Научный обзор (Челпанов) — ДО

НАУЧНЫЙ ОБЗОРЪ.

Общіе результаты психометрическихъ изслѣдованій лейпцигской психологической лабораторіи и ихъ значеніе для психологіи.

Опытъ приложенія числа къ анализу душевныхъ явленій относится къ началу текущаго столѣтія; въ наиболѣе полномъ видѣ эту попытку мы встрѣчаемъ въ трудахъ Herbart’а (1776—1841), положившаго начала такъ называваемой математической психологіи. Въ наше время эта психологія совершенно утратила свое значеніе, потому что она построена на рядѣ метафизическихъ гипотезъ. Чисто-научная постановка вопроса объ измѣреніи душевныхъ, явленій принадлежитъ голландскимъ физіологамъ Дондерсу и Іаагеру (въ 1860 гг.), которые нашли себѣ послѣдователей среди германскихъ физіологовъ. Но вполнѣ систематическое изслѣдованіе психологическихъ проблемъ съ этой точки зрѣнія началось съ того времени, какъ проф. Вундтъ 8 лѣтъ тому назадъ основалъ при Лейпцигскомъ университетѣ «психологическую лабораторію». Около Вундта группируются молодые ученые, которые работали подъ его руководствомъ. Труды ихъ помѣщаются въ спеціальномъ органѣ этой лабораторіи — Philosophische Studien.

Авторъ пользовался слѣдующими сочиненіями:

1) Wundt: «Physiologische Psychol.», 2 и 3 (послѣди, издан.).

2) Ribot: «Psychologie Allemande». De la durée des actes psychol.

3) Cattel: "Psychological Laboratory of Leipzig, Mind, January 1888 г. Статьи изъ Philosophische Studien:,

1) Moldenhauer: «Üeber die Einfache React.» Phil. St. I. 606.2) Perger: «Üeber einfache Reaction». III. 81.

3) Kraepelin: «Heber die Einwirkung der Medic.» I, 417, 573.

4) Friedrich: «Die Zeitl. Verhältnisse der Wille». I, S. 32.

5) Fischer: «Ueber die Apperceptionsdauer», I, S. 527.

6) Mertel. II, S. 73.

7) Trautschold: «Ueber die Association der Vorst». I. 213.

8) Kollert: «Zeitsinn». I. 78.

9) Estel: «Zeitversuchen». II. 37.

10) Glass: «Neue Versuch über Zeitsinn». II. 546.

11) Wolf: «Tongedächtniss». III. 534.

12) Dietz: «Umfang des Bewusstseins».

13) N. Lange: «Ueber die active Aufmerksamkeit etc.»

14) Ludwig Lange: «Neue Exsp. ueb. d. Vorgang der einfachen Reaction». IV. 479.

15) Ficher: «Ueber die Unterscheidung der Schollstark». I. 530.

I. Методы психологіи.

Еще въ двадцатыхъ годахъ текущаго столѣтія Гегель сдѣлалъ слѣдующее знаменательное замѣчаніе относительно успѣховъ психологіи: «самое лучшее, что мы имѣемъ въ психологіи вплоть до новѣйшихъ временъ, это то, что мы получили отъ Аристотеля». Правда, въ то время гербартовская психологія еще не успѣла положить начала Психологіи, какъ отрасли естественныхъ наукъ (Psychologie als Naturwissenschaft); Гегелю не были также извѣстны уже довольно значительные въ то время успѣхи шотландской и англійской эмпирической психологіи.

Чѣмъ же обусловливается то обстоятельство, что другія отрасли знанія, которыя также нашли себѣ мѣсто въ системѣ Аристотеля, сдѣлали значительные успѣхи, между тѣмъ какъ психологія «не сдѣлала и шага впередъ», какъ выразился объ ея успѣхахъ и Кантъ. Не могъ же Гегель сказать, напримѣръ, что лучшая физика, это та, которая дошла къ намъ отъ Аристотеля. Эта послѣдняя со времени Бэкона, Галилея, Ньютона и Декарта претерпѣла такія измѣненія, что узнать въ ней зачатки Аристотелевской фнеики не представляется никакой возможности. Причина этого несомнѣнно лежитъ въ томъ, что методы, которыми пользовались психологія и физическія науки, были совершенно различны. Между тѣмъ какъ приблизительно со времени Бэкона и Ньютона физическія, науки успѣли совершенно освободиться отъ всякихъ метафизическихъ предположеній, выдѣлиться изъ ряда чисто-философскихъ дисциплинъ и разрабатываться помощью индуктивныхъ пріемовъ, психологія оставалась излюбленною дочерью метафизики, которая никакъ не хотѣла выпустить ее изъ своихъ объятій и налагала на нее обязанность въ своей жизни пользоваться привычками своей матери.

Какіе же методы могутъ быть примѣнимы въ психологіи и какіе изъ нихъ съ наибольшею цѣлесообразностью? Или, выражаясь опредѣленнѣе: можетъ ли психологія по примѣру физическихъ наукъ разрабатываться путемъ индуктивнаго метода, или нѣтъ? Могутъ ли въ этомъ смыслѣ психическія явленія быть поставлены на ряду съ физическими?

Для рѣшенія этого вопроса предварительно необходимо вновь поднять докучливый вопросъ о такъ называемомъ самонаблюденіи (внутреннемъ зрѣніи, внутреннемъ чувствѣ, субъективномъ изслѣдованіи и пр., и пр.); въ разрѣшеніи этой задачи кроется, по моему мнѣнію, разрѣшеніе вопроса о методѣ. Отъ разсмотрѣнія природы самонаблюденія зависитъ отвѣтъ на вопросъ, можетъ ли психологія быть эмпирической и даже экспериментальной; можетъ ли, слѣдовательно, она пользоваться методомъ наблюдательнымъ, индуктивнымъ, вмѣсто умозрительнаго, дедуктивною, исходящаго отъ нѣкоторыхъ метафизическихъ гипотезъ о сущности, простотѣ души и т. д.?

Отецъ психологіи, Аристотель, въ началѣ своего трактата о душѣ (De anima, I, 403 и 27), гдѣ онъ разсуждаетъ о различіи физическихъ и психологическихъ знаній, о необходимой связи психологическихъ и физическихъ явленій, говоритъ: «Если бы предложить вопросъ о томъ, что такое гнѣвъ, то мы несомнѣнно получили бы различныя опредѣленія отъ физіолога и психолога. Психологъ сказалъ бы, что это есть стремленіе къ отмщенію или что-нибудь въ этомъ родѣ, физіологъ сказалъ бы, что это есть кипѣніе крови возлѣ сердца». Въ этихъ строкахъ, какъ мнѣ кажется, такъ давно уже съ полною ясностью была выражена коренная противуположность между характеромъ физическихъ и психологическихъ знаній. Несмотря на то, что въ новой философіи характеръ и противуположность физическихъ и психологическихъ знаній такъ ясно были очерчены Декартомъ и позднѣйшими философами, это различіе для многихъ еще не ясно и среди психологовъ, особенно новѣйшихъ, вызываетъ ужасную путаницу понятій. Въ особенности это стало замѣтнымъ съ того времени, какъ психологія, признанная «естественною наукой», стала пользоваться въ своихъ построеніяхъ данными физическихъ наукъ; тогда матеріалистическая школа философовъ стала утверждать, что физіологія и психологія одно и то же, тогда же спиритуалисты стали ожесточенно нападать на такъ называемыхъ психологовъ объективистовъ. Въ свою очередь нѣкоторые изъ особенно крайнихъ психологовъ опытной школы стали нападать съ неменьшимъ ожесточеніемъ на признававшихъ «самонаблюденіе», упрекая ихъ въ томъ, что они пользуются источникомъ столь сомнительной достовѣрности. Эта хаотическая смѣсь понятій продолжается и до нашихъ дней, не взирая на попытку наиболѣе трезвыхъ психологовъ эмпирической школы (я разумѣю Спенсера, Бэна, Вундта, Милля, Рибо, Тэна и проч.) доказать, что эти точки зрѣнія могутъ быть примирены, что существуетъ правильный выходъ изъ этой борьбы противуположныхъ понятій.

Теорія внутренняго наблюденія находится въ тѣсной связи съ тѣмъ, что въ философіи издавна принято называть «внутреннимъ чувствомъ».

Еще у Аристотеля мы встрѣчаемъ ясное указаніе на «внутреннее чувство», хотя онъ совершенно отказывается опредѣлить ближе природу его. Наиболѣе полное изслѣдованіе его мы встрѣчаемъ у Декарта; по его мнѣнію, внѣшнія чувства даютъ только тѣлесные образы вещей въ мозгу, которые воспринимаются душою, это и есть внутреннее чувство. Въ этомъ мы имѣемъ какой-то антропоморфизмъ, который просто на просто въ человѣка сажаетъ человѣка; по этому ученію, тѣлесные образы вещей въ мозгу протяженны, но ихъ воспріятіе душою (perceptio) есть актъ «мышленія» въ широкомъ смыслѣ, т.-е. непротяженный актъ непротяженнаго существа. Эта теорія подверглась потомъ нѣкоторымъ измѣненіямъ у Лейбница, Вольфа и Локка, но смыслъ ея въ существенныхъ чертахъ остался. По этой теоріи, «объектъ представленій, который и есть собственно то, что наполняетъ наше сознаніе, произвольно и безсмысленно отрывается отъ самаго акта представленія» (Ланіе: «Ист. мат.», т. II.). Внутреннее чувство, ставшее источникомъ «непосредственнаго познанія», по выраженію Ланге, сдѣлалось «сборнымъ мѣстомъ метафизическаго произвола». Это самое пресловутое внутреннее чувство, помощью котораго въ метафизикѣ создались чудеса, не замедлило водвориться и въ психологіи подъ видомъ внутренняго опыта, самопознанія и т. д. и сыграло роль, аналогичную ея роли въ метафизикѣ, гдѣ она съ такою рѣзкостью была осуждена Шопенгауеромъ (см. Льюиса: «Изуч. псих.», 82).

Вотъ это-то таинственное внутреннее чувство вызвало сильную реакцію въ противуположную сторону. Когда матеріалистическая философія и физіологическія науки въ началѣ нынѣшняго столѣтія сдѣлали огромныя завоеванія въ области изученія центральной нервной системы, функцій органовъ чувствъ, отношенія чувственныхъ данныхъ къ высшимъ ступенямъ умственной дѣятельности; когда сенсуализмъ сталъ находить блистательное оправданіе своихъ теорій въ трудахъ Флуранса, Мажанди и друг., — европейская мысль бросилась для разрѣшенія самыхъ трудныхъ проблемъ психической жизни на физіологію и анатомію. Въ страстномъ упоеніи отъ успѣховъ физіологія и дружественно къ ней расположенная матеріалистическая философія старались помощью только скальпеля и микроскопа прочитать на нервахъ таинственные законы психической жизни. Съ этого момента значеніе внутренняго чувства отодвигается, его роль замѣняется внѣшними чувствами до безсмысленнаго исключенія всякаго внутренняго чувства. Положительная философія пошла вслѣдъ за физіологіей и матеріализмомъ. Контъ, одержимый болѣзненнымъ страхомъ къ метафизикѣ, рѣшительно отказался отъ признанія внутренняго опыта, какъ средства изученія психологическихъ явленій (см. Comte: «Philos, posit.», т. III, p. 540, ed. 1869). Не менѣе рѣзко эту же идею выразилъ Маудсли, по мнѣнію котораго «люди, думающіе освѣтить весь строй умственной дѣятельности свѣтомъ собственнаго созданія, похожи на людей, которые захотѣли бы освѣтить вселенную ночникомъ» (Физ. и пат. души, стр. 25). И въ русской литературѣ авторъ Рефлексовъ головнаго мозга, исходя изъ того положенія, что для каждаго даже самаго сложнаго психическаго акта непремѣнно существуетъ физіологическій коррелатъ, на вопросъ, кому разрабатывать психологію, отвѣтилъ: «Физіологу»; вмѣстѣ съ этимъ, отрицая существованіе спеціальнаго орудія для изслѣдованія психическихъ явленій, онъ давалъ преобладающее мѣсто объективному изслѣдованію почти до рѣшительнаго исключенія субъективною метода, по крайней мѣрѣ, теоретически (см. Сѣченовъ: «Кому и какъ разрабатывать психологію», стр. 145, 148, 150 и 73).

Чтобы видѣть, насколько правы сторонники того и другаго направленія въ психологіи, разсмотримъ поближе природу внутренняго и внѣшняго наблюденія.

Положимъ, предо мной находится красный кружокъ; я его воспринимаю. Психологи всѣхъ школъ признаютъ, что красный цвѣтъ кружка производитъ раздраженіе ретинной оболочки глаза; раздраженіе это передается помощью nervus opticus въ центры головнаго мозга (сначала въ подчиненные, — затѣмъ въ главные). Называли эти послѣдніе, т.-е. сознательные центры, по примѣру Вундта, апперцептивными центрами. Предположимъ теперь, что спустя нѣкоторое время при отсутствіи краснаго кружка у меня имѣется представленіе его; это значитъ, что возбужденіе апперцептивныхъ центровъ происходитъ совершенно самостоятельно: мы имѣемъ воспроизведенный образъ (Errinerungsbild). До сихъ поръ мы можемъ сказать, не подвергаясь опасности сдѣлать какія-нибудь излишнія метафизическія предположенія, что здѣсь мы имѣемъ дѣло съ процессомъ, который, съ одной стороны, есть возбужденіе центровъ, съ другой стороны — сознаніе и ничего больше. По сдѣлаемъ дальнѣйшее предположеніе: положимъ, что спустя нѣкоторое время на мои зрительные нервы начинаетъ дѣйствовать другой подобный же кружокъ; если бы мнѣ предложили вопросъ, что я могу сказать объ этомъ кружкѣ, то я отвѣтилъ бы, что этотъ кружокъ похожъ на предъидущій. Если бы меня спросили, какъ я это знаю, то въ обыденной жизни мы обыкновенно отвѣчаемъ: «я сравнилъ оба эти впечатлѣнія и нашелъ, что они тождественны». Такой отвѣтъ погрѣшаетъ въ философскомъ отношеніи. Въ самомъ дѣлѣ, что мы подразумѣваемъ подъ этимъ «я», которое «сравниваетъ», есть ли оно что-нибудь лежащее внѣ двухъ данныхъ сравниваемыхъ представленій, или оно совпадаетъ съ ними? Картезіанецъ отвѣтилъ бы просто: это есть духъ, который сравниваетъ и который лежитъ внѣ сравниваемыхъ представленій. Психологи нашего времени въ этомъ случаѣ употребляютъ выраженіе «сознаніе сравниваетъ» и т. д., очевидно, олицетворяя сознаніе и придавая ему значеніе декартовскаго духа. По въ существѣ дѣла здѣсь огромная разница. Въ психологіи не принимается существованіе какого-нибудь особеннаго агента, когда говорится, что сознаніе сравниваетъ два представленія; здѣсь нѣтъ чего-нибудь лежащаго внѣ сравниваемыхъ представленій. Я не могу коснуться въ высшей степени сложной психологической проблемы о томъ, какъ совершается сознательный процессъ «сравненія», но долженъ ограничиться замѣчаніемъ, что въ указанномъ процессѣ мы имѣемъ, съ одной стороны, только возбужденіе апперцептивныхъ и перцептивныхъ центровъ, съ другой стороны — сознательный процессъ отождествленія ихъ. Отдавая дань традиціи, неизбѣжной въ нашей рѣчи, мы сохранимъ выраженіе: сознаніе сравниваетъ и т. д., безъ боязни, однако, быть причисленными къ картезіанцамъ.

Если наше сознаніе сравниваетъ два впечатлѣнія, то оно необходима сравниваетъ ихъ воспроизведенные образы. Положимъ, я слышу выстрѣлъ пушки, затѣмъ трескъ электрической искры. Меня спрашиваютъ, какой звукъ сильнѣе? Я утверждаю, что звукъ выстрѣла пушки, — я высказываю, несомнѣнно, результаты объективнаго наблюденія; но что во мнѣ происходитъ? Изъ слуховыхъ центровъ переносится въ апперцептивные центры сначала болѣе сильное звуковое возбужденіе, затѣмъ болѣе слабое; мое сознаніе «сравниваетъ»; но что оно сравниваетъ? — ничто иное, какъ воспроизведенные образы этихъ звуковъ. Такимъ образомъ, можно утверждать, что такъ называемое объективное наблюденіе есть результатъ операцій нашего сознанія надъ образами воспоминанія.

Теперь посмотримъ на другую сторону дѣла. Положимъ, что психологъ, хочетъ опредѣлить, какое ощущеніе болѣе пріятно — ощущеніе голубаго или зеленаго цвѣта; несомнѣнно, въ одномъ и другомъ случаѣ мы имѣемъ дѣло съ явленіями чисто субъективнаго свойства, главный характерный признакъ которыхъ, это — недоступность наблюденію другаго. Что же психологъ дѣлаетъ для этой цѣли, которая состоитъ въ томъ, чтобы опредѣлить отношенія между субъективными состояніями? Онъ, говорятъ, обращается внутрь самого себя и наблюдаетъ, что тамъ происходитъ. Этою громкою фразой многіе настолько запугиваются, что склонны въ этомъ наблюденіи видѣть нѣчто абсолютно-отличное отъ объективнаго наблюденія. А, между тѣмъ, въ дѣйствительности происходитъ то, что сознаніе и въ этомъ случаѣ сравниваетъ воспроизведенные образы и больше ничего. Изъ этихъ примѣровъ, кажется, ясно, что провести границу между внутреннимъ и внѣшнимъ опытомъ едва ли возможно. Различіе того и другаго зависитъ только отъ точки зрѣнія. "То самое явленіе, — говоритъ Рилъ (Теорія науки и метафизики, стр. 28), — напримѣръ, ощущеніе нагнета, которое мы зовемъ физическимъ или механическимъ, когда разсматриваемъ измѣримую для насъ сторону его, слыветъ душевнымъ или психическимъ, если наблюденіе наше обратится къ прямо ощущаемой и чувствуемой сторонѣ этого гнета.

Но какъ же, говорятъ иногда, вѣдь, въ процессѣ самонаблюденія мы имѣемъ «сознаніе сознанія»? Съ перваго взгляда такой процессъ напоминаетъ собою невозможную механическую задачу поднять себя на стулѣ, на которомъ сидишь. Поэтому утверждаютъ: или что такой процессъ невозможенъ, или что онъ возможенъ только при посредствѣ необыкновенныхъ агентовъ. Между тѣмъ, если бы мы, не обманываясь словами, попробовали анализировать это понятіе, то нашли бы, что и въ этомъ послѣднемъ случаѣ наше сознаніе имѣетъ дѣло только лишь съ воспроизведенными образами. Мы будемъ вводиться въ заблужденіе словами до тѣхъ поръ, пока не разсмотримъ физіологически коррелятѣ. Въ самомъ дѣлѣ, если сознаніе данныхъ объективнаго міра локализуется въ апперцептивныхъ центрахъ, то для «сознанія сознанія» нужно было бы предположить существованіе еще какихъ-нибудь центровъ, а для такого предположенія мы не уполномочены никакими данными. Какъ я указалъ, самое сознаніе объективнаго міра тоже составляетъ чрезвычайно «ложную проблему, но какъ въ томъ, такъ и въ этомъ случаѣ мы не можемъ допустить никакихъ агентовъ внѣ данныхъ представленій безъ того, чтобы не войти въ опасную сферу метафизическихъ предположеній.

Такимъ образомъ, мнѣ кажется, можно было бы сказать, что между воспріятіемъ объективныхъ данныхъ и воспріятіемъ субъективныхъ данныхъ нѣтъ никакой существенной разницы, потому что какъ въ томъ, такъ и въ другомъ случаѣ происходитъ оперированіе надъ воспроизведенными данными, съ тою, впрочемъ, разницей, что внѣшній опытъ всегда относится къ внѣшнему міру, между тѣмъ какъ въ интроспекціи (самонаблюденіи) эта связь -съ внѣшнимъ міромъ отсутствуетъ (Sully: „Illusionen“, S. 180).

Пойдемъ дальше и разсмотримъ, какіе пункты различія существуютъ между внутреннимъ и внѣшнимъ воспріятіемъ.

Всякую умственную дѣятельность въ ея отношеніи къ внѣшнимъ объектамъ можно расположить по степени активности и вниманія, которыя въ ней обнаруживаются. Во-первыхъ, если мы воспринимаемъ какое-нибудь впечатлѣніе, причемъ мы не обнаруживаемъ никакого стремленія къ тому, чтобы оно продолжалось, то такую умственную дѣятельность мы можемъ назвать просто воспріятіемъ. Во-вторыхъ, если мы стараемся, чтобы впечатлѣніе повторилось, т.-е. если мы стараемся вновь вызвать это впечатлѣніе, причемъ не стремимся вліять на самые объекты, производящіе впечатлѣніе, то мы имѣемъ наблюденіе. Въ-третьихъ, если мы произвольно намѣняемъ самые объекты, дѣйствующіе на насъ, то мы имѣемъ экспериментъ, опытъ.

Первый случай воспріятія рѣдко можетъ имѣть научное значеніе; это послѣднее приписывается обыкновенно наблюденію и опыту.

По мнѣнію Брентано, Конта (Phil, pos., t. III, p. 590), нужно дѣлать различіе между innere Wahrnehmung и innere Beobachtung, для внутреннихъ явленій можетъ быть воспріятіе, но не можетъ быть наблюденій. „Никогда нельзя устремить вниманіе непосредственно на психическіе процессы, а, слѣдовательно, ихъ нельзя и наблюдать, а можно только воспринимать“. „Никогда не можетъ быть наблюдаемъ тотъ предметъ, — говоритъ также Вундтъ (Philos. Stud. 4 В., 2 H. 294), — который въ моментъ наблюденія уже болѣе не существуетъ (ср. Maudsley). Внутреннее воспріятіе само по себѣ не можетъ сдѣлаться наблюденіемъ, такъ какъ мы подъ этимъ послѣднимъ разумѣемъ планообразное направленіе вниманія на явленія“ (Logik стр. 482). Это замѣчаніе Вундта нужно понимать слѣдующимъ образомъ: задача пауки — опредѣлить причинную зависимость или вообще послѣдовательность явленій; въ природѣ мы обыкновенно встрѣчаемъ цѣлый комплексъ предшествующихъ явленій и такой же комплексъ послѣдующихъ; нужно опредѣлить, какое послѣдующее соотвѣтствуетъ извѣстному предъидущему. Обыкновенно люди науки на основаніи какихъ нибудь данныхъ составляютъ извѣстную гипотезу объ отношеніи такого-то предъидущаго къ такому-то послѣдующему; въ самомъ явленіи ученый мысленно выдѣляетъ одно и другое и, такимъ образомъ, старается провѣритъ свое предположеніе или вообще опредѣлить указанное отношеніе; слѣдовательно, вниманіе наблюдателя направляется на данную пару явленій. Спрашивается, какъ это возможно въ интроспекціи, гдѣ мы никогда не имѣемъ дѣла съ самими явленіями, а всегда только лишь съ воспроизведенными образами, которые являются простыми отпечатками явленій?

Въ интроспекціи мы всегда имѣемъ дѣло съ воспроизведенными состояніями сознанія; притомъ, совершенно въ такомъ порядкѣ, въ какомъ отъ имѣли мѣсто раньше; измѣнить этотъ порядокъ существованія и послѣдовательности мы не имѣемъ никакой возможности.

Далѣе, интроспекція имѣетъ еще другія неудобства сравнительно съ внѣшнимъ наблюденіемъ. Такъ какъ она имѣетъ дѣло только лишь съ воспроизведенными образами, только лишь съ воспроизведеніемъ раньше совершавшихся внутреннихъ процессовъ, то она должна нести всѣ неудобства, связанныя съ воспроизведеніемъ. Въ этомъ послѣднемъ одни элементы выступаютъ яснѣе, другіе темнѣе, чѣмъ они были въ первоначальномъ воспріятіи; отдѣльные элементы никогда не могутъ быть воспроизведены въ такомъ видѣ, какъ они были въ первоначальномъ воспріятіи; и въ этомъ-то» заключается разница между простымъ воспріятіемъ и наблюденіемъ, такъ, какъ это послѣднее постоянно старается повторить впечатлѣніе.

Такимъ образомъ, внутреннее воспріятіе само по себѣ, во-первыхъ, не можетъ пользоваться наблюденіемъ и, во-вторыхъ, избѣгать тѣхъ ошибокъ, которыя неизбѣжно связаны съ репродукціей представленій.

Таково мнѣніе нѣкоторыхъ эмпириковъ-психологовъ относительно интроспекціи и его недостаточной пригодности для научныхъ цѣлей. Однако, несмотря на то, что интроспекція влечетъ за собою нѣкоторыя неудобства, она, все-таки, признается фундаментомъ всей психологіи.

Очень часто упрекаютъ психологовъ такъ называемой объективной школы, въ томъ, что они не признаютъ интроспективнаго метода; но это совершенно несправедливо. Психологи эмпир. школы признаютъ, что изученіе психическаго міра человѣка можетъ совершиться двумя путями: посредствомъ, интроспекціи и посредствомъ объективнаго наблюденія; но они не сомнѣваются въ томъ, что интроспекціи принадлежитъ важнѣйшая роль, потому что каждый объективный фактъ мы выражаемъ въ терминахъ тѣхъ данныхъ, которыя мы почерпнули изъ интроспекціи. «Безъ помощи самонаблюденія всѣ факты внѣшняго наблюденія будутъ также безсодержательны, какъ слова на печатномъ листѣ для глаза, не умѣющаго истолковать смыслъ ихъ внѣшнихъ знаковъ» (Льюисъ: «Изуч. псих.», стр. 90). Такъ, наприм., при изученіи низшихъ животныхъ мы узнаемъ о ихъ душевныхъ состояніяхъ по внѣшнимъ, объективнымъ обнаруженіямъ, сравнивая ихъ съ нашими. Бенъ (Les sens et l’intelligence) замѣчаетъ: «Пока мы говоримъ о нервахъ и фибрахъ, мы совсѣмъ не говоримъ о томъ, что обыкновенно называется психическою жизнью, — это только объективный методъ изслѣдованія физіологическихъ процессовъ». Милль (въ Логикѣ, кн. VI, гл. IV) требуетъ строгаго разграниченія психологіи отъ физіологіи и находитъ незаконнымъ умышленное отрицаніе психологическаго анализа и построеній теорій духа единственно на физіологическихъ данныхъ; онъ требуетъ синтеза обоихъ методовъ, а принятіе одного только онъ считаетъ большимъ промахомъ для успѣховъ индуктивной науки.

Спенсеръ также требуетъ синтеза обоихъ методовъ и отвергаетъ возможность и достаточность одного изъ нихъ. Самъ онъ примѣняетъ субъективный методъ для анализа и объективный для синтеза, но, по его собственному признанію, субъективному методу принадлежитъ первенство, такъ какъ безъ него неизвѣстно, о чемъ идетъ рѣчь. Ланге говоритъ (Ист. мат., II, стр. 329): «что касается психологіи, какъ естественной науки, то этимъ прекраснымъ названіемъ до такой степени злоупотребляли, что легко можно подвергнуться опасности выбросить ребенка вмѣстѣ съ водою изъ ванны».

Во II томѣ Логики Вундтъ приводитъ въ числѣ недостатковъ интроспективнаго метода невозможность наблюденія и часто неясность въ воспроизведеніи состояній сознанія; но эти недостатки устраняются, по его мнѣнію, при соединеніи съ вспомогательными средствами, которыя заключаются, во-первыхъ, въ психо-физическихъ экспериментахъ; во-вторыхъ, въ сравнительно-психологическихъ изслѣдованіяхъ и, наконецъ, въ-третьихъ, историко-психологическихъ данныхъ.

Такимъ образомъ, психологи эмпирической школы не отрицаютъ интроспекціи, они признаютъ ее за фундаментъ психологіи; но сама по себѣ, по ихъ мнѣнію, она недостаточна, она должна быть дополнена объективнымъ наблюденіемъ и, притомъ, въ его высшей формѣ, именно въ формѣ эксперимента.

Въ продолженіе двухъ послѣднихъ столѣтій методъ самонаблюденія, — говоритъ Рибо (Psych. Allem.) — показалъ свою силу: мы ему обязаны хорошими описаніями, превосходными анализами, но его нива сжата.

Въ самомъ дѣлѣ, если признать, что роль интроспекціи (въ ея обычномъ смыслѣ) сыграна, что она уже теперь самостоятельно существовать не можетъ, что она нуждается въ опорѣ, такъ какъ сама по себѣ она безсильна создать что-нибудь прочное, то чѣмъ, спрашивается, нужно дополнить эту основу психологіи? Чтобы отвѣтить на этотъ вопросъ, нужно отвѣтить предварительно на другой, именно: въ чемъ заключается задача научной психологіи?

Я уже указалъ на то, что главною причиной застоя психологіи была метафизика, которая навязывала ей свои пріемы изслѣдованія. Для того, чтобы психологія могла прогрессировать, она должна пользоваться пріемами физическихъ наукъ, она должна быть индуктивной и отвергнуть дедукціи изъ чисто-метафизическихъ гипотезъ о сущности души и проч. «Психологія, — говоритъ Höffding (Psych. im Umriss. 1887, S. 7), — есть ученіе о томъ, что мыслитъ, чувствуетъ и желаетъ, въ противуположность физикѣ, какъ ученію о томъ, что движется въ пространствѣ и наполняетъ пространство. Психологъ такъ же мало обязанъ начать съ объясненія того, что такое душа, какъ мало физика принуждена начать съ объясненія того, что такое матерія». Въ самомъ дѣлѣ, «что сказали бы мы о естествоиспытателѣ, который началъ бы съ уясненія сущности природы и который лишь тогда считалъ бы свои изслѣдованія цѣлесообразными, когда бы онъ напередъ точно уяснилъ себѣ, что такое природа? Куда бы дѣвались блистательныя открытія Эрстеда, Фарадея, Плюккера, если бы они сначала метафизически изслѣдовали понятіе магнетизма и лишь потомъ начали бы свои естественно-научныя изслѣдованія?» (Ланге: «Ист. мат.», II, 333).

Поэтому хотя психологія, какъ обыкновенно принято опредѣлять ее, и есть наука о душѣ, но мы можемъ приняться за изученіе ея «безъ души», т.-е. безъ метафизическихъ предположеній о сущности, непротяженности ея, и можемъ въ этомъ держаться примѣра изслѣдователей въ области физическихъ знаній.

Задача послѣднихъ заключается въ опредѣленіи сосуществованія и послѣдовательности явленій (Милль: «Лог.», кн. IV, гл. IV). Между состояніями духа существуетъ однообразіе послѣдовательностей, которыя могутъ быть опредѣлены помощью опыта и наблюденія. Поэтому и задача психологіи можетъ быть параллельна задачѣ физическихъ знаній; она можетъ имѣть цѣлью опредѣлить сосуществованіе и послѣдовательность явленій.

Всѣ физическія знанія своимъ успѣхомъ обязаны, по всеобщему признанію, опыту, эксперименту. Спрашивается, можетъ ли экспериментъ быть примѣняемъ для изученія причинной связи психическихъ явленій?

«Въ каждомъ случаѣ, который подлежитъ нашему наблюденію, — говоритъ Милль (Лог., кн. III, гл. VII, § 2), — существуетъ множество явленій предшествующихъ и послѣдующихъ. Если бы ихъ можно было отдѣлить только въ мысли, или если бы ихъ нельзя было встрѣтить отдѣльно другъ отъ друга, то для насъ было бы невозможно различить дѣйствительные законы или указать извѣстному слѣдствію его причину. Для того, чтобы это сдѣлать, мы должны быть въ состояніи встрѣтить отдѣльно или наблюдать нѣкоторые изъ антецедентовъ, что изъ нихъ вытекаютъ, и нѣкоторыя изъ слѣдствій, что имъ предшествуютъ. Мы должны, однимъ словомъ, послѣдовать правилу Бэкона — измѣнять объекты. Для того, чтобы варьировать объекты, мы можемъ прибѣгнуть или къ наблюденію или къ опыту: мы можемъ или найти въ природѣ такой случай, который соотвѣтствуетъ нашимъ цѣлямъ, или при помощи искусственнаго распредѣленія объектовъ сдѣлать подобное». Если мы примемъ это миллевское опредѣленіе эксперимента, то какъ мы будемъ въ состояніи дѣлать такія перестановки въ сферѣ душевныхъ явленій, чтобы можно было опредѣлить ихъ причинную взаимозависимость?

Такого рода оперированіе, возможное въ сферѣ объектовъ физическаго міра, кажется совершенною невозможностью въ сферѣ психическихъ явленій, которыя мы можемъ наблюдать, слѣдуя только ихъ естественному теченію, не имѣя средствъ варьировать ихъ порядокъ сообразно нашимъ цѣлямъ; но это только повидимому. Такъ называемая экспериментальная психологія нашла выходъ изъ этой трудности и съумѣла въ этомъ отношеніи уравнять психологію съ физическими науками.

Чтобы яснѣе выразить различіе двухъ путей, которыми шла старая и новая психологія, мы можемъ прибѣгнуть къ теоріи экспериментальныхъ методовъ, обязанной Дж. Ст. Миллю. Старая психологія, какъ методъ изслѣдованія, принимала методъ согласія и методъ различія. Новая психологія примѣняетъ также эти два метода, но присоединяетъ также и третій, именно методъ сопутствующихъ измѣненій. Этотъ послѣдній методъ для психологическихъ экспериментовъ оказывается необходимымъ по той причинѣ, что мы не въ состояніи прямо вліять измѣняющимъ образомъ на теченіе явленій сознанія, но можемъ измѣнять только лишь внѣшнія физическія условія, подъ вліяніемъ которыхъ находится наше сознаніе.

Эта трудность въ психической сферѣ соотвѣтствуетъ такой же трудности въ аналогичной сферѣ физическихъ явленій. Какъ извѣстно, методъ согласія и различія заключается въ томъ, что мы искусственно изолируемъ или предполагаемую причину, чтобы опредѣлить слѣдствіе, или предполагаемое слѣдствіе, чтобы опредѣлить причину. Но есть классъ законовъ, который невозможно опредѣлить при помощи методовъ согласія и различія; это именно законы тѣхъ постоянныхъ причинъ и тѣхъ неразрушимыхъ агентовъ, исключить и изолировать которыхъ нѣтъ никакой возможности. Такъ, наприм., физика не можетъ для изученія теплоты извлекать или вводить ее въ тѣло; она для этого дѣйствуетъ не прямымъ путемъ; она увеличиваетъ теплоту или уменьшаетъ ее; заставляетъ ее измѣняться и изучаетъ эти измѣненія въ ихъ видимыхъ и ощутимыхъ эффектахъ. Точно также и въ сферѣ психическихъ явленій невозможно уничтожить и снова возстановить извѣстную форму умственной дѣятельности, чтобы изучить природу ея и послѣдовательность явленій; но за то есть возможность заставить ее измѣняться посредствомъ ея физическаго сопутствующаго. Психическія измѣненія изучаются не прямымъ путемъ, но посредствомъ измѣненій физическихъ явленій, которыя въ данномъ случаѣ изучаются прямо (см. объ этомъ Ланге: «Ист. мат.», II, 348; Льюисъ: «Изуч. психол.», 101. Volkmann, 44, Ribot, Wundt).

Такимъ образомъ, ясно, что такъ какъ психическій организмъ принадлежитъ къ числу явленій, непосредственное измѣненіе которыхъ для насъ немыслимо, но которыя могутъ подвергаться извѣстной модификаціи при измѣненіи внѣшнихъ сопутствующихъ явленій, подлежащихъ точнымъ измѣреніямъ то мы имѣемъ, слѣдовательно, возможность измѣренія психическихъ явленій. Этимъ самымъ экспериментальной психологіи открывается возможность, оставляя поверхностное наблюденіе (удѣлъ прежней психологіи), перейти къ точному измѣренію психическихъ явленій.

Прежде чѣмъ перейти къ спеціальному разсмотрѣнію приложенія числа къ явленіямъ сознанія, позволю себѣ резюмировать словами Вундта цѣль и объемъ экспериментальной психологіи (Phil. St., В. I): «Задача экспериментальной психологіи заключается въ томъ, чтобы содержаніе сознанія разложить на его составные элементы, изучить эти элементы въ ихъ качественныхъ и количественныхъ свойствахъ и точнымъ образомъ опредѣлить отношеніе сосуществованія и послѣдовательности. Эта задача идетъ вполнѣ параллельно той, которой слѣдуетъ физика въ изученіи внѣшнихъ явленій. Физика также разлагаетъ естественныя явленія на ихъ составныя части, опредѣляетъ свойства послѣднихъ и ихъ временныя отношенія. Факты, составляющіе предметъ экспериментальной психологіи, должны быть описываемы съ возможно большею точностью; тѣмъ самымъ, что экспериментальная психологія стремится быть точной, она отличается отъ обыкновенной психологіи, оперирующей съ такъ называемымъ самонаблюденіемъ.

„Послѣдней, въ сферѣ внѣшняго опыта, противуполагается не какой-нибудь особый родъ физики, но просто обыкновенное воспріятіе внѣшнихъ явленій, какъ это возможно для нашихъ органовъ чувствъ безъ количественныхъ опредѣленій или какихъ-либо другихъ вспомогательныхъ пріемовъ. Очевидно, что это обыкновенное воспріятіе чувствъ съ такимъ же правомъ можетъ заявить претензію быть наукой, какъ и обыкновенная психологія; даже можно сказать, что оно отличается большею точностью, чѣмъ эта послѣдняя, такъ какъ существенное требованіе хорошаго Наблюденія есть, конечно, независимость наблюдаемыхъ объектовъ отъ случайныхъ свойствъ; само собою разумѣется, что въ этомъ отношеніи внѣшніе объекты болѣе независимы отъ наблюдателя, чѣмъ факты собственнаго сознанія“.

Давно уже выражалась мысль, что приложимость математики къ извѣстной наукѣ считается признакомъ ея совершенства, такъ какъ это даетъ возможность съ наибольшею точностью опредѣлять взаимозависимость явленій данной области. Всѣ физическія науки совершенствуются по мѣрѣ того, какъ приложеніе числа становится все шире и шире.

Возможно ли, спрашивается, приложеніе числа къ анализу явленій внутренней жизни, можно ли надѣяться на то, что когда нибудь психологія займетъ мѣсто въ ряду точныхъ паукъ, — по крайней мѣрѣ, въ томъ смыслѣ, что законы ея будутъ выражаться помощью математическихъ формулъ?

Справедливо то, что для приложенія количественнаго анализа встрѣчаются большія трудности; нужно также согласиться съ мнѣніемъ тѣхъ, которые утверждаютъ, что въ области собственно представленій измѣреніе невозможно. Въ самомъ дѣлѣ: „Для всякаго измѣренія нужна общая мѣра, которую необходимо опредѣлить предварительно; при этомъ неопредѣленная величина обращается въ опредѣленную именно тѣмъ, что она измѣряется другою опредѣленною, съ которою она находится въ постоянномъ отношеніи. Такое постоянство отношеній существуетъ только между причинами и ихъ слѣдствіями; поэтому явленія могутъ измѣряться двумя путями — по ихъ причинамъ или по ихъ слѣдствіямъ. Послѣдній путь измѣренія въ естествознаніи есть общее правило; такъ, наприм., общія причины внѣшнихъ явленій, силы природы, измѣряются производимыми ими дѣйствіями, движеніями. Напротивъ, въ психологіи вездѣ, гдѣ только можетъ быть рѣчь объ измѣреніи, приходится измѣрять обратно слѣдствіе по причинамъ. Смѣну и теченіе нашихъ внутреннихъ состояній мы измѣряемъ по ихъ внѣшнемъ причинамъ, именно по движеніямъ во внѣшнемъ мірѣ“ (Wundt). Такимъ образомъ, соматическій способъ изученія психическихъ явленій, т.-е. изученіе при помощи изслѣдованія измѣненія физическаю сопутствующаго, даетъ возможность пользоваться измѣреніемъ въ области психологіи; та отрасль психологіи, которая занимается изученіемъ психическихъ актовъ въ ихъ численныхъ отношеніяхъ, называется психометріей въ обширномъ смыслѣ; изъ нея выдѣляется, какъ совершенно самостоятельный отдѣлъ, психофизика, которая имѣетъ цѣлью изучить отношеніе, существующее между психическими состояніями и физическими возбужденіями, отъ нея отличается психометрія въ тѣсномъ смыслѣ, какъ измѣреніе продолжительности нѣкоторыхъ простѣйшихъ психическихъ актовъ.

Послѣ этого краткаго обзора различныхъ воззрѣній на методы въ психологіи, на ихъ относительную цѣнность, я изложу общіе результаты психометрическихъ изслѣдованій и тѣ законы или обобщенія, которые указываютъ на сосуществованіе или послѣдовательность извѣстныхъ фактовъ душевной жизни. Считаю нужнымъ предупредить, что я не стану указывать, во-первыхъ, на технику производства опытовъ, во-вторыхъ, какъ это ни покажется страннымъ (съ перваго раза), я почти не буду приводить цифръ, даже среднихъ, потому что цифры въ этой сферѣ имѣютъ значеніе не по своимъ абсолютнымъ величинамъ, а по своимъ относительнымъ, которыя даютъ возможность аналитическимъ путемъ опредѣлить отношеніе и связь тѣхъ или другихъ психическихъ актовъ. При этомъ, приводя результаты, часто кажущіеся парадоксальными, я не вхожу въ объясненіе ихъ, такъ какъ считаю необходимымъ оставаться только въ предѣлахъ поставленной мною задачи, которая заключается въ томъ, чтобъ показать, что результаты, добытые психометріей, не могли быть найдены путемъ одною лишь самонаблюденія и даже часто кажутся совершенно ему противорѣчащими и что вслѣдствіе этого психометрія, какъ отдѣльная отрасль психологіи, должна имѣть свой raison d'être.

II. Результаты психометріи.

Считаю необходимымъ предварительно уяснить значеніе двухъ терминовъ, которые часто будутъ употребляться впослѣдствіи: это именно перцепція и апперцепція. Изъ представленій, находящихся въ нашемъ сознаніи въ данный моментъ, одни имѣетъ большую ясность и отчетливость, а другія — меньшую. Если, выражаясь образно, мы скажемъ относительно представленій вообще, находящихся въ извѣстный моментъ въ сознаніи, что они находятся въ свѣтломъ полѣ сознанія, то наиболѣе свѣтлую часть поля можно назвать свѣтлымъ пунктомъ сознанія. Тогда перцепціей можно назвать появленіе представленія на полѣ сознанія вообще, а апперцепціей появленіе его въ свѣтломъ пунктѣ. Если, напримѣръ, я на улицѣ веду съ кѣмъ-нибудь разговоръ, то рѣчь моего собесѣдника будетъ занимать свѣтлый пунктъ моего сознанія; стукъ экипажей, лай собакъ будутъ занимать также мое сознаніе, но только болѣе темныя его части. Всякое впечатлѣніе, начинающее дѣйствовать на сознаніе, сначала входитъ въ поле сознаніе, а затѣмъ въ свѣтлый пунктъ его, т.-е. сначала перципируется, а затѣмъ апперципируется.

Для того, чтобы опредѣлить путемъ измѣреній природу сложныхъ психическихъ актовъ, необходимо предварительно изслѣдовать природу элементарныхъ процессовъ, входящихъ въ составъ ихъ. Но здѣсь оказывается, что даже самыя простѣйшія изъ нихъ никогда не могутъ быть совершенно выдѣлены, а всегда являются отдѣльнымъ звеномъ такого процесса, въ которомъ остальныя звенья составляются моментами чисто-физіологическаго характера. Вслѣдствіе этого, для опредѣленія природы психическаго акта, входящаго въ составъ такой цѣпи явленій, нужно при помощи особенныхъ пріемовъ выдѣлить его изъ указаннаго рода.

Самымъ простѣйшимъ умственнымъ процессомъ нужно считать тотъ, когда субъектъ, собирающійся воспринимать, заранѣе знаетъ, какого рода впечатлѣніе будетъ дѣйствовать на его органы чувствъ и когда онъ ожидаетъ это впечатлѣніе; само собою понятно, что въ этомъ случаѣ впечатлѣніе должно быть самаго простаго свойства, т.-е. простое звуковое, свѣтовое, осязательное и т. п. возбужденіе.

Мы не имѣемъ возможности опредѣлить продолжительность этого простѣйшаго психическаго акта непосредственно, а только изъ сложныхъ временъ, въ которыя онъ входитъ какъ составная часть. Это послѣднее сложное время принято называть временемъ реакціи, потому что субъектъ, подвергающійся эксперименту, даетъ знать о томъ, что этотъ процессъ у него совершился тѣмъ, что производитъ опредѣленное движеніе, реагируетъ. Онъ называется еще временемъ простой реакціи, потому что въ данномъ случаѣ дѣло идетъ о простѣйшемъ психическомъ актѣ.

Въ психометрическихъ изслѣдованіяхъ время измѣряется посредствомъ особеннаго прибора, называемаго хроноскопомъ; мы не можемъ дать подробнаго описанія этого прибора, который, къ тому же, варьируется для каждаго разряда опытовъ; но можемъ только сказать (что, впрочемъ, для нашей цѣли вполнѣ достаточно), что хроноскопъ состоитъ изъ часовъ, показывающихъ время въ тысячныхъ частяхъ секунды и могущихъ по произволу приводиться въ движеніе и останавливаться посредствомъ электромагнитныхъ приспособленій. Хроноскопъ пускается въ ходъ въ тотъ моментъ, когда начинаетъ дѣйствовать извѣстное впечатлѣніе, и останавливается субъектомъ въ тотъ моментъ, когда оконченъ актъ, составлявшій цѣль опыта.