту удалось, хотя и с жалкими остатками своей великой армии, всё-таки проскользнуть через реку Березину и избегнуть постыдного плена.

Вся задача наша в настоящие минуты заключалась в том, чтобы, хотя на самое короткое время, отвлечь внимание неприятеля от истинного места переправы. С этой целью, как раз против Никополя, были начаты примерные приготовления для переправы войск: передвигались войска, подвозились различные грузы, транспорты и т. п. А тем временем, что называется «под шумок» к берегу Дуная, что против Зимницы, в ночь с 14-го на 15-е июня, двинулась наша 14-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта Михаила Ивановича Драгомирова.

В глубокой темноте, с соблюдением величайшей тишины, разместилась 1-я бригада дивизии по небольшим лодкам, называемым понтонами. В один из них сел и сам Драгомиров в сопровождении Великого Князя Николая Николаевича Младшего и генерал-майора Михаила Дмитриевича Скобелева. Точно тени, какие неслышно заскользили утлые судёнышки по поверхности реки. Как подумаешь теперь, насколько шаг этот был смел, и даже можно сказать дерзок. Куда плывут эти люди? Плывут они в неведомую страну сражаться с неприятелем. А вся сила их — бригада пехоты, или самое большее, пять тысяч человек.

Велики ли силы неприятеля, с которыми наши должны столкнуться? А неизвестно, могут попасть, и на целую армию!

Кроме естественных, природных препятствий: широкой, могучей реки, крутых, недоступных берегов, храбрецам нашим предстояла ещё опасность, не смотря на темноту ночи, быть всё-таки своевременно замеченными неприятелем. А тогда, конечно, он выстрелами из орудий постарается пустить понтоны ко дну.

Главная же мысль, которая конечно должна была щемить сердце каждого из сидящих в понтонах, была, конечно, та, что в первые самые минуты, по выходе на берег, помощи ждать было не откуда. Надеяться оставалось только на самого себя. За спиной был Дунай.

Но уже не нами сказано: «Велик Бог земли Русской!» Хотя и заметили нас турки и открыли огонь из орудий, и даже потопили несколько понтонов, но уже было поздно. Неприятель прозевал дорогие минуты. Главные силы наши всё-таки успели пристать к берегу. Тяжелы были эти минуты. Темно, град пуль летит на встречу. Впереди полная неизвестность. Малейшее замешательство — и всё пропало. Но при войсках находился Драгомиров, а помощником ему оказался Скобелев. Присутствие Великого Князя тоже немало ободряло войска. Встреченные градом пуль, в первую минуту после высадки, войска наши на мгновение смутились было, но затем быстро оправились: сомкнулись, стремительно бросились вперёд, и русское «Ура!» далеко огласило турецкий берег. Завязалась сеча, да какая!

Всё это я говорю со слов очевидцев. Сам же я при переправе не был и в бою этом не участвовал, а потому подробностей его описать не могу, а повторю здесь только те мои краткие впечатления, которые я испытал при первом вступлении моём на турецкий берег, дня два спустя после переправы.

«Вот я переправился на пароме в сопровождении моего казака на турецкий берег. С какой жадностью рассматриваю я место первой нашей схватки, схватки не на живот, а на смерть, так как нашим отступления не было. Место это представляло небольшую площадку, опушённую деревьями и кустарником. Кругом во множестве валялись тряпки, фуражки, кепи, изорванные рубахи, штаны, служившие вероятно для первоначальной перевязки ран. Вся местность кругом сильно утоптана и резко отличалась от окружающей.

Растительности здесь почти не существовало. На меня, как новичка, подобное зрелище сильно подействовало.

В воображении моём невольно начал рисоваться в различных формах весь этот отчаянный бой. Слезаю с лошади, наклоняюсь и старательно ищу, не увижу ли где на земле следов крови. Затем еду дальше. Дорога, удаляясь от берега, подымается всё в гору. Отъехал я версты две, вижу, наша 1-я дивизия расположилась по обе стороны дороги в тенистой роще.

С невольным уважением смотрю я на этих молодцов, которым выпала столь трудная и в тоже время завидная доля проложить для всей нашей армии путь через Дунай. Длинными рядами виднеются между столетних дубов и тополей козлы ружей. Солдаты спокойно заняты своим делом: кто идёт с котелком за водой, кто, навив на шомпол тряпочку, прочищает ствол ружья, другие, собравшись в кучу, оживлённо толкуют о чём то. Ни песен, ни веселья не слышно, заметно какое-то одиночество. Потом слышал я от здешних же офицеров, что положение наших на турецком берегу первое время было очень незавидное: силы маленькие, скорой помощи ждать не откуда, а между тем, верных сведений о неприятеле не имелось. Нападения можно было ожидать ежеминутно. Но вскоре подошли войска, и положение наше поправилось. Мир праху храбрецов, погибших в этом славном деле.

Ловча Первое взятие Ловчи

Ещё за шесть недель до взятия Ловчи, город этот был в наших руках, но мы почему то не заблагорассудили удержать его за собой, за то и поплатились не мало.

5-го июля два эскадрона лейб казаков, сотня 30-го Донского полка, моя полусотня владикавказцев (я был тогда сотником Владикавказского полка) при двух орудиях, посланы были главнокомандующим из города Сельви на рекогносцировку Ловчи.

Мы выступили чуть свет. Погода стояла прекрасная, шоссе превосходное, и наше движение с песнями, походило скорей на прогулку, чем на войну.

Командир нашего отряда, лейб казак, плечистый бакенбардист, полковник Жеребков, принял все меры предосторожности от нечаянного нападения. Были высланы разъезды и вперёд и по бокам. От Сельви до Ловчи вёрст тридцать-тридцать пять.

Но вот к нам на встречу, привстав на стременах, скачет казак донец из разъезда. Фуражка набекрень, пика в бушмате так и трясётся, чёрные длинные волосы сильно относились ветром.

— Ваше скородие! — гнусливо кричит он, с сильнейшей тревогой в голосе, и осаживает коня перед командиром отряда, — черкесов и башибузуков там видимо-невидимо, — и он плетью указывает направление.

Казалось, от такого донесения следовало бы немедленно всему отряду броситься вперёд; но командир, очевидно, хорошо изучил своих станичников, и знает, что такое их «видимо-невидимо».

— Штабс-ротмистр Муратов, — раздаётся басистый голос полковника Жеребкова.

Высокий, красивый лейб казак с длинными расчёсанными бакенбардами подскакивает к командиру, берёт под козырёк, выслушивает приказание и лихо несётся к своему эскадрону. Не проходит и двух минут, как меня обгоняет рысью густая колонна казаков. Поджарые гнедые кони сильно горячатся один перед другим. Любо было смотреть со стороны, как вся эта колонна круто сворачивает с пыльного серого шоссе влево, и здесь, на зелёной полянке, ещё покрытой бриллиантовой росой, быстро строится к атаке, сверкая на солнце, как щетиной, красными пиками. Слышится зычное, протяжное: «Ры-сью-ю!», и сотня всадников, развёрнутым фронтом, как один человек, трогается вперёд, сначала шагом, затем рысью, всё шибче, шибче, переходит в карьер и наконец теряется вдали между тёмными, вековыми дубами, вязами и ореховыми деревьями. Только отдалённое замирающее «Ура» доказывало, что, должно быть, наши столкнулись с неприятелем. Спустя минут десять, навстречу нам скачет новый гонец, с донесением, что на правом «хланге» показался новый, «видимо-невидимо» неприятель. Против этой несметной силы посылают меня с полусотней владикавказцев. Несмотря на то, что у моих казаков лошади были, сильно подбившись, так как нам последнюю неделю почти не пришлось слезать с седла, мы живо повернули с шоссе вправо и рассыпались между кустами искать неприятеля. Хотя выстрелы раздавались поминутно, но неприятель был неуловим и всё отступал.

Таким образом, постоянно меняясь, то та, то другая сотня в авангарде, мы быстро подавались вперёд и наконец, около полудня въехали на гору, с которой как на блюдечке, увидели Ловчу. Нас разделяла только быстрая горная речка Осьма.

На мосту нас встречают сплошной массой жители болгары. Как сейчас помню, с каким неподдельным восторгом кричали они: «Да живе царь Александр! Да живе князь Никола!», хватали наши руки, края одежды, и целовали их со слезами на глазах. Вслед затем их священник, в чёрном высоком клобуке, отслужил благодарственный молебен, после чего мы все расположились на площади, или вернее сказать, на старом турецком покинутом кладбище, усеянном древними памятниками, и давай пировать.

Вот уж где можно сказать, было изобилие плодов земных! Вот уж где мы досыта вкушали от первородных из стада! Вина было море разливное. Шум на площади стоял точно на базаре. Болгары со всех сторон облепили наш маленький лагерь. Только и виделись их руки с протянутыми кувшинами с вином. Почти возле каждого казака приютилось на корточках по несколько братушек. Они пристально наблюдали, дабы предупредить малейшее желание своих дорогих гостей.

Целые бараны жареные, на огромных противнях, гуси, куры, котлы с разными похлёбками, груды арбузов, винограду, дынь, и вообще всё, что только город мог дать, всё в изобилии лежало перед нами.

Многие из казаков, как нижние чины, так и начальство, в том числе и я, немедленно же отправляемся осматривать город. Турецкие дома ещё задолго до нашего прибытия были ограблены болгарами и сожжены. Но, не смотря на это, мы всё-таки едем туда. И вот, через некоторое время, из города потянулись мимо нашего лагеря вереницы пеших и конных болгар с вьюками разного добра. Вся эта картина у меня как сейчас перед глазами.

Вон высокий, здоровенный донец со смуглым коричневатым лицом, с подстриженными в кружок русыми волосами, прикорнув у палатки, скинул мундир и старается напялить на свои широкие плечи какую-то пёструю шёлковую кацавейку. Та не лезет и трещит по всем швам. Долго возится с ней казак, наконец, бережно стаскивает и старательно прячет её в подушку от седла. Кругом во множестве валяются красные кумачовые платки, одеяла, перины, подушки и разное тряпьё.

Я прохожу мимо офицерской палатки. Маленький, тщедушный есаул, с подстриженными чёрными усами и орлиным носом, сидит на коврике, и слегка проветривает рукой на мохнатой груди пунцовую канаусовую рубаху, побуревшую от пота. Задумчиво рассматривает он разложенные перед ним турецкие вещи: высокий медный кунган с красивой резьбой, шкатулку деревянную, изящно выложенную перламутром, такие же деревянные женские башмаки в виде колодок, очень высокие, целый женский костюм шёлковый, вышитый золотом, несколько ковриков, огромные связки листового табаку и два длинных кремневых ружья.

— Блоха, куда же мы всё это денем? — слышу знакомый сиплый голос с хохлацким акцентом. Ответа нет, так как Блоха стоя за палаткой на коленях, в одной рубахе, заправленной в чёрные шаровары, весь потный, силился запихать в свои сумы узел с каким-то тряпьём. Против есаула сидит на корточках почтенный болгарин, очень представительный. Непокрытая стриженая голова его серебрится сединой. Серая суконная куртка и такие же шаровары обшиты чёрной тесьмой. За широким желтым кушаком торчит медная папиросочница, тетрадочка папиросной бумаги и затем целый арсенал пистолетов и ножей. Оружие это придавало старику несколько комический вид. Болгарин с сияющим, довольным лицом пояснял капитану (так они звали всех наших офицеров) достоинство каждой вещи.

— А что, как да вдруг турки нападут на вас, что тогда вы будете делать? Хрипло восклицает есаул, искоса взглядывая на собеседника.

— Няма турци! Сичко (все) Балкам бега! Эге, эге, — быстро возражает тот, и рукой указывает на горы.

— Ладно, ладно, Балкан бега, — говорит есаул, причём достаёт лежащую перед ним тонкую шёлковую женскую рубаху с золотыми прошивками и небрежно рассматривает её на свет, дабы убедиться, нет ли дыр, и стоит ли её брать с собой.

— Вот как мы уедем, они вам и пропишут кузькину мать, — с каким-то озлоблением добавляет он, и при этом далеко откидывает в сторону рубаху.

— Ну, братушка, донесе ещё винка! Восклицает есаул более снисходительным тоном.

Братушка быстро поднимается и бежит по направлению к городу. Казак за палаткой услыхал, что дело идёт о вине, догоняет, суёт ему в руку глиняный чёрный кувшин и знаками старается объяснить ему, чтобы он взамен этого принёс другой побольше.

— Голема, голема, — кричит он.

— Чака, чака малко, — в свою очередь восклицает посланный, машет рукой и убегает.

Моя полусотня раскинулась в самом конце площади в тени деревьев. Смотрю, в нескольких шагах от лагеря, стороной, вдоль забора, осторожненько, один за другим пробираются братушки-болгары. Кто верхом на осле, кто на лошадке немного больше осла. Они настолько были навьючены награбленным турецким добром, что от самих всадников, из за всего этого имущества, торчали только головы, да свесившиеся до самой земли красные здоровые ноги.

— Куда это они собрались? Спрашиваю моего расторопного урядника Панчоха, с желтоватым бритым лицом.

Тот в это время с самодовольным видом раскладывал передо мной на лоснящейся чёрной бурке несколько отличнейших турецких ятаганов. Где уж он их раздобыл — положительно не знаю.

— Да они, ваше благородие, теперь выйдут из города, заберутся, куда-нибудь в лес, и будут стоять табором, как цыгане, и дожидаться, чья возьмёт, наши или турки, к тому опять с поклоном и придут. Уж это народ такой, самый неблагодарный.

Проговорив это уверенным тоном, Панчох, сидя на корточках, полой своей выгоревшей от солнца чёрной черкески старательно обтирает роскошную слоновую ручку ятагана, изукрашенную кораллами. Некоторые были с бирюзой.

— «Странное дело, думается мне в эту минуту, за что Панчох недоволен болгарами? Донской есаул тоже только что бранил их. Неужели братушки ещё мало нас угощают? Кажется, можно быть довольным. Или уж это их такая доля?»

В это самое время мимо нас проходит новая толпа болгар. Один маленький ослик, через меру нагруженный всяким скарбом, останавливается под непосильной ношей, вместе с всадником, как раз возле моей палатки, задирает морду кверху, жалобно водит своими длинными ушами и принимается оглашать окрестности диким рёвом. Панчох яростно набрасывается на болгарина, гонит, толкает, и бедное животное наконец валится на землю вместе с всадником при громком хохоте казаков.

— «Го го го! — грохочут они. Вот мы ужо тебя сейчас «ошарим»! Всадник же, действительно, больше всего опасался, как бы казаки не стали осматривать его имущества. Весь потный от страха и усталости, быстро выкарабкивается он из вьюков, перевьючивает их, и уже не влезая на осла, гонит его перед собой длинным дрючком. Тот, облегчившись чуть не на половину, трогается мелкой иноходью и, помахивая жиденьким хвостиком, скрывается за углом каменного забора, к великой радости владельца, что так дёшево отделался.

Начинает темнеть. Жара спадает. Казаки надевают кто бурки, кто мундиры, и точно какие-то тени мелькают по площади между деревьями. Но вот трубач играет зорю. Раздаётся команда на молитву, и на турецком кладбище, в ночной тиши, заунывно разносится «Отче наш»

7-го июля, рано утром, отряд выступил в обратный путь. На защиту Ловчи оставили есаула Антонова с его сотней. Не помню, долго ли властвовал он там, но вот что рассказывал мне впоследствии его, же офицер, хорунжий Гурбанов.

«Остались мы на той же самой площади, где и раньше стояли. Как то утром, только я проснулся, надеваю сапог, вдруг над моей головой что то со страшным шумом прошуршало, ударяет о землю и разрывается. Батюшки мои, думаю, ведь это граната, значит неприятель подошёл. Но не успел я опомниться, как шлёпается другая, за ней третья. Шум, переполох подымается у нас страшный. Лошади с коновязей оборвались и давай носится по площади как шальные. Раздаются крики: „Седлай живо!“ А я, как на беду не могу найти другого сапога, так об одном и вскочил на коня. Забрали мы поскорей свой хабур-чабур, да и тягу в Сельви».

Действительно, вряд ли кому из нас могло прийти в голову, когда мы так мирно угощались на кладбищенской площади, что не пройдёт и двух месяцев, как нам придётся снова брать эту самую Ловчу, но только далеко не при таких мирных условиях. Много сотен наших храбрых воинов лягут костьми в тучных окрестных виноградниках, и ещё того больше, долго будут залечивать свои раны. Да и болгарам достанется за их радушную к нам хлеб-соль.

На шоссе

7-го августа наш небольшой отряд, под начальством свиты Его Величества генерал-майора Михаила Дмитриевича Скобелева расположился на Сельви-Ловченском шоссе, верстах в 12-ти от Ловчи. В состав отряда входили: Казанский пехотный полк, 1-й батальон Шуйского пехотного полка, батарея 9-ти фунтовых орудий, Донская горная батарея, команда сапёр и Кавказская казачья бригада. Эта последняя, под начальством полковника Тутолмина, расположилась отдельно от пехоты, с версту ближе к Сельви.

В то время я состоял ординарцем при Михаиле Дмитриевиче Скобелеве, и жил в маленькой палатке «tente-abri», сейчас же позади генерала. Рядом с палаткой Скобелева стояла палатка начальника штаба отряда, капитана Куропаткина. Весь наш лагерь был расположен в нескольких шагах от шоссе, в чудной тенистой роще. Природа оделила здешнюю местность всеми благами земными: климат прекрасный; воды в изобилии; фруктов разных — дынь, арбузов, винограду, орехов, сколько угодно. Бывало, только скажешь казаку, сейчас же всего этого привезёт. В особенности мы объедались чем-то вроде сливы. Казаки звали этот фрукт «лыча».

Вечереет. Сквозь тенистые вершины деревьев солнце склоняется к закату. Жара спадает. В лагере начинается оживление. Фигуры солдат в белых рубахах, подпоясанных чёрными ремешками, мелькают между деревьями всё чаще и чаще. Весёлый говор и смех раздаются всё сильнее. Очевидно, после дневной жары, с наступлением вечерней прохлады, всё оживает. Генерал наш не оставляет петербургских привычек — обедает поздно. Вон денщик его Круковский в нескольких шагах от моей палатки накрывает обедать на чистом воздухе. Тут же вертится и помогает накрывать низенький, безобразный киргизенок, по имени Нурбай, в своём национальном костюме: коротенькой пёстрой куртке и рыжих кожаных шароварах. На груди его красовались два солдатских Георгия. Его генерал привёз с собой из Туркестана, где он сопровождал его во всех походах. Нурбая этого, или как его звали, Нурбайко, генерал любил, привык к нему и баловал сильно. Нурбайко был у него здесь за конюха, следил за лошадьми, и в то же время потешал генерала своими рассказами, вопросами, а главное своим комическим видом.

— Пожалуйте кушать! Кричит мне Круковский довольно бесцеремонно. Направляюсь к столу. Одновременно показывается из своей палатки Скобелев в белом кителе с Георгием на шее, а за ним Куропаткин.

— Нурбайко! Обезьяна! Образина! Ха, ха, ха! Слегка картавя, кричит и весело хохочет Михаил Дмитриевич, при виде своего верного стремянного, который с преуморительной рожей стоял за его табуреткой. Генерал ёжится своим худощавым туловищем, потирает руки и в то же время не может утерпеть, чтобы не щипнуть за ухо Нурбайко. Тот очень доволен таким покровительственным обращением начальства, и чуть не до ушей осклабляет своё бронзовое загорелое лицо.

Начальник штаба отряда, капитан Куропаткин, составляет в это время совершенную противоположность со Скобелевым. Как Скобелев импульсивен и жив, так Куропаткин спокоен и сосредоточен.

Садимся обедать. Посторонних — никого. Генерал что-то оживлённо рассказывает. В это время мне приходит на мысль похвастать своим новым приобретением. Достаю из кошелька большую турецкую золотую монету в пять лир, или на наши деньги, пять полуимпериалов, подаю её генералу и говорю:

— Ваше превосходительство, видали вы такие монеты?

— Славная монета, где вы достали такую? С интересом восклицает он.

— Казак мне продал.

— Сколько дали?

— Пять полуимпериалов, ваше превосходительство.

— Славная, славная монета, — продолжает восклицать генерал, и вертит её в своих длинных, худощавых пальцах.

— Нурбайко, возьми её себе, — смеясь, кричит мой генерал, обращается к киргизёнку и отдаёт ему.

Тот в восторге скалит свои белые зубы и поспешно прячет золото в карман шаровар. Скобелев хохочет, Куропаткин хмурится и многозначительно посматривает на меня. Взгляд его мне ясно говорил: «Что, похвастал голубчик! Ну, вот на себя и пеняй, в другой раз умнее будешь!»

Я не стал отнимать монету у Нурбайки. Скобелева же не решился беспокоить — так и пропали мои денежки.

А какая хорошая была монета, красивая, просто прелесть! До сих пор жаль её.

Жили мы, помню, на этом шоссе превесело. У меня остались о здешнем пребывании самые лучшие воспоминания. Днём обыкновенно приезжал в наш пехотный лагерь кто ни будь из моих товарищей казаков. В казачьей бригаде, кроме Кубанского и Владикавказского полков, был ещё Осетинский дивизион, что составляло в общем двенадцать сотен. Сила не маленькая! Скобелев очень любил Кавказскую бригаду, и считал этот род кавалерии самым лучшим. И действительно, впоследствии, я сам лично убедился в справедливости его мнения. Позже, когда казачьи сотни наши, бодрые и сильные, были уже в Балканах, мне попадались на глаза гусары, уланы, и другая регулярная кавалерия, совершенно в ином виде: шнуры, галуны, на венгерках и мундирах оборвались; тяжёлых мундштуков у лошадей и помину нет; красивых пик тоже стало не видать; много людей шло пешком; лошади обезножены, спины побиты. Суровая действительность сразу сказала недостатки нашего снаряжения и обмундирования в регулярной кавалерии. Ленчики у седел оказались очень тяжёлыми, не практичными, и легко сбивали спины лошадей. Что касается моего мнения, то я ничего не знаю удобнее хорошего кавказского седла. За два года похода я ни разу не сбил спины моей лошади, хотя приходилось делать по триста и даже по четыреста вёрст в неделю. Положим, это зависело и от ухода за лошадью. Главное внимание следует обращать на седловку. Один старый опытный осетин, приятель мой, учил меня в особенности обращать внимание на потник. Прежде чем наложить его на спину лошади, необходимо провести по нему голой рукой, чтобы убедиться, нет ли на нём какой либо, хотя малейшей песчинки или затверделости. Вот от неё-то в большинстве случаев и сбиваются спины. За переход в двадцать-тридцать вёрст, от такой, по-видимому, безделицы, шерсть на лошади стирается, затем образуется рана, которая при непрерывной езде всё будет увеличиваться, а затем, как говорится, её и шапкой не закроешь.

Но вернёмся к рассказу. По вечерам Скобелев частенько ездил кататься и заезжал к казакам. Он в особенности любил моего командира — полковника Левиса. За Скобелевым, конечно, следовал и я. Удивительно приятно, бывало, подъезжать к нашему казацкому лагерю. Песенники, собравшись в кружки около палаток сотенных командиров, звонко заливаются — поют. Зурна резко и монотонно гудит; тулумбасы грохочут; кое где в разных направлениях слышится громкое «Ура! Ура! Ура!» То пьют за чьё либо здоровье. Но вот мы подъезжаем ближе и ближе. Шум и песни смолкают. Всё офицерство бежит встретить генерала. Я подъезжаю к своему приятелю, полковому адьютанту Ляпину.

Вон другой приятель мой, 70-тилетний старик осетин Абессалов, со Станиславом на шее, с которым он не расстаётся даже ночью, и бережно заворачивает его на шее в носовой платок перед сном. Умильно кивает мне головой и кричит своим гортанным наречием:

— Послюсяй! Послюсяй! Сотник! Сотник! Куда едышь? Что вцера не приезжаль? А какой шишлык билль!.. — другими словами это значило, сегодня шашлыка не будет.

Казаки живут так спокойно, так беззаботно, что со стороны трудно и поверить, что в каких либо 12-ти верстах от лагеря находился неприятель. Вон влево от меня в одной сотне поднимается какое-то оживление. Это лошадей повели купать. Казаки, в одних выгоревших от солнца синих бешметах, без оружия, вскакивают на неоседланных лошадей и, держа в заводу повода от 4-х до 5-ти лошадей, рысью направляются к речке.

Никогда и нигде, помню, я так не смеялся, как здесь, когда мне в первый раз пришлось посмотреть, как то вечером, на казацкую игру в «дергача». Заключается эта игра в следующем: выбирается ровная площадка, и на ней посредине крепко вбивается низенький колышек. К нему привязывается верёвка. Одним концом ей обвязывают около поясницы казака, с таким расчётом, чтобы он находился саженях в 5-ти от кола. Другим концом обвязывают другого казака, и так чтобы он находился на совершенно одинаковом расстоянии от кола. Обоим им туго завязывают платками глаза, чтобы они решительно ничего не могли видеть. Затем первому дают в руки две палочки. Одна из них с зазубринами, другая имеет вид скребка. Играющий должен слегка проводить палочкой по зазубринам, через что получается звук, похожий на кряканье коростеля, или дергача, откуда и произошло откуда и произошло название этой игры. На эту игру собиралась смотреть положительно вся бригада, и старый и молодой, и здоровый и больной. Да и действительно, было чего и посмотреть.

Вот «дергач», широкоплечий здоровый казачина, с красивой рыжеватой бородкой, заткнув за ременный пояс полы черкески, чтобы не мешали, принимается исполнять свою роль, видимо не впервые. Он совсем низко припадает к земле, скребёт палочку о палочку, настораживает уши, чутко прислушивается, то в одну, то в другую сторону, затем быстро приподымается, и, не слышно ступая мягкими чевяками, направляется по натянутой верёвке совершенно не подозревая, как раз на встречу своему врагу. Тот же, между тем, вооружённый внушительной плетью, в свою очередь, тоже старательно прислушивается к малейшему шороху. Вот он затаил дыхание и с поднятой над головой плетью, сильно натянув туловищем верёвку, значит, на одном радиусе с противником, крадётся навстречу своей жертве. Оба они неслышно, тихонечко, в полной неизвестности, сходятся друг с другом ближе, ближе … Сейчас столкнутся. Вся публика как бы замирает от ожидания. Терпение её переполнено. И вдруг, в самую критическую минуту, когда оставалось только нанести удар «дергачу», казак с плетью круто поворачивается. Ему чудится, что жертва его за спиной. Он бросается в ту сторону, и начинает яростно размахивать плетью направо и налево.

Ха! — Ха! — Ха! Разражается публика гомерическим смехом. Тутолмин, Левис, все офицеры, случалось и сам Скобелев, хватаются за бока от смеха, смотря как бородатый детина вприпрыжку улепётывает от плети. Но главный-то в эту минуту комизм заключается в том, что «дергач», заслышав конечно шум, бросался назад, и совершенно не подозревая, сталкивался лбом со своим противником. А тот уже, не жалея плети, осыпал его ударами. Так потешались казаки, можно сказать, под самым носом неприятеля.

Частенько бывало, что и после зари начальство разрешало казакам петь песни. Так случилось и на этот раз. Я возвращаюсь обратно в лагерь один одинёшенек. Луна ярко освещает казачий лагерь. Верхи белых палаток кажутся зеленоватыми. Длинные ряды лошадей на коновязях темнеют чёрными полосами. Изредка раздаётся ржание коней, да оклики часовых.

«Вдруг попадали в траву,

Обоих не видно!

Долетает до моих ушей любимая шутливая казачья песенка.

Только слышно: ой, ой, ой!

Как тебе не стыдно!»

Ветер как раз в мою сторону, и я даже разбираю столь приятное для меня наигрывание зурны.

Я уже больше половины дороги отъехал, скоро и пехотный лагерь покажется, а до ушей моих всё ещё долетают по ветру отрывчатые возгласы песенников:

«Не хочу я утра ждать,

Утром ты обманешь»

Но не всё время мы проводили здесь весело, бывали и грустные минуты. Надо сказать, что с самого нашего прибытия сюда на шоссе, канонада с Шипкинских высот удивительно отчётливо доносилась до нас, не смотря на то, что до Шипки считалось около 60-ти вёрст. Вершины Балкан, случалось, так ясно очерчивались, что я невольно искал глазами в бинокль расположение войск и, конечно, напрасно. Разве с такого расстояния можно, что-либо разобрать? Как раз в эти дни Сулейман-паша вёл на Шипку свои отчаянные атаки на наши войска. Сведения до нас доходили самые грустные. Скобелев, что называется, рвал и метал помочь своими войсками, и всё напрасно. Наконец, он не вытерпел и послал меня к генералу Драгомирову узнать, в каком положении наши дела там, и не может ли он помочь ему? Я, как уже писал раньше, встретил на пути в Габрово солдат, везших известие в главную квартиру о том, что Драгомиров ранен, а затем увидал и самого Михаила Ивановича в Габровском монастыре. Тяжёлые тогда были минуты для каждого из нас. С часу на час мы ждали известия, что Шипка будет взята турками. Но Бог помиловал, и мы её отстояли.

Раз еду я за Скобелевым. Мы направляемся по обыкновению, прогуляться к Ловче. Только что проехали наш лагерь, генерал обращается ко мне и говорит:

— Пожалуйста, объезжайте лагерь кругом. Накидайте мне кроки местности и сделайте лесные засеки, и заграждения на случай наступления на нас турок.

В эти минуты я искренно пожалел, что так небрежно относился к съёмкам во время пребывания моего в Николаевском кавалерийском училище. Вспомнились мне тогда: Петергоф, товарищи, трактир, хорошенькая трактирщица, за которой мы ухаживали безуспешно, биллиардная игра, и много чего другого, только не съёмки. А как бы пригодились теперь эти знания. Но жалеть и раскаиваться было поздно. Нужно было дело делать. Кроки то я кое-как ещё набросал, а вот засеки да заграждения как делать? Но за этим разъяснением я обратился к капитану Куропаткину, и он как всегда, выручил меня из беды. При этом я так переусердствовал, что в одном месте, свалив громадные деревья, совершенно загородил своим же солдатам проход за водой. А турки между тем, так и не напали на нас.

20-го августа весь наш отряд двигался вдоль шоссе, по направлению к Ловче. Михаил Дмитриевич, помню, в сопровождении начальника штаба отряда и ординарцев, объезжает войска, и по обыкновению, слегка картавя, кричит им торжественным голосом:

— Поздравляю вас братцы, с победой! Генерал Зотов разбил турок под Пелишатом! Это было для нас первым радостным известием после долгих неудач под Плевной.

Накануне боя

21-е августа. Солнышко только что закатилось. На юге ночь наступает быстро. На шоссе, против нашего лагеря, необычайное оживление: глухой беспрерывный стук артиллерийских колёс о жёсткую почву сливается в один общий гул и с непривычки неприятно режет ухо. Длинные, неясные очертания лошадей, четвериков и шестериков, а за ними и самих орудий, тянутся одной бесконечной вереницей. Ещё не совсем потухшие отблески закатившегося солнца чуть окрашивают на горизонте вершины деревьев, палаток и даже остроконечные уши лошадей и уродливые козырьки кепок ездовых артиллеристов. Поминутно раздаются сердитые крики: «Остановись! Дай дорогу! Чего всю дорогу заняли, проходу нет!» Лошади останавливаются, дышло передка порывисто вздымается кверху, и подобно шлагбауму даёт знать, что пройти можно. Задержанная пехота, сбившаяся было в кучу, стремительно перебегает дорогу, слегка постукивая приклад о приклад и лязгая штыками, зацепившимися друг о дружку. Снова раздаются крики на лошадей, и прерванная было линия орудий, снова смыкается.

В воздухе слышится запах гари от разложенных костров, и сырой, едкий от кукурузы. Ею засеяны были по близости целые поля. Блестящие жучки кругом так и летают. Орудийные колёса всё стучат и стучат по шоссе. Пехота всё также сердито переругивается с прислугой. Подхожу к соседней палатке. Полотно приподнято. На складном не крашеном столике горит свечка. Вокруг палатки, на сырой траве, лежат на животах писаря от разных частей войск. Кто в шинели в рукава, кто в накидку, кто просто в одной рубахе, подпоясанной ремешком.

С зажжёнными огарками в руках старательно пишут они на листках бумаги диспозиции завтрашнего боя (на 22-е августа). Диктовал им небольшого роста, худощавый, с чёрной бородкой, капитан генерального штаба Куропаткин.

— Какой батальон? — шепчет возле меня один рыжий писарь, обтирает со лба пот и слегка толкает в бок товарища.

— 3-й, тоже шёпотом отвечает тот, быстро переворачивает лист, макает перо в пузырёк с чернилами, и молча, валяет дальше.

— Я бу-ду находиться в на-ча-ле боя на левом фланге вверенной мне колонны, при Казанском полку. При мне будут находиться для поручений сотники: Верещагин, Гайтов, Гутиев и поручик Лиссовский — глухо, с расстановкой, раздаётся в ночной тиши знакомый мне сдержанный голос Куропаткина. Диктовался уже конец диспозиции генерала Скобелева