Из материалов для биографии Александра Ивановича Герцена (Герцен) — ДО

Изъ матеріаловъ для біографіи Александра Ивановича Герцена.

Мнѣ шелъ десятый годъ, когда Александръ Ивановичъ Герценъ, въ 1847 году, навсегда оставилъ Россію; тѣмъ не менѣе, я довольно живо помню его самого, жену его Наталью Александровну и двухъ сыновей; помню также его отца, Ивана Алексѣевича Яковлева, мать Луизу Ивановну и часто бывавшихъ у Герцена друзей его, Николая Платоновича Огарева и Тимоѳея Николаевича Грановскаго. Старшій сынъ Герцена, Александръ, — крестникъ моей матери, года на полтора моложе меня, — былъ необыкновенно умный, живой мальчикъ, развитой не по лѣтамъ и часто пускавшійся въ сужденія, несвойственныя его возрасту. Мы иногда играли съ нимъ. Не знаю, помнитъ ли онъ, а мнѣ особенно живо вспоминается одна наша ссора, загорѣвшаяся по поводу такихъ сужденій. Наслушавшись отъ отца и его друзей восторженныхъ похвалъ свободолюбивой Франціи и ея политической жизни, восьмилѣтній Саша началъ однажды пресерьезно доказывать мнѣ ея неизмѣримое превосходство передъ Россіей и споръ нашъ кончился ссорой и даже легкою потасовкой. Живо врѣзалась мнѣ также въ память наружность втораго сына Герцена — Николая, прелестнаго, къ сожалѣнію, глухонѣмаго ребенка, лѣтъ четырехъ, бѣлокураго, съ большими, задумчивыми голубыми глазами, очень похожаго на свою мать.

Онъ былъ любимцемъ бабушки Луизы Ивановны, почти не отходилъ отъ нея и съ ней же впослѣдствіи утонулъ въ Средиземномъ морѣ. Какъ живой, встаетъ въ моей памяти отецъ Герцена — довольно высокій, сухой старикъ, всегда больной, одѣтый въ халатъ, съ ермолкой на головѣ, безвыходно сидѣвшій въ своей огромной спальной, которую онъ сдѣлалъ себѣ изъ большой гостиной. Я немножко боялся его, несмотря на то, что онъ всегда былъ ласковъ и, повидимому, любилъ дѣтей. Саша постоянно за бѣгалъ къ дѣду, а за нимъ, хотя и не охотно, входилъ къ нему и я. Къ. этимъ дѣтскимъ впечатлѣніямъ присоединяются разсказы о Герценѣ моей матери и нѣкоторыя личныя воспоминанія о немъ изъ болѣе поздняго времени.

Наталья Александровна очень любила мою мать и называла ее не иначе, какъ «мамаша», а себя — ея «дочерью по душѣ». Сближеніе Герцена съ нашимъ семействомъ произошло въ то время, когда онъ, переведенный изъ Вятки во Владиміръ, числился въ канцеляріи моего отца, служившаго тогда Владимірскимъ гражданскимъ губернаторомъ. Въ теченіе двухъ лѣтъ слишкомъ (съ 1838 по 1840 г.) онъ бывалъ у насъ почти ежедневно и давалъ уроки моимъ двумъ сестрамъ. Со времени оставленія имъ Владиміра до того, когда сперва онъ (съ конца 1842 г.), а потомъ и мы (съ начала 1845 года) сдѣлались постоянными жителями Москвы, Герценъ и его жена находились въ перепискѣ съ моею матерью.

Часть этихъ писемъ сохранилась; это обстоятельство, а также надежда на содѣйствіе нѣкоторыхъ лицъ, близкихъ покойному Александру Ивановичу, подали мнѣ мысль собрать и издать нѣкоторые матеріалы для его біографіи и этимъ вызвать, можетъ быть, обнародованіе другихъ матеріаловъ и писемъ, касающихся жизни и дѣятельности этого публициста. Но такъ какъ собраніе возможно-полнаго матеріала потребуетъ не мало времени, а, между тѣмъ" изъ имѣющихся у меня писемъ Александра Ивановича и Натальи Александровны Герценыхъ тридцать шесть относятся къ періоду съ августа 1839 года по январь 1842 года, то я рѣшаюсь предложить пока вниманію- читателей настоящій отрывокъ изъ предполагаемаго мной къ изданію біографическаго матеріала. Конечно, письма Герцена и его жены къ моей матери носятъ чисто семейный характеръ и не заключаютъ въ себѣ почти никакихъ указаній ни на его литературную дѣятельность, ни на связи его съ другими замѣчательными дѣятелями той эпохи; но, съ одной стороны, онѣ выясняютъ нѣкоторыя біографическія подробности, съ другой — не лишены интереса сами по себѣ: письма Александра Ивановича, какъ обращики его. эпистолярнаго слога и игриваго остроумія, письма Натальи Александровны, какъ прекрасная характеристика той полной прелести, тихой семейной жизни, которою они за это время наслаждались, и той безконечной привязанности къ дѣтямъ, которою дышетъ каждая ея строчка. Большая часть писемъ писана ими обоими, только иногда писала — одна Наталья Александровна, нерѣдка — одинъ Александръ Ивановичъ. Его письма и даже приписки я привожу почти цѣликомъ, — изъ писемъ его жены дѣлаю болѣе или менѣе пространныя извлеченія.

I.

Получивъ разрѣшеніе жить въ столицахъ, Герценъ воспользовался имъ и во второй половинѣ августа 1839 года, оставаясь еще на службѣ во Владимірѣ, пріѣхалъ съ женой въ Москву. Въ своихъ запискахъ Герценъ говоритъ, что оставилъ Владиміръ въ началѣ 1339 года, но, очевидно, ошибается. Вларміръ онъ оставилъ окончательно весной 1840 года, а первый разъ посѣтилъ на довольно продолжительное время Москву осенью 1839 года. Въ іюнѣ и іюлѣ послѣдняго года онъ былъ еще во Владимірѣ и 13 іюня у него тамъ родился первый ребенокъ — сынъ Александръ", а о томъ, что онъ и жена его въ первый разъ пріѣхали въ Москву 23 августа 1839 года, свидѣтельствуетъ письмо ихъ отъ 26 числа этого мѣсяца. Вотъ это письмо:

"Милостивая Государыня

Юлія Ѳеодоровна!

«Вотъ уже мы и пользуемся вашимъ позволеніемъ писать и пишемъ изъ Москвы, куда довольно благополучно пріѣхали въ середу вечеромъ въ 7 часовъ. Малютка было занемогъ, но, кажется, ему гораздо лучше; Наташа перенесла дорогу очень хорошо. Я еще не оглядѣлся, еще не понимаю себя въ Москвѣ и потому ничего не могу сказать о себѣ, слишкомъ много чувствъ и воспоминаній, и мыслей, и знакомыхъ лицъ, и знакомыхъ улицъ, и пыли, и колокольнаго звона, и новостей, и все это въ ужасномъ безпорядкѣ сыплется въ голову, а у меня голова гораздо не такъ помѣстительна, какъ у общаго знакомаго нашего — слона, котораго я еще разъ имѣлъ удовольствіе видѣть въ Ундолахъ.

«А главное, что все то вмѣстѣ такъ сухо, скучно и такъ перемѣнилось въ 5 лѣтъ, что мнѣ подчасъ становится грустно по нашей пустой улицѣ, въ началѣ которой М. И. Алякринскій, а въ концѣ ничего нѣтъ, грустно по Владиміру, т.-е. хотѣлось бы идти къ вамъ — такого искренна то привѣта намъ здѣсь нѣтъ, гдѣ же взять? Можетъ, въ Петровскомъ, ну, тамъ я еще не былъ, а говорятъ, что все туда выѣзжаетъ дышать пылью.

«Истинно, Юлія Ѳеодоровна, здѣсь мы со всякимъ днемъ яснѣе, свѣтлѣе понимаемъ вашу дружбу, ваше вниманіе; вы избаловали насъ. О, дай Богъ, чтобы съ января и вы переѣхали въ Москву!

«Впрочемъ, дурное впечатлѣніе пройдетъ; большіе города, это — большія поэмы; надобно вчитаться, чтобъ постигнуть поэзію Данта, такъ и Москва — поэма немного водянистая, съ большими маржами, съ пробѣлами, но лишь только приживемся, поймемъ поэму въ 40 квадратныхъ верстъ.

«Батюшку я засталъ довольно здоровымъ, онъ усердно кланяется и свидѣтельствуетъ свое почтеніе вамъ и Ивану Емануйловичу, повторяя, что до гроба будетъ считать себя облагодѣтельствованнымъ Иваномъ Емануйловичемъ. Присоедините къ этому и отъ меня подтвержденіе тѣхъ чувствъ преданности, въ которыхъ, я думаю, Иванъ Емануйловичъ и не сомнѣвается.

«Обѣщанное мною относительно Прасковьи Петровны начинаетъ сбываться, нѣсколько добрыхъ знакомыхъ обѣщались достать ей мѣсто, но я къ ней тогда напишу, когда навѣрное узнаю.

«Пріѣхала ли Софья Ѳеодоровна? Сдѣлайте одолженіе свидѣтельствуйте ей мое почтеніе, также Евгеніи Ивановнѣ, Ольгѣ Ивановнѣ, а ученицамъ учительскій поклонъ. Засимъ позвольте мнѣ замолчать, но не прежде, какъ повторивши (и, притомъ, не перомъ, а сердцемъ, всемъ сердцемъ) тѣ чувства искренняго уваженія, съ которыми и т. д.

«А. Герценъ».

Москва, 1839 г., августа 26.

На томъ же листѣ (большаго формата) пишетъ и Наталья Александровна:

«Вотъ какъ мы далеко отъ васъ, безцѣнная maman! Собираться въ Москву весело было, а разставаться съ вами грустно, я бы ужъ готова была и воротиться. На дорогѣ Саша былъ хорошъ, а пріѣхавши сюда занемогъ и два дня я была не своя; теперь, слава Богу, ему лучше, несмотря на то, я далека отъ того, чтобъ такъ жаловаться на Москву, какъ Александръ, — нѣтъ, я въѣзжала съ восхищеніемъ и до сихъ поръ не насмотрюсь на нее; онъ, кажется, сердитъ на нее за меня, потому что минуты нѣтъ для отдыха… Вы меня простите, chère maman, что еще до сихъ поръ я не исполнила вашу коммиссію, ей-Богу, некогда было, къ слѣдующей почтѣ непремѣнно постараюсь приготовить; вмѣстѣ съ шерстями вы получите портретъ слона; онъ сдѣлалъ такое впечатлѣніе на меня, что я не могла выдержать, чтобъ не нарисовать его портретъ.

«На этотъ разъ письмо мое коротко и пусто, я еще не образумилась, безпрерывно новые предметы, новыя лица, минуты нѣтъ свободной, и теперь я встала чѣмъ-свѣтъ для того, чтобъ написать вамъ нѣсколько строкъ; недаромъ я не люблю разсѣянную жизнь, — она лишаетъ истинныхъ, душевныхъ удовольствій и даритъ за нихъ пустыми, сухими.

«Прощайте, ангелъ мой, мамашенька, обнимаю васъ, цѣлую и т. д.

«Ваша Наташа».

Въ слѣдующемъ письмѣ отъ 31 августа Наталья Александровна благодаритъ мать за первое полученное отъ нея письмо, извѣщаетъ, что по ея совѣту обращалась къ доктору Рихтеру и что онъ не нашелъ въ. ея болѣзни ничего опаснаго.

«Такъ хочется все и обо всѣхъ знать, — говоритъ она въ этомъ письмѣ, — слетать хоть на минутку во Владиміръ, взглянуть на васъ. Хорошо здѣсь, хорошо и такъ; я не привыкла къ разсѣянной жизни, мнѣ секунды не даютъ остаться одной…»

За письмомъ Натальи Александровны вскорѣ слѣдовали изъ Москвы еще три письма: отъ 6, 12 и 14 сентября.

Москва, 6 сентября 1889 г.

«Милостивая государыня «Юлія Ѳеодоровна!

«Нѣтъ, благодарить за ваше второе письмо лучше я не буду, потому что не умѣю высказать всего, а одну долю мало. Начну просто съ повѣствованія о нашемъ житьѣ-бытьѣ въ градѣ Москвѣ. Наташа почти здорова, «маленькая собаца» тоже здорова, слѣдственно у меня на душѣ весело и досужно присматриваться и вглядываться въ Москву. Важнѣйшее, что я здѣсь узналъ, состоитъ въ томъ, что модные духи называются paccioni и пахнутъ алоемъ, что Жуковскій получилъ аренду и деньги впередъ за 25 лѣтъ, что Блекшмидтъ дѣлаетъ чудесную мебель (à propos я обѣщалъ Ольгѣ Ивановнѣ заказать ему табуретъ къ фортепіано, но не заказалъ, потому что онъ меньше 250 руб. не беретъ), что князь С. М. Голицынъ намѣренъ дать балъ, а митрополитъ сказать рѣчь на закладкѣ храма. Мнѣ кажется, что все это знать скучно; вотъ какова Москва, даже Жуковскій въ ея разсказахъ является не поэтомъ, а арендаторомъ. Москва только по костюму похожа на Европу; я рѣшительно недоволенъ ею въ нынѣшній пріѣздъ. Одна изъ самыхъ замѣчательныхъ статей для меня былъ нашъ старый, забытый каменный, домъ. Я бродилъ по пустымъ комнатамъ его и сердце билось: въ этотъ домъ я переѣхалъ ребенкомъ (въ 1824 г.) и прожилъ 9 лѣтъ. Тутъ рорлась первая мысль, первый восторгъ, тутъ душа распустилась изъ почки, тутъ я былъ юнъ, неопытенъ, чистъ, свѣжъ. Я всматривался въ стѣны: черты карандашемъ остались, разныя нарѣзки, какъ было 10 лѣтъ-тому назадъ, и будто я 1839 года тотъ юноша 1829? Я pater familias, я титулярный совѣтникъ, я, не можетъ быть!

Примѣривая прежнія комнатки къ душѣ, вижу, сколько душа перемѣнилась, къ лучшему ли? — можетъ; къ изящнѣйшему ли? — не знаю. Однако, очень глупо занимать собою.

«Днемъ десять разъ, по крайней мѣрѣ, бываемъ мы во Владимірѣ, т.-е. у васъ. Я всегда былъ очень недоволенъ, что человѣкъ ограниченъ пространствомъ, ну, какъ это можно снести такое притѣсненіе? Хотѣлъ сегодня вечеромъ быть у васъ — нельзя, отчего? — оттого, что люди не умѣютъ побѣдить версты. Но это придетъ, я вѣрую, что откроютъ средства ѣздить изъ Москвы завтракать къ Tortoni въ Парижъ, обѣдать — въ Лондонъ и послѣ на концертъ въ римскую консерваторію — одними сутками! Есть же въ Москвѣ церковь, построенная въ 24 часа — «Иліи обыденнаго». А видитъ Богъ, я сейчасъ бросилъ бы Москву съ готовящеюся иллюминаціей ея и явился бы съ Наташей къ вамъ и сѣлъ бы возлѣ пялецъ, въ которыхъ, я думаю, распустилось много и много цвѣтовъ послѣ нашего отъѣзда, и отдохнулъ бы не отъ устали, а отъ треска, шума и хлопотливаго бездѣлья. Въ концѣ сентября я думаю это совершить о чью, до тѣхъ поръ позвольте письменно засвидѣтельствовать вамъ и т. д.

«Александръ Герценъ».

«P. S. Государь пріѣхалъ 3 и пробудетъ до 15. Закладка будетъ 8 или 9. Дѣло Прасковьи Петровны (которое какъ гангрена терзало меня) приводится къ концу. M-me Жарнье рѣшается ее взять съ дѣтьми».

Въ томъ же письмѣ Наталья Александровна пишетъ:

"Здравствуйте, мой ангелъ мамашенька!

«Второе письмо ваше второй разъ заставило навернуться слезамъ благодарности на глазахъ, слезамъ умиленія и истиннаго, полнаго, неограниченнаго счастья. О, дай Богъ, чтобы послѣ новаго года и вы переселились въ Москву, — безъ васъ скучно здѣсь. Я еще рѣшительно не была нигдѣ и нѣтъ желанія, но Александръ непремѣнно хочетъ свозить меня въ театръ. Вчера Сашѣ привили оспу, теперь онъ блажитъ и потому я не могу писать, — мысли и руки не повинуются мнѣ… Благословите вашего крестника… Прощайте» и т. д.

Какъ это, такъ и большинство послѣдующихъ писемъ Натальи Александровны рисуютъ ее домосѣдкой, всецѣло преданной своему ребенку и семьѣ, не любящей свѣтскихъ удовольствій и, несмотря на свою молодость, нахорщей полное удовлетвореніе въ тихой семейной жизни.

12 сентября 1739 г. Герценъ пишетъ:

"Милостивая Государыня

"Юлія Ѳеодоровна!

«Получили мы послѣднее письмо ваше съ тѣмъ же восторгомъ и радостью, съ тою же благодарностью, какъ и предыдущія. Много видѣлъ я здѣсь, живу разсѣянно, а бѣдная Наташа такъ вполнѣ посвятила себя Сашѣ, что не учавствуетъ ни въ чемъ. 10 сентября была закладка: похороны Витберговой славы, колыбель извѣстности Тона. Шествіе весьма было торжественно: духовенство, гвардія, посланники и тысячи народа на крышахъ, на заборахъ, въ окнахъ; самая рама — Замоскворѣчье бъ своими церквами, хижинами и огромными зданіями дѣлала еще торжественнѣе картину. Видѣлъ я и Сильфиду, маленькое, воздушное, граціозное творенье, être papilionnée — Санковскую. Мила, очень мила! Видѣлъ я Паскевича; онъ гораздо выше Банковской и безъ крылушекъ, за то съ цѣлою системой звѣздъ Видѣлъ принца Лейхтенбергскаго, а отъ принца до его полка — одинъ шагъ. Лишь только я запечаталъ и отослалъ къ вамъ мое прошлое письмо, явился къ намъ Христофоръ Павловичъ. Съ искреннимъ восхищеніемъ приняли мы его; онъ представился намъ репрезентантомъ всѣхъ васъ. Скоро вы увидите его; ей-Богу, мнѣ грустно но Владиміру; быть можетъ, я скорѣе пріѣду, нежели вы думаете.

«Середь писанія я былъ прерванъ, во-первыхъ, Христофоромъ Павловичемъ, который былъ такъ добръ, что раздѣлилъ нашъ обѣдъ сегодня, и, во-вторыхъ, Егоромъ Ивановичемъ, который сообщилъ мнѣ, что въ конторѣ уже получены бумаги отъ Ивана Емануйловича обо мнѣ. Опять долженъ "я благодарить, опять знакъ того драгоцѣннаго для насъ вниманія, которое согрѣло нашу Владимірскую жизнь и останется однимъ изъ самыхъ лучшихъ воспоминаній въ нашей жизни. Прошу васъ передать эти чувства Ивану Емануйловичу.

«Всѣ наши свидѣтельствуютъ и т. д.

«Александръ Герценъ».

Владиміръ *,

1889 г., сент. 11.

«* Сейчасъ увидѣлъ ошибку. Видите ли, какъ Владиміръ безпрестанно у меня въ головѣ?»

Изъ письма на томъ же листѣ Натальи Александровны видно, что въ -это время они думали уже объ обратномъ переѣздѣ во Владиміръ.

«Скоро писать не нужно будетъ, — говоритъ она, — мы уже думаемъ о возвращеніи во Владиміръ; нова вы тамъ, онъ много перевѣшиваетъ Москву». «Бѣдный мой Саша въ жестокомъ насморкѣ», — увѣдомляетъ она въ концѣ письма, какъ и всегда поглощенная заботами о своемъ ребенкѣ.

Письмо отъ 14 сентября — шутливое посланіе, которое Герценъ вручилъ для доставленія нѣкоему Лихареву, хлопотавшему о полученіи должности врача во Владимірѣ:

"Милостивая Государыня

"Юлія Ѳеодоровна!

«Вотъ какое было положеніе Веньямина Франклина, жившаго посланникомъ въ Парижѣ: каждое утро являлось къ нему множество особъ, просившихъ рекомендательныя письма къ Вашингтону, — особы, хотѣвшія par anticipation assaier la répnblique. Что дѣлать? Не дать письма — совѣстно передъ просителемъ, дать — совѣстно передъ собою. Какъ же быть? Неужели человѣкъ, выдумавшій громоотводы, не найдется? Онъ и нашелся, сталъ всѣмъ давать рекомендательныя письма такого содержанія:

"May dea General!

«Le porteur de cettè lettre m’est parfaitement inconnu, or il n’y a pas cause de le croire mauvais — je vous le recommende donc… etc..

«То же случилось со мной, когда я пріѣхалъ въ старый свѣтъ, какъ Франклинъ, а именно — меня познакомили съ г. Лѣхйревымъ, который желаетъ получить убійственное мѣсто (лѣкаря) во Владимірѣ, несмотря на то, что его зовутъ Ѳедоромъ Григорьевичемъ. Этотъ Ѳедоръ Григорьевичъ проситъ неотступно способствовать его погребальнымъ видамъ и говоритъ, что онъ честный и бѣдный человѣкъ, вслѣдствіе чего я ему посовѣтовалъ, во-первыхъ, какъ можно болѣе натирать виски оподельдокомъ, принимать мятныя капли бутылками и, во-вторыхъ, молиться Діонисію Ареопагиту. Наконецъ, рѣшился даже дать ему это письмо для доставленія вамъ, зная ангельскую доброту, съ которой вы готовы протянуть руку помощи каждому просящему, и зная это по собственному опыту.

«Простите меня!…»

Въ концѣ письма Герценъ прибавляетъ:

«Огаревъ здѣсь. Москва расцвѣла.

«Въ заключеніе прошу свидѣтельствовать мое почтеніе Ивану Емануйловичу, Софьѣ Ѳеодоровнѣ и всѣмъ. Ей-Богу, мы васъ очень, очень любимъ и уважаемъ. Наташа, вѣроятно, будетъ писать сама, да и мужу въ жениныхъ дѣлахъ не идетъ въ доносчики.

«До гроба уважающій А. Герценъ».

Того же числа Наталья Александровна пишетъ:

«Вотъ, неоцѣнимая maman, Александръ мнѣ и строчки не далъ написать, а самъ наполнилъ все письмо пустяками; право, мнѣ совѣстно за него, но я убѣждена въ вашемъ снисхожденіи.

«Слава Богу, Александръ помирился съ Москвой. Пріѣздъ друга усладилъ все. А я до сихъ поръ не вижу ничего, кромѣ дѣтской; Марья Львовна нездорова я не можетъ бывать у меня, а я не могу оставлять моего Сашу и навѣщать ее, къ тому же, хлопоты искать нянюшку (съ прежней мы принуждены были разстаться), изъ десяти не было ни одной, которая бы удовлетворяла моимъ желаніямъ; день и ночь я неразлучна съ моимъ Сашей, оспа идетъ какъ надо, — дай-то Богъ, чтобъ благополучно окончилась: насъ застала стужа съ невставленными окнами. А» Александра, напротивъ, вовсе не вижу…

«Вся ваша Н. Герценъ».

Въ запискахъ своихъ Герценъ говоритъ, что В. пріѣхалъ за нѣсколько мѣсяцевъ прежде него въ Москву. Это, повидимому, противорѣчитъ только что приведенному письму отъ 14 сентября; но Огаревъ вернулся изъ ссылки въ Москву дѣйствительно ранѣе перваго пріѣзда туда Герценыхъ и, вѣроятно, только временно уѣзжалъ изъ Москвы, куда затѣмъ возвратился въ сентябрѣ 1839 года.

Въ письмѣ отъ 20 сентября Н. А. Герценъ пишетъ:

"Другъ мой мамашенька!

«Я еще не отвѣчала на, послѣднее ваше письмо, да вѣрю, вѣрю, что вы съ удовольствіемъ получаете наши письма, вѣрю, потому что онѣ полны не пустыми словами, а истинными чувствами. Милосердому Богу казалось мало счастія, пославши намъ другъ друга, Онъ послалъ намъ васъ… право, говорить много не умѣю и не стану… Новаго я вамъ ничего не нахожу сказать, — далѣе десяти шаговъ отъ своего крыльца я не была нигдѣ. къ счастію, Огаревы наняли близко насъ, а то бы я не имѣла возможности и Марію видѣть часто. Грозный мой повелитель Мерзулекъ держитъ меня въ большомъ повиновеніи. Я было оставила мѣсто Александру, но у него ужасно разболѣлась голова и онъ не можетъ писать. И я заключу мое письмо душевнымъ почтеніемъ и т. д.

«Вся ваша Н. Герценъ».

Въ письмѣ безъ числа, писанномъ между 21 и 25 сентября, Наталья Александровна поздравляетъ мою мать съ именинами моего отца (26 сент.), а Александръ Ивановичъ приписываетъ только одну строчку:

«Мнѣ даже для поздравленія не оставлено мѣста».

Не могу отказать себѣ въ удовольствіи привести изъ этого письма нѣсколько строкъ, интересныхъ по заключающейся въ нихъ наивной чертѣ характера Натальи Александровны:

«… Ахъ, мамашенька! теперь я съ повинною головой къ вамъ, — grâce! grâce!… Александра не было дома, когда человѣкъ Елизаветы» Павловны принесъ ваше письмо, — я, по обыкновенію, чрезвычайно обрадовалась, сказала «благодари» и распечатала письмо, — «ахъ», но ужъ человѣка не было и я не успѣла спросить квартиры Елизаветы Павловны. Можете вообразить, какъ это меня мучаетъ, но Александръ утѣшаетъ меня, говоря, что есть средство отыскать ихъ; не знаю, что-то будетъ нынѣшній день?

«Александра не было дома»… а будь онъ дома, конечно, этого не случилось бы.

«Уже въ этомъ письмѣ она говоритъ: «Пора проститься съ вами, душечка мамашенька, увидимся скоро, тогда наговоримся»; изъ письма же ея отъ 28 сентября 1839 года видно, что она и Александръ Ивановичъ собирались оставить въ этомъ мѣсяцѣ Москву. Говоря о томъ, какую тревогу причиняютъ ей страданія ея малютки, она пишетъ: «…Болѣзнь его задержала насъ въ Москвѣ, 26 мы совсѣмъ было собрались въ путь. Мой бѣдный Саша такъ хвораетъ, пресильный насморкъ и жаръ, по цѣлой ночи я не сплю, Здѣсь Капацинскаго нѣтъ и разлучить насъ не кому, онъ со мной въ одной комнатѣ. Иные увѣряютъ, что ужъ у него рѣжутся зубки; чтобъ ни было, невыносимо видѣть страданія малютки; минутами онъ веселъ, обыкновенно вскрикиваетъ во снѣ и послѣ долго не утѣшенъ; не знаю, чѣмъ все это кончится… но Господь милосердъ, я вѣрую въ Его благость!»

1 октября 1839 года Герцены были уже опять во Владимірѣ, какъ видно изъ письма Александра Ивановича отъ этого числа къ Витбергу, напечатанному въ Воспоминаніяхъ Т. П. Пассекъ, а изъ сохранившагося у меня; письма Герцена отъ 29 сентября 1839 г. къ моей теткѣ, жившей въ это время во Владимірѣ, видно, что они выѣхали изъ Москвы 30 числа этого мѣсяца. Въ письмѣ этомъ онъ Говоритъ: «Вотъ мой обозъ, состоящій изъ сундука, трехъ ящиковъ, одного повара, одной прачки и троихъ дѣтей. Сдѣлайте милость, препроводите ихъ на мою квартиру, которую я вовсе не знаю. Я сейчасъ же посылаю письмо по экстръ-почтѣ, а самъ ѣду завтра. Можетъ, увидимся прежде письма этого». И такъ, на этотъ разъ Герцены пробыли въ Москвѣ только пять недѣль. Но это не помѣшало Александру Ивановичу возобновить прежнія и сдѣлать новыя знакомства. Поселившись съ женой въ отдѣланномъ для нихъ Иваномъ Алексѣевичемъ маленькомъ домѣ, находившемся въ связи съ тѣмъ, въ которомъ онъ жидъ самъ, Герценъ принималъ друзей своихъ поздно вечеромъ, такъ какъ до 9 часовъ долженъ былъ оставаться у отца. «Принимать друзей, безъ которыхъ онъ не могъ жить, чуть не украдкой, урывками было для него пыткой, — говоритъ Т. А. Астракова въ своихъ запискахъ. — Невидимому, старикъ не любилъ и ни во что не ставилъ товарищей сына. Александръ покорялся водѣ отца не изъ одного разсчета, — онъ цѣнилъ въ старикѣ умъ, любовь къ себѣ и къ своему маленькому сыну, несмотря на то, что все это у Ивана Алексѣевича выражалось по-своему». Дружба его къ Огареву заставляетъ Герцена отчасти преувеличивать значеніе послѣдняго въ кругу московской интеллигентной молодежи, когда онъ говоритъ, что Огаревъ въ 1839 году занялъ такое же центральное мѣсто, какое занималъ въ немъ до отъѣзда своего за границу Станкевичъ. По его мягкая, любящая натура, дѣтски-увлекающаяся и многосторонняя, дѣйствительно, привлекала къ нему многихъ. Знакомые поглощали у него много времени, онъ страдалъ отъ этого иногда, но дверей своихъ не запиралъ, а встрѣчалъ каждаго своею кроткою улыбкой. Многіе находили въ этомъ большую слабость, но за это онъ пріобрѣталъ любовь не только близкихъ людей, но и постороннихъ. Служить связью цѣлаго круга людей составляетъ не малую заслугу, особенно въ такомъ разобщенномъ обществѣ, какъ русское общество того времени. Самъ Герценъ признаетъ благотворное вліяніе на него дружбы Огарева.

Въ кругу Огарева на первомъ планѣ стояли друзья Станкевича и во главѣ ихъ Бѣлинскій и Бакунинъ. Въ друзьямъ его и Герцена принадлежали также Сатинъ, Боткинъ, Бетчеръ, Батковъ, Галаховъ и другіе. Съ Вадимомъ Пассекомъ, женатымъ на родственницѣ Герцена, Татьянѣ Петровнѣ Кучиной, Герценъ хотя и оставался въ товарищески-дружескихъ отношеніяхъ, но, несмотря на это, какъ бы уклонялся отъ него вслѣдствіе сочувствія Пассека идеямъ славянофиловъ и своимъ вліяніемъ отклонилъ отъ него и Огарева.

Станкевичъ сдѣлался центромъ кружка еще во время своего студенчества; вліяніемъ своимъ на товарищей и тѣмъ поклоненіемъ, которымъ они его окружали, онъ былъ обязанъ своей чрезвычайно симпатичной, поэтически-нѣжной и до крайности чувствительной натурѣ и тому сантиментальному настроенію, которое составляло принадлежность тогдашней университетской молодежи. Уже по окончаніи курса Станкевичъ приступилъ къ изученію философіи Шеллинга (1835 г.), отъ котораго тотчасъ перешелъ къ послѣдовательному и глубокому изученію всѣхъ германскихъ философовъ, начиная съ Банта и кончая Гегелемъ. Его примѣръ увлекъ большой кругъ друзей, изъ которыхъ многіе составили себѣ потомъ имя въ наукѣ и литературѣ. До ареста Герцена и Огарева въ 1834 году, между кругомъ Станкевича и ихъ кружкомъ не было большой симпатіи. Членамъ перваго не нравились почти исключительно политическое направленіе и сочувствіе къ свободолюбивымъ идеямъ французовъ Герцена и его друзей; послѣдніе упрекали кругъ Станкевича въ политическомъ инрфферентизмѣ, исключительно умозрительномъ направленіи и преувеличенномъ поклоненіи нѣмцамъ. Связующимъ звеномъ между обоими кружками былъ въ то время Т. Н. Грановскій съ своею мягкою, примиряющею натурой; но когда Герценъ пріѣхалъ въ Москву, его тамъ не было, онъ слушалъ въ это время лекціи въ Берлинѣ. Станкевичъ еще въ 1837 году уѣхалъ за границу и 27-ми лѣтъ потухалъ въ Италіи на берегахъ Lago di Como. Послѣ его отъѣзда началось крайнее увлеченіе его друзей философіей Гегеля. Они приняли Герцена радушно, но относились къ нему нѣсколько свысока, считая его отставшимъ отъ ихъ современнаго философскаго развитія, и требовали отъ него безусловнаго принятія Гегелевой феноменологіи и логики, и, притомъ, по ихъ толкованію. Ихъ наивно-книжное отношеніе къ жизни, презрѣніе къ французской литературѣ и всему французскому, отвращеніе ко всему, что относилось къ политикѣ, не могли не встрѣтить энергическаго протеста со стороны человѣка съ такою живою и трезвою натурой, какъ Герценъ. Особенно сильно возмущало его возведенное московскими гегеліанцами въ основной принципъ изреченіе ихъ учителя: все, что дѣйствительно, то разумно, и что разумно, то дѣйствительно. Изреченію этому они придавали значеніе безусловной законности существующихъ порядковъ. Бѣлинскій былъ тогда самымъ страстнымъ представителемъ этихъ воззрѣній: глубоко вѣруя въ ихъ непреложность, онъ открыто проповѣдывалъ индійскій квіэтизмъ и теоретическое изученіе, вмѣсто борьбы. Его не страшили ни логическія послѣдствія такихъ взглядовъ, ни мнѣнія другихъ, потому что онъ былъ вполнѣ искрененъ, совѣсть его была чиста. Столкновеніе его съ Герценомъ было неизбѣжно; благодаря ихъ размолвкѣ, кругъ сталъ распадаться. Бѣлинскій, раздраженный и недовольный, около 20 октября уѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ отдалъ въ Отечественныя Записки свою извѣстную рецензію на книгу Ѳ. Глинки Очерки Бородинскаго сраженія. Въ статьѣ этой, названной Бородинская годовщина, какъ извѣстно, Бѣлинскій дошелъ до геркулесовыхъ столбовъ въ логическомъ развитіи идеи о разумности всего дѣйствительнаго. Герценъ послѣ этого прервалъ съ нимъ всякія сношенія. Михаилъ Бакунинъ, которому Бѣлинскій читалъ свою статью еще въ рукописи и который (по свидѣтельству Бѣлинскаго) пришелъ отъ нея въ восторгъ, хотя еще спорилъ за него, но сталъ призадумываться, а послѣдній упрекалъ его въ слабости, въ уступкахъ и дошелъ до такихъ преувеличенныхъ крайностей, что испугалъ своихъ собственныхъ пріятелей и почитателей. Въ это время Герценъ нашелъ нужнымъ серьезно заняться Гегелемъ. Освоившись съ его языкомъ и овладѣвъ его философскимъ методомъ, онъ, къ уриленію своему, нашелъ, что Гегель гораздо ближе къ его воззрѣніямъ, нежели въ воззрѣніямъ московскихъ послѣдователей Гегеля. Такимъ образомъ, въ 1839 году Герценымъ былъ сдѣланъ первый шагъ на пути возникновенія между русскими послѣдователями Гегеля такъ называемой лѣвой стороны, приходившей къ совершенно инымъ выводамъ изъ ученія нѣмецкаго философа, чѣмъ тѣ, которые привели Бѣлинскаго къ идеямъ, высказаннымъ имъ въ Бородинской годовщинѣ. Но самъ Герценъ, раздѣлявшій еще въ 1839 году христіанскій мистицизмъ Витберга, не долго оставался въ ихъ рядахъ и уже въ 1841 году, какъ видно изъ его записокъ, перешелъ къ еще болѣе радикальнымъ воззрѣніямъ. Метафизика и мистицизмъ были ему несвойственны и не могли надолго овладѣть его духомъ. Тѣмъ не менѣе, было время, когда Герценъ, по собственному сознанію, увлеченный примѣромъ молодыхъ московскихъ философовъ, писалъ такимъ же, какъ они, условнымъ, мало понятнымъ языкомъ, который извѣстный математикъ и астрономъ Перевощиковъ назвалъ птичьимъ.

Въ декабрѣ 1839 г., какъ видно изъ письма его отъ 16 декабря этого года, Герценъ ѣздилъ въ Петербургъ безъ семьи и, проѣздомъ туда, дня четыре провелъ въ Москвѣ и въ это время помирился съ М. Л. Огаревой, размолвка съ которой Герцена мучительно дѣйствовала на ея мужа.

Отправляя его въ Петербургъ хлопотать по дѣлу, отецъ Герцена предупреждалъ его, чтобъ онъ былъ крайне остороженъ, боялся всѣхъ, начиная отъ кондукторовъ въ дилижансѣ и кончая его знакомыми, къ которымъ онъ далъ ему письма, и чтобъ никому не довѣрялся.

Герценъ не долго оставался въ Петербургѣ, въ три недѣли покончивъ съ дѣломъ, которое поручилъ ему устроить въ герольдіи отецъ, и, представившись графу Строганову, обѣщавшему опредѣлить его въ свою канцелярію къ новому (1840) году, вернулся во Владиміръ, гдѣ оставалась его семья. Изъ Петербурга онъ написалъ моей матери только одно письмо отъ 16 декабря:

"Милостивая государыня

"Юлія Ѳеодоровна!

«Хотя и не предвидится возможность, чтобы мое письмо пришло къ 20, но позвольте мнѣ имѣть честь пріобщить и мое поздравленіе съ днемъ вашего рожденія; оно будетъ поздно, но, вѣдь, жаворонки, прилетающіе послѣ 9 марта, не худшіе, особенно ежели ихъ сравнить съ печеными на, постномъ маслѣ. Дай Богъ одного вознагражденія за ту небесную доброту, съ которой вы встрѣтили насъ, странниковъ и скитальцевъ.

«Я въ Петербургѣ. Доселѣ одно зданіе привело меня въ восторгъ, это — Зимній дворецъ, дивно-чудное зданіе; можетъ, одни Palazzi въ Венеціи и Эскуріалъ могутъ стать съ нимъ на одну доску; самый безпорядокъ этихъ, пристроекъ, дополненій, разнохарактерность частей, — все придаетъ ему то широкое, многообразное изящество, которое находимъ мы въ трагедіяхъ Шекспира. Я непремѣнно куплю дагеротипный видъ его; но это не легко: солнце здѣсь живетъ бонтонно, встаетъ въ десятомъ часу и такое блѣдное, торопливое, какъ всѣ петербургскіе жители, что его не поймаешь въ дагерротипъ. Здѣсь раскупили всѣ картинки, привезенныя изъ Парижа; въ самомъ дѣлѣ, удивительная вѣрность рисунка и отдѣлки; ежели привезутъ еще, я попрошу позволенія прислать одну или двѣ вамъ для образца.

«Въ Ольгѣ Александровнѣ я поѣду завтра и тотчасъ напишу Ивану Емануйловичу; папенька меня тоже снабдилъ письмомъ къ ней.

«Вотъ ужъ одиннадцатый день, какъ я не имѣю вѣсти объ Наташѣ, и отъ этого мнѣ грустно, и шпицъ адмиралтейства, который передъ самыми окнами моими, меня не утѣшаетъ. Мнѣ что-то страшны и даль отъ Владиміра, и одиночество въ этой огромной массѣ людей; должно быть, я скоро отсюда уѣду. Я здѣсь не дома, — въ дилижансѣ я какъ-то привыкъ жить, а здѣсь нѣтъ.

«Въ заключеніе позвольте мнѣ попросить васъ передать мое усерднѣйшее поздравленіе Евгеніи Ивановнѣ съ 24 декабремъ; я думаю, приду самъ поздравить въ 12 часовъ и для этого надѣну фракъ и бѣлыя перчатки, сидя дома въ Hôtel de Londre № 4.

«Прелестный голосъ Ольги Ивановны здѣсь извѣстенъ; меня спрашивалъ генералъ Боровинъ, имѣлъ ли я во Владимірѣ случай слышать Ольгу Ивановну?

«Позвольте утрудить васъ просьбой засвидѣтельствовать мое глубочайшее почтеніе и т. д.

«А. Герценъ».

1839 г., декабря 16.

С.-Петербургъ.

Въ началѣ 1840 года была получена во Владимірѣ бумага по поводу перевода Герцена на службу въ канцелярію министра внутреннихъ дѣлъ.

Въ мартѣ этого года Александръ Ивановичъ окончательно оставилъ Владиміръ и, пробывъ въ Москвѣ около двухъ мѣсяцевъ, 10 мая выѣхалъ оттуда на жительство въ Петербургъ.

Въ письмѣ изъ Москвы отъ 28 марта Наталья Александровна жалуется, что едва отдохнула отъ дороги и все еще въ хлопотахъ, изъ чего можно заключить, что переѣздъ ихъ изъ Владиміра въ Москву совершился не ранѣе половины этого мѣсяца. Описывая свое житье въ Москвѣ, она говоритъ: "До 10 часовъ утра мы дома, а тутъ папенька встаетъ и присылаетъ за Шушкой, онъ цѣлый день тамъ сидитъ подлѣ него на диванѣ, Маменька его няньчитъ, покупаютъ ему игрушки, балуютъ ужаснымъ образомъ; онъ послѣ дороги поумнѣлъ ужасно; начиная съ дѣдушки, знаетъ всѣхъ и гостей, звенитъ колокольчикомъ и говоритъ: «динь, динъ, динь», началъ ползать и до сихъ поръ не насмотрится на папенькиныхъ собакъ; няню я отпустила и днемъ въ ней нѣтъ никакой нужды, а ночь я ухаживаю за нимъ одна.

«Сколько удовольствія доставили вы Александру вашимъ прощальнымъ подаркомъ: головка Рафаэля виситъ въ его кабинетѣ; онъ не можетъ на нее довольно налюбоваться и по нѣскольку разъ въ день мы приходимъ смотрѣть ее».

Въ припискѣ къ этому письму Александръ Ивановичъ, благодаря мою мать за полученное отъ нея письмо, говоритъ: "оно насъ возвратило на цѣлый вечеръ во Владиміръ, мы вспоминали васъ, нашу тихую, тихую жизнь. Ба этотъ разъ я болѣе доволенъ Москвою, нежели въ прошлыя поѣздки, можетъ, оттого, что я смотрю на нее взоромъ разстающагося.

«Я получилъ изъ Петербурга подтвержденія, что дѣло за канцеляріей, — министръ подписалъ журналъ 29 февраля. Но и это не дурно, дольше въ Москвѣ».

Во время этого непродолжительнаго своего прибыванія въ Москвѣ Герценъ встрѣтился съ Грановскимъ, вернувшимся изъ-за границы и занявшимъ въ Московскомъ университетѣ каѳедру исторіи. "Впослѣдствіи, когда въ 1842 году Герценъ переѣхалъ изъ Новгорода въ Москву, они такъ тѣсно сблизились, что стали видѣться почти ежедневно.