Владимир Яковлевич Стоюнин (Глинский) — ДО

Front matter

ВЛАДИМІРЪ ЯКОВЛЕВИЧЪ СТОЮНИНЪ1).

1) Источниками для настоящей статьи послужили всѣ печатные труды В. Стоюнина, а также неизданные дневники и письма къ женѣ, за доступъ къ которымъ авторъ приноситъ свою искреннюю признательность вдовѣ покойнаго, Маріи Николаевнѣ Стоюниной.

Ноября 4-го 1888 года скончался, 62 лѣтъ отъ роду. извѣстный педагогъ и писатель Владиміръ Яковлевичъ Стоюнинъ. Съ чувствомъ неподдѣльной скорби встрѣтило русское общество эту печальную вѣсть: съ арены общественной дѣятельности сошелъ въ могилу еще одинъ честный и убѣжденный человѣкъ, проработавшій неустанно на педагогическомъ и литературномъ поприщѣ въ теченіе сорока лѣтъ и успѣвшій снискать себѣ за это время общее уваженіе и любовь. В. Я. Стоюнинъ, получивъ воспитаніе и образованіе въ эпоху 40-хъ годовъ, усвоилъ все лучшее и чистое, что выработала передовая русская мысль того времени. Суровая дѣйствительность, окружавшая его съ юныхъ лѣтъ, закалила его характеръ въ борьбѣ съ обстоятельствами, выработала въ немъ серьезный взглядъ на жизнь и пріучила къ упорному труду и точному исполненію своихъ обязанностей. Уяснивъ себѣ недостатки нашей общественной жизни, особенно рельефно выразившіеся въ постановкѣ у насъ педагогическаго дѣла и семейнаго строя, въ низкомъ уровнѣ развитія общественной жизни въ связи съ общественными идеалами, Владиміръ Яковлевичъ въ цѣломъ рядѣ публицистическихъ, научныхъ и педагогическихъ произведеній, указывалъ на эти пробѣлы нашей жизни, настойчиво проповѣдуя необходимость самоусовершенствованія и саморазвитія, согласно съ требованіями истинной нравственности и европейскаго просвѣщенія, безъ разрыва, однако, связи съ прошлымъ своего народа, его преданіями и идеалами. Какъ практикъ-педагогъ, какъ общественный дѣятель, Стоюнинъ не входилъ никогда въ компромиссъ съ своею совѣстью, не поступался своими убѣжденіями и громко подымалъ голосъ тамъ, гдѣ слышалъ ложь и узкое своекорыстіе. Эта цѣльность нравственнаго облика, стойкость убѣжденій и просвѣщенный взглядъ на жизнь и ея требованія, причиняли покойному не мало непріятностей съ точки зрѣнія матеріальныхъ выгодъ, но за то снискали ему уваженіе всего русскаго образованнаго общества, столь ярко выразившееся на его похоронахъ и въ цѣломъ рядѣ газетныхъ и журнальныхъ статей. посвященныхъ его памяти и оцѣнкѣ его дѣятельности.

I.

Владиміръ Яковлевичъ Стоюнинъ происходилъ изъ обѣднѣвшей купеческой семьи. Предки и родители его вели нѣкогда обширную торговлю въ Костромѣ и считались людьми съ очень хорошимъ достаткомъ; но какія-то предпріятія разстроили дѣла отца Стоюнина, и онъ, потерявъ состояніе, переѣхалъ на жительство въ Петербургъ. Не смотря на трудное матеріальное положеніе семьи, когда мальчикъ подросъ и настала пора учиться, онъ былъ помѣщенъ въ лучшее тогда частное нѣмецкое Анненское училище.

Но не свѣтлыя воспоминанія сохранилъ на всю свою жизнь юный ученикъ объ этомъ разсадникѣ нѣмецкой педагогики: обыкновенное сѣченіе и сѣченіе по ладонямъ, или какъ тогда называли, «по рукамъ» считалось начальствомъ лучшимъ педагогическимъ пріемомъ въ отношеніи провинившихся дѣтей. "Рѣдкій день проходилъ, — говоритъ Стоюнинъ въ своей статьѣ «Лучъ свѣта въ педагогическихъ потемкахъ», чтобы изъ того или другого класса въ дверяхъ корридора не слышался голосъ кого-либо изъ педагоговъ: Schuldiner, Ruthen! Тотчасъ же являлся въ классъ шульдинеръ (сторожъ) съ двумя пучками розогъ подъ мышкою и здѣсь находилъ нѣсколькихъ мальчиковъ, стоявшихъ передъ каѳедрою учителя, съ которыми ему предстояло имѣть дѣло… Обыкновенно, послѣ шести-осьми ударовъ, ладони и пальцы наливались кровью, вспухали и послѣ долго горѣли и дрожали, когда приходилось писать. Впрочемъ, не всѣ изъ преподавателей любили пользоваться услугами шульдинеровъ; болѣе свирѣпые приносили съ собою пучокъ розогъ и расправлялись сами, не сходя даже съ высокой каѳедры, а подзывая къ ней провинившагося.

Можетъ быть, въ этихъ первыхъ дѣтскихъ школьныхъ впечатлѣніяхъ лежитъ основаніе той горячей проповѣди Стоюнина во все время его педагогической дѣятельности противъ всякаго насилія, наказанія и угрозы въ дѣлѣ воспитанія.

Послѣ двухъ лѣтъ ученія въ Анненскомъ училищѣ, Стоюнинъ былъ переведенъ въ казенную 3-ю е.-петербургскую гимназію, тоже считавшеюся въ то время лучшею изъ остальныхъ гимназій."Но и русская гимназія въ отношеніи тѣлесныхъ наказаній недалеко ушла отъ своего нѣмецкаго собрата; только здѣсь сѣченіе «по рукамъ» считалось варварскимъ, а процвѣтала обыкновенная порка. И какъ разъ въ день перехода въ новое заведеніе, новичекъ-гимназистъ попалъ на знакомую по прежнему мѣсту сцену. «Инспекторъ, охотникъ до расправы въ этомъ родѣ, повѣствуетъ въ той же статьѣ Стоюнинъ, воспользовался случаемъ, когда оказалось нужнымъ безотлагательно высѣчь одного провинившагося ученика, присоединилъ къ нему нѣсколько другихъ, которые были у него на примѣтѣ за прежнія вины и устроилъ зрѣлище для того класса, въ который попалъ я. Насъ повели попарно въ спеціальную комнату, гдѣ было уже все приготовлено. Главный виновникъ неудовольствія начальства, оказался тщедушный, скромный мальчикъ, который при видѣ орудій казни рыдалъ, просилъ прощенія, но напрасно»…

«Эта сцена со всѣми подробностями глубоко врѣзалась въ моей памяти», — замѣчаетъ авторъ статьи.

За то въ научномъ отношеніи 3-я гимназія въ то время стояла въ довольно благопріятныхъ условіяхъ. Такіе опытные педагоги какъ директоръ Буссе, преподаватель Свенске и нѣкоторые другіе, оказывали доброе вліяніе на умственное и нравственное развитіе учениковъ.

Въ молодомъ и даровитомъ гимназистѣ рано проснулась жажда познанія, любовь къ наукѣ, поэзіи и искусству. Уже въ младшихъ классахъ принимается онъ за стихотворство и нѣкоторыя пробы пера доставляютъ ему среди товарищей славу поэта и писателя, какъ напр. его стихотвореніе «Колокольчикъ», пользовавшееся въ гимназіи большею популярностью и кончавшееся словами:

«Какъ желалъ бы я на волѣ

«Безъ звонка жить хоть годокъ,

«Но, увы! Не только въ школѣ,

«Въ жизни также есть звонокъ.

«Наши нужды что такое,

«Какъ не долгій звонъ къ трудамъ,

«Отъ трудовъ же звонъ покоя,

«То отшествіе къ отцамъ».

Развиваясь въ этомъ направленіи, на 15-мъ году жизни Стогоиинъ почувствовалъ, что гимназическое преподаваніе не удовлетворяетъ его духовнымъ потребностямъ. Явилось желаніе объяснить себѣ такія стороны настоящей и прошлой исторической жизни своего государства, которыхъ не затрогивалъ преподаватель исторіи Турчаниновъ на классныхъ урокахъ. Гдѣ же искать объясненій, какъ пополнить сознанный пробѣлъ? Чтеніемъ? но книгъ было трудно достать: для покупки не было денегъ, а гимназическія библіотеки существовали не для учениковъ; и вотъ онъ узнаетъ о существованіи въ Петербургѣ Публичной Библіотеки, широко отворяющей 3 раза въ недѣлю двери передъ всякимъ являющимся туда съ жаждою знанія. Какъ же было соединить время класныхъ занятій съ посѣщеніемъ библіотеки? Классы въ гимназіи продолжались съ 8 час. утра до 12½ час. пополудни и потомъ послѣ 2-хъ часовъ промежутка, который назначался на обѣдъ и отдыхъ, до 4-хъ часовъ, а вечеръ служилъ для приготовленія уроковъ, въ которыхъ въ строго-классической гимназіи не было недостатка, такъ что приходилось жертвовать промежуточнымъ временемъ отъ 12½ до 2 ½ часовъ и объ обѣдѣ не думать. «И вотъ три раза въ недѣлю, — повѣствуетъ Владиміръ Яковлевичъ въ своей статьѣ „Безъ исторіи и преданій“, — два-три гимназиста съ голоднымъ желудкомъ направлялись съ своихъ школьныхъ скамеекъ въ библіотеку съ тѣмъ, чтобы черезъ два часа возвратиться на тѣ же скамейки. Чтобы подавить бурчанье желудка, покупали у Гостиннаго двора трехкопеечную сайку, запрятывали ее въ карманъ форменнаго сюртука и потомъ уже съѣдали, сидя за книгою въ читальной залѣ библіотеки, по возможности скрытно отъ другихъ читателей». Но и эти минуты наслажденія отравлялись суровымъ отношеніемъ къ любознательнымъ гимназистамъ библіотекарей. Послѣдніе, не зная, конечно, какъ труденъ по условіямъ жизни доступъ въ читальню учащимся въ среднихъ казенныхъ школахъ, проявляли свое открытое неудовольствіе юнымъ читальщикамъ за то, что тѣ брали книги на столь короткое время. «Что, грѣться сюда пришли?» — встрѣчалъ иной желчный библіотекарь гимназиста, отдающаго черезъ какой-нибудь часъ обратно книгу. Вспыхнетъ, сгоритъ отъ стыда бѣдный школьникъ подъ насмѣшливыми взглядами окружающей публики и дай Богъ скорѣе ноги въ классъ, гдѣ тоже грозитъ за опозданіе непривѣтливая встрѣча съ начальствомъ. Не смотря, однако, на эти мелкія непріятности, Публичная Библіотека дала много духовной пищи Стоюнину. Здѣсь онъ съ жадностью прочиталъ нѣсколько исторій о Петрѣ Великомъ, исторію Малороссіи, описаніе Отечественной войны и войнъ послѣдующихъ годовъ съ французами Михайловскаго-Данилевскаго, перебралъ «Вивліоѳику» Новикова и проглотилъ массу переводныхъ книгъ и сочиненій разныхъ русскихъ поэтовъ. Особенно сильное впечатлѣніе произвело на Стоюнина чтеніе исторіи Отечественныхъ войнъ: здѣсь онъ почерпнулъ тотъ горячій патріотизмъ, который впослѣдствіи выставлялъ. какъ могучую силу, способную направить общество и народъ ко всему лучшему. Въ 1845 г., при вступленій въ управленіе петербургскимъ учебнымъ округомъ М. Н. Мусина-Пушкина, вышло распоряженіе о введеніи въ гимназіяхъ литературныхъ бесѣдъ, имѣвшихъ цѣлью возбудить соревнованіе между воспитанниками гимназій. Бесѣды эти устроивались по одному разу въ недѣлю въ свободное отъ занятій время для воспитанниковъ VI и VII классовъ, въ присутствіи и при участіи начальства гимназіи, учителя русскаго языка и преподавателя того предмета, къ которому относилось представленное сочиненіе. Въ январѣ 1846 г. въ 3-й гимназіи происходила первая литературная бесѣда, на которую представили свои сочиненія воспитанники VII класса: Стоюнинъ «Бѣглый взглядъ на исторію образованія» и Мельниковъ «Изображеніе характера правленія Іоанна III». Сочиненія эти признаны были вполнѣ удовлетворяющими требованіямъ теоріи словесности и правиламъ языка, а о сочиненіи Стоюнина сказано: «во всемъ сочиненіи замѣтны нетвердость, неопытность автора; нигдѣ не видно, что собственно разумѣетъ онъ подъ образованіемъ. Есть, впрочемъ, замѣчанія основательныя. Выборъ темы, кажется, не по силамъ автора, но можетъ служить доказательствомъ его любомудрія и наблюдательности».

Весною того же года Стоюнинъ кончилъ курсъ гимназіи, но только въ январѣ 1847 г., по исключеніи изъ подушнаго оклада, былъ зачисленъ своекоштнымъ студентомъ С.-Петербургскаго университета философскаго факультета, историко-филологическаго отдѣленія, разряда восточной словесности. Почему Стоюнинъ остановилъ свой выборъ на этомъ факультетѣ, сохранилось его собственное признаніе, записанное въ дневникѣ 1879 г.

«… Поступая на этотъ факультетъ, я мечталъ о службѣ въ Персіи или въ Турціи при нашемъ посольствѣ. Служба эта рисовалась мнѣ въ привлекательныхъ чертахъ. Востокъ манилъ меня къ себѣ. Въ ранней юности я любилъ жить воображеніемъ, отдаваться мечтательности. Литературный романтизмъ имѣлъ на меня вліяніе, сдѣлалъ меня чуть ли не поэтомъ, по крайней мѣрѣ стихотворцемъ, а сухая окружающая дѣйствительность наводила уныніе или раздраженіе. Обыкновенная дорога молодому человѣку, кончившему курсъ въ гимназіи — идти въ университетъ, а изъ университета служить. Никому не приходило въ голову о возможности какъ-нибудь иначе распорядиться собою… Быть чиновникомъ мнѣ крайне не хотѣлось. Машинальная работа мелкаго чиновника казалась мнѣ противною и совершенно не согласовалась съ моимъ характеромъ и духомъ, наклоннымъ къ поэзіи. Быть учителемъ — я также не чувствовалъ расположенія. Тогда я не понималъ высокаго значенія этого призванія, и о трудахъ учителя судилъ по впечатлѣніямъ отъ своихъ учителей, которые, командуя нами, трепетали передъ грознымъ попечителемъ, извѣстнымъ Мусинымъ-Пушкинымъ. У меня были свои идеальныя стремленія, влекшія меня къ какой-то широкой дѣятельности, и при томъ свободной, не гнетущей надъ духомъ, которая могла бы привести не къ чинамъ, даже не къ богатству, что ставили себѣ на видъ мои сверстники, а къ извѣстности, къ славѣ. Поприще писателя мнѣ нравилось въ особенности; съ самого дѣтства я съ большею охотою упражнялъ себя въ стихахъ и въ прозѣ. Но какъ остаться безъ чина? Чинъ, говорили, необходимъ для каждаго, кто хочетъ обращаться въ образованномъ кругу. Безъ чина нѣтъ у насъ жизни, безъ чина ты неполноправный человѣкъ и рискуешь на всякія оскорбленія. Всякій писатель, поэтъ, ученый гдѣ-нибудь да служитъ. Чиновнику, который самъ себѣ долженъ былъ пробивать дорогу, отъ службы отвертываться не было возможности. Впрочемъ, я не долго думалъ какого рода службѣ посвятить себя. Я любилъ читать путешествія въ особенности на мусульманскій востокъ: природа, историческія воспоминанія, совсѣмъ особенные нравы, красота женщинъ увлекали мое воображеніе. Кто-то мнѣ сказалъ, что кандидатъ по восточной словесности — можетъ поступить въ министерство иностранныхъ дѣлъ въ приготовительный пансіонъ и оттуда черезъ два года пошлютъ на службу при нашемъ посольствѣ въ Константинополь, или въ Тегеранъ, или въ Каиръ. Чего же было искать лучше этого? Ужъ если необходимо быть чиновникомъ, то лучше всего выбрать такую дорогу. Мнѣ представлялось столько поэзіи въ жизни востока, что я не прельщался болѣе ничѣмъ, и мой выборъ былъ сдѣланъ».

Таково было душевное настроеніе молодого студента, переступающаго порогъ высшаго учебнаго заведенія. Но какова же была университетская жизнь того времени, каковъ былъ наличный составъ профессоровъ? На эти вопросы отчасти отвѣчаетъ самъ Стоюнинъ въ только-что цитированномъ нами дневникѣ.

«Я на первый же годъ ревностно принялся за изученіе арабскаго языка, — говоритъ онъ. — Но, къ сожалѣнію, въ эти годы ученый составъ оказался крайне плачевенъ. Сенковскій, свѣтило факультета, въ этотъ годъ оставляетъ университетъ. Его мѣсто занимаетъ молодой профессоръ, магистръ Казанскаго университета, только-что возвратившійся съ востока, куда его посылали на казенный счетъ, Диттель. Онъ ревностно принялся было за дѣло и, можетъ быть, былъ бы намъ очень полезенъ, если бы черезъ нѣсколько мѣсяцевъ не похитила его холера. Мы остались безъ профессора и съ плохой подготовкой въ арабскомъ языкѣ. Принялись за изученіе персидскаго языка у Мирзы Тобчибашева… Онъ умѣлъ говорить поперсидски, потатарски, погрузински, но и только; учености у него никакой не было, а помогать начинающимъ студентамъ онъ былъ не въ силахъ. Его лекціи проходили за разсказами на ломанномъ русскомъ языкѣ разныхъ анекдотовъ. Пришлось самоучкой при самыхъ скудныхъ учебныхъ пособіяхъ знакомиться съ языкомъ и, конечно, сдѣлать немного. На третій годъ. когда слѣдовало перейти къ турецкому языку, мы его почти не начинали: профессоръ Мухлинскій, вновь вступившій на службу послѣ нѣсколькихъ лѣтъ отсутствія, изрѣдка только посѣщалъ лекціи по болѣзни».

На этомъ оанчиваются воспоминанія Стоюнина объ ученой корпораціи восточнаго факультета, но если составъ спеціалистовъ-восточниковъ, по его признанію, былъ невысокаго качества, зато такіе профессора, какъ Устряловъ, Плетневъ, Никитенко, Манцини, какъ это видно изъ «Исторической записки», составленной къ 50-ти-лѣтнему юбилею Спб. университета профессоромъ Григорьевымъ, изъ воспоминаній современниковъ и, наконецъ, по ходу занятій и послѣдующей дѣятельности самого Стоюнина, стояли на высотѣ своего призванія и съ полнымъ успѣхомъ вели преподаваніе своихъ предметовъ.

Н. Г. Устряловъ, человѣкъ знающій, трудолюбивый, но далеко не даровитый, заботился преимущественно о фактической сторонѣ знаній своихъ слушателей и главнымъ образомъ по исторіи Петра Великаго. Лекторъ Манцини читалъ курсъ итальянскаго языка. Съ 1847 по 1848 г. для разъясненія тонкостей итальянскаго стиля съ упражненіемъ въ декламаціи студенты читали подъ его руководствомъ Данта и Тасса: живое преподаваніе Манцини привлекло къ себѣ вниманіе Стоюнина и онъ ревностно принялся за изученіе итальянскаго языка: въ числѣ его рукописей, сохранившихся отъ временъ университетской жизни, находится и переводъ «Божественной Комедіи». Но особенно полезны были для молодого студента, склоннаго къ изученію поэзіи и словесности, лекціи Плетнева и Никитенки. Первый читалъ «исторію русской литературы отъ первыхъ памятниковъ отечественной словесности до нынѣшняго времени», въ связи съ историко-критическимъ объясненіемъ произведеній отечественной литературы; въ этомъ объясненіи онъ соединялъ «взглядъ на успѣхи умственныхъ силъ вообще съ характеристикою самого искусства, въ перемѣнахъ котораго показывалъ развитіе духовной жизни націи». Кромѣ того, онъ «умѣлъ возбудить въ слушателяхъ охоту пробовать силы свои въ разныхъ родахъ литературныхъ произведеній». Унаслѣдовавъ послѣ Пушкина «Современникъ» и благоговѣя передъ памятью поэта, е кромѣ того. занятый приготовленіемъ къ печати труда «Жизнь и сочиненія И. А. Крылова», Плетневъ предложилъ студентамъ темою для сочиненія на соисканіе награды въ 1847—48 академическомъ году: «разсмотрѣть сочиненія Крылова и Пушкина, при чемъ опредѣлить, какія стороны русской народности изобразилъ каждый изъ нихъ, въ чемъ состоитъ особенность поэзіи того и другого, способствовали ли они успѣхамъ поэзіи вообще, какъ искусства, внесли ли новыя истины въ умственную жизнь современниковъ, и чѣмъ каждый изъ нихъ дѣйствовалъ на совершенствованіе русскаго языка». Въ числѣ соискателей награды явился студентъ II-го курса Владиміръ Стоюнинъ, удостоившійся за свою работу полученія почетнаго отзыва. Такимъ образомъ значеніе поэзіи Пушкина, характеръ геніальнаго писателя, столь прекрасно разработанные въ 1870 г. Владиміромъ Яковлевичемъ въ его историческомъ трудѣ «Пушкинъ», обратили на себя его вниманіе еще на университетской скамьѣ подъ непосредственнымъ вліяніемъ Плетнева.

Большимъ вниманіемъ своихъ слушателей и уваженіемъ ихъ пользовался другой симпатичный профессоръ, А. В. Никитенко, читавшій русскую словесность и исторію ея съ практическими упражненіями и филологическимъ и эстетическимъ анализомъ отечественныхъ писателель. Вотъ отзывъ одного изъ его слушателей о характерѣ этихъ лекцій: «проводя въ чтеніяхъ своихъ путемъ философіи, исторіи и литературной критики, начало эстетическое и ограждая самостоятельность его въ средѣ другихъ дѣйствующихъ элементовъ человѣческой природы, профессоръ Никитенко всегда имѣлъ въ виду глубокое и высшее значеніе этого начала, дающее чувствовать себя въ нравственномъ образованіи и развитіи какъ цѣлыхъ обществъ, такъ и отдѣльнаго человѣка; видѣлъ въ немъ не просто интересъ чувства, услаждающагося красотою, а великую образовательную силу, одного изъ двигателей всякаго развитія и усовершенствованія», Эта проповѣдь о значеніи эстетики въ жизни пала въ душѣ Стоюнина на благодатную почву. Вотъ почему Владиміръ Яковлевичъ до конца остался горячимъ поборникомъ значенія эстетическаго развитія въ жизни человѣческой, какъ фактора, направляющаго человѣка къ нравственнымъ цѣлямъ жизни.

Своими знаніями итальянской литературы, а также лекціями и статьями профессора Никитенки, Стоюнинъ воспользовался, чтобы самому попытать свол силы на самостоятельной статьѣ. Съ этою цѣлью онъ составилъ очеркъ подъ заглавіемъ: «О вліяніи христіанства и язычества на искусство и литературу». Редакція «Библіотеки для Чтенія» приняла этотъ очеркъ и напечатала его въ 1848 г. подъ заглавіемъ «Искусство и литература въ древнемъ и новомъ мірѣ».

Помимо курсовыхъ занятій и изученія лекцій своихъ профессоровъ, Стоюнинъ жадно читалъ все, выходившее въ то время по русской исторіи и словесности. Труды молодыхъ ученыхъ С. М. Соловьева, К. Д. Кавелина, Буслаева, познакомили его съ историческими пріемами научныхъ изслѣдованій жизни и научили лучше понимать цѣли и стремленія исторической науки, но вмѣстѣ съ тѣмъ зародили скептическое отношеніе къ старымъ научнымъ методамъ и авторитетамъ и стремленіе понять окружающую соціальную дѣйствительность въ связи съ историческимъ прошлымъ своего народа. Явился скептицизмъ и въ отношеніи этого прошлаго: такъ ли оно представлено въ патріотическихъ твореніяхъ писателей, старательно рекомендованныхъ въ средней школѣ и не опровергнутыхъ въ высшей. Нужно замѣтить, что университетская жизнь 40-хъ годовъ велась кружками, въ которыхъ молодые люди, по свидѣтельству Владиміра Яковлевича въ ст. «Безъ исторіи и преданій», «много читали, имѣли своихъ любимцевъ писателей и ученыхъ, охотно и даже страстно спорили о разныхъ вопросахъ жизни, которые являлись изъ чтенія тогдашней политической экономіи или философскихъ и даже религіозныхъ статеекъ, не говоря уже о русской беллетристикѣ, которая жадно читалась и обсуживалась». Развитію кружковъ въ университетѣ, отличавшихся, впрочемъ, по свидѣтельству Стоюнина, разными наивными стремленіями и интересами, содѣйствовали значительно политическія обстоятельства того времени: «волненія въ западной Европѣ въ эпоху 1848—49 гг. отразились на нашихъ университетахъ» говоритъ профессоръ Григорьевъ въ своей «Исторической запискѣ». И дѣйствительно, мы видимъ цѣлый рядъ мѣръ, принятыхъ правительствомъ, противъ академической свободы: воспрещеніе отпусковъ и командировокъ за границу, ограниченіе числа своекоштныхъ студентовъ философскаго и юридическаго факультетовъ, запрещеніе профессорамъ «изъявлять на лекціяхъ „въ неумѣренныхъ выраженіяхъ сожалѣніе о состояніи крѣпостныхъ крестьянъ“ или доказывать, что перемѣна въ отношеніяхъ крестьянъ къ помѣщикамъ была бы полезна для государства». Цензурныя стѣсненія журналистики и печати породили цѣлый рядъ, такъ называемыхъ, запрещенныхъ сочиненій, которыя вмѣстѣ съ тѣмъ получили особенное распространеніе въ обществѣ, а отсюда въ кружкахъ молодежи. Пѣсни Веранже, сочиненія Мицкевича, «Histoire de dix ans» Луи Блана, были тѣми кыижками, изъ которыхъ молодежь черпала отрывочныя знанія, раздражавшія ихъ идеальныя стремленія противорѣчіемъ съ ними дѣйствительности. А вмѣстѣ съ тѣмъ обратиться къ своимъ учителямъ за разъясненіемъ того, насколько свѣдѣнія, почерпнутыя изъ запрещеннаго источника, соотвѣтствуютъ прошлому родины и нуждамъ народа, было невозможно, такъ какъ учителя по своему положенію должны были или замалчивать или окрашивать въ другую краску многія явленія исторической жизни государства. «Добрые наставники, говоритъ Владиміръ Яковлевичъ въ своихъ воспоминаніяхъ о томъ времени въ статьѣ „Безъ исторіи и преданій“, старались оберегать насъ отъ преждевременнаго скептицизма, но не знали, что чѣмъ болѣе лжи приходилось намъ слушать и читать… тѣмъ сильнѣе и скорѣе высказывалось противорѣчіе всего этого съ тѣми преданіями… (которые) слушались изъ устъ людей близкихъ, передавались часто шопотомъ, какъ тайна и тѣмъ болѣе находили вѣру въ нашихъ сердцахъ… И вотъ историческая тайна и правда сдѣлались для насъ какъ бы синонимами; естественно, что мы искали правды тамъ, гдѣ начинали разсказъ шопотомъ… всѣ наши историческія представленія, развившіяся изъ тайныхъ преданій, не отличались ясностью, хотя и проникались нашими симпатіями или антипатіями. Это не служило въ пользу нашихъ правильныхъ отношеній къ дѣйствительности и жизни».

Такимъ образомъ, къ концу университетскаго курса мы видимъ въ душѣ Стоюнина разладъ, тоску, чувство неудовлетворенности и томленія, но суровая дѣйствительность, нужда, требовавшая постоянной активной дѣятельности, не позволили перейти этому чувству въ чувство озлобленія, отчаянія и отрицанія. Его спасла также прирожденная и получившая полное развитіе въ учебныхъ заведеніяхъ, подъ вліяніемъ наставниковъ, склонность къ поэзіи и эстетикѣ, любовь къ наукѣ, въ которыхъ онъ умѣлъ находить примиряющую силу, указаніе на то, что существуютъ высшія начала, стремясь къ которымъ человѣкъ можетъ все превзойти и явиться истиннымъ другомъ человѣчества при всякихъ условіяхъ, даже самыхъ неблагопріятныхъ; но тѣмъ не менѣе это чувство разлада не скоро улеглось въ душѣ Стоюнина и потребовалось почти пять лѣтъ жизни, чтобы окрѣпнуть въ своихъ идеалахъ, отрѣшиться отъ романтическихъ порывовъ молодости и проникнуться полнымъ сознаніемъ своихъ обязанностей передъ обществомъ и государствомъ. Въ 1850 г. онъ успѣшно окончилъ курсъ университета и, по представленіи диссертаціи на тему «Книга совѣтовъ Шейха-Феридъ-Эудинъ Аммара», былъ утвержденъ въ званіи кандидата историко-филологическаго факультета, разряда восточной словесности.

II.

И вотъ двери учебнаго заведенія открыты, нужно выбрать себѣ опредѣленный жизненный путь. Но куда идти? Какъ примирить романтическіе порывы души съ окружающею дѣйствительностью. «Знаній, необходимыхъ уму для уясненія своей исторической жизни, не было, говоритъ Стоюнинъ въ своихъ воспоминаніяхъ… Почувствовалась… позади себя какая-то пустота въ то время, когда нужно было выбирать опредѣленную дорогу для общественной жизни… Куда направить себя, какъ служить дѣлу съ пользою? Для рѣшенія этихъ вопросовъ мы ничѣмъ не были подготовлены…» Тѣснимый нуждою, Стоюнинъ продолжаетъ давать въ частныхъ домахъ уроки, которые составляли источникъ его жизни и въ теченіе учебныхъ годовъ; вмѣстѣ съ тѣмъ онъ удѣляетъ все больше времени литературнымъ занятіямъ, печатая свои произведенія въ «Вѣдомостяхъ С.-Петербургской городской полиціи», «Библіотекѣ для Чтенія», «Сынѣ Отечества». Наиболѣе выдающеюся за это время статьею его должна считаться «Яковъ Борисовичъ Княжнинъ». Тутъ впервые начинающій писатель познакомился съ цензурными строгостями начала 50-хъ годовъ. Дополнительныя свѣдѣнія о Княжнинѣ въ 12-й кн. «Сына Отечества» подверглись значительнымъ урѣзкамъ со стороны цензора Елагина, такъ что только черезъ восемь лѣтъ въ «Русскомъ Вѣстникѣ» Стоюнинъ получилъ возможность ознакомить читающихъ со всѣмъ безобиднымъ матеріаломъ для характеристики Княжнина.

Въ концѣ 1852 года жизнь улыбнулась Стоюнину: начальство 3-й с.-петербургской гимназіи предложило ему занять въ этомъ заведеніи мѣсто старшаго преподавателя русскаго языка и словесности. Нечего и говорить, конечно, съ какою радостью принялъ Стоюнинъ это мѣсто. Съ этимъ вмѣстѣ измѣнилось къ лучшему и его матеріальное положеніе. Роль преподавателя словесности, которую такъ горячо любилъ молодой педагогъ, пришлась ему по сердцу. Въ этой области еще предстояло много самостоятельной работы и, хотя преподаваніе этого предмета подъ вліяніемъ попечителя М. Н. Мусина-Пушкина, придававшаго большое значеніе этому предмету, измѣнилось съ 1851 года къ лучшему, тѣмъ не менѣе старые схоластическіе пріемы еще продолжали царить съ полною силою. Уже къ концу 1853 года Стоюнинъ въ донесеніи директору гимназіи такъ характеризовалъ свое преподаваніе: «Въ отношеніи къ языку мною обращалось главное вниманіе на то, чтобы воспитанникъ научался легко и правильно владѣть имъ, какъ изустно, такъ и письменно, чтобы онъ подъ конецъ могъ сознательно представить себѣ всю систему языка, понимать его богатства и видѣть его историческое развитіе. Въ отношеніи словесности употреблено было стараніе внушить воспитанникамъ главныя теоретическія правила, выведенныя изъ образцовыхъ произведеній писателей отечественныхъ и иностранныхъ, съ тѣмъ чтобы они могли вѣрно смотрѣть на литературныя произведенія и сами пользоваться тѣми же правилами; при этомъ весьма кратко излагался историческій ходъ литературъ иностранныхъ и гораздо въ большемъ объемѣ — литературы русской. Во всемъ этомъ главное вниманіе было устремлено на развитіе вкуса». Эти основы преподаванія значительно оживили интересъ въ ученикахъ къ изученію родного языка и словесности и привязали ихъ сердца къ молодому энергичному учителю русскаго языка. «Ученики г. Стоюнина, говоритъ авторъ „Исторической записки“ о 3-й с.-цетербургской гимназіи, всегда знали, на сколько дѣятеленъ ихъ преподаватель, какъ учитель и какъ ученый, и потому, цѣня каждое его слово, старались, въ свою очередь, выказать собственную работу, чтобы не заслужить неудовольствія любимаго наставника». Признавая, что существовавшіе до него учебники, особенно по грамматикѣ, не даютъ ученикамъ достаточныхъ серьезныхъ знаній и пониманій богатства и состава отечественнаго языка, Стоюнинъ задумалъ составить собственный «Курсъ высшей грамматики», каковой и вышелъ въ 1855 году. Появленіе этого труда было сочувственно встрѣчено попечителемъ М. Н. Мусинымъ-Пушкинымъ, который въ циркулярѣ по округу о преподаваніи русской словесности, такъ характеризовалъ занятія и нововышедшій трудъ: «Излагая свои курсы сообразно съ правилами, учитель былъ, однако, самостоятеленъ въ изложеніи: онъ преподавалъ по своимъ особеннымъ запискамъ, преимущественно же въ старшемъ курсѣ русскую грамматику. Эти записки вышли теперь въ свѣтъ и свидѣтельствуютъ объ умѣніи г., Стоюнина соединить краткость изложенія съ отчетливостью въ выборѣ и даже съ обиліемъ подробностей». Въ это же время Владиміръ Яковлевичъ задумалъ и свои остальные труды по словесности, о чемъ и составилъ по начальству подробную записку объ учебникахъ для словесности съ предложеніемъ собственной программы. Хотя грамматика Стоюнина и была одобрена попечителемъ, однако, въ обществѣ на первыхъ порахъ она не встрѣтила достаточнаго сочувствія и редакція «Современника» въ своемъ отзывѣ объ ней назвала ее «безполезною».

Въ неизданныхъ запискахъ Стоюнина сохранилось интересное описаніе посѣщенія имъ академика Востокова по поводу выхода въ свѣтъ «Курса высшей грамматики».

«Сегодня ѣздилъ я къ Востокову съ своею грамматикою, записалъ 24-го апрѣля 1855 года въ своемъ дневникѣ Стоюнинъ. Онъ живетъ на Васильевскомъ островѣ, въ 4-й линіи, въ домѣ Бронниковскаго. Двери на парадной лѣстницѣ отперты настежь. Вхожу въ переднюю, крошечную и темную. Никого нѣтъ. Иду снова назадъ, звоню. — Выходитъ слуга. — Дома Александръ Христофоровичъ? — Дома! — Доложи: Стоюнинъ! — Пожалуйте такъ. Это меня немножко удивило: я не думалъ, чтобы къ русскому знаменитому ученому былъ такой свободный доступъ. Вхожу въ гостиную, маленькую комнатку въ два окна и очень простенькую, безъ всякихъ претензій на украшеніе. Здѣсь мнѣ представились два женскія лица — пожилая дама и молодая дѣвушка, очень недурная. Раскланиваюсь и осматриваюсь — нѣтъ хозяина. Дѣвушка соскакиваетъ со стула и быстро подходитъ къ отворенной двери въ другую комнату. — Дяденька, васъ спрашиваютъ. За этимъ тотчасъ же появляется въ дверяхъ старичекъ средняго роста, сѣденькій, въ морщинахъ, въ застегнутомъ сюртукѣ. Вся его фигура, невольно внушающая уваженіе, обратилась ко мнѣ вопросительно. — Позвольте. Александръ Христофоровичъ, представить вамъ экземпляръ моей грамматики, которую вы уже просматривали и благодарить васъ за ваши замѣчанія, сдѣланныя на поляхъ моей рукописи. Онъ взялъ книгу и, повидимому, смѣшался, сталъ вертѣть ее, осматривать со всѣхъ сторонъ и какъ-будто пріискивалъ что сказать мнѣ. Мнѣ было не совсѣмъ ловко стоять передъ нимъ, потому что не слыша отъ него ни одного слова, я не находилъ, что еще сказать ему, женщины смотрѣли на насъ во всѣ глаза, и это еще больше затрудняло мое положеніе. Наконецъ, онъ раскрылъ книгу, посмотрѣлъ на заглавный листъ и спросилъ: вы Стоюнинъ? — Да, Стоюнинъ, отвѣчалъ я. И опять молчаніе. — Пожалуйте, сказалъ онъ, и мы сдѣлали нѣсколько шаговъ въ его кабинетъ, маленькую однооконную комнатку; у окошка стоялъ небольшой письменный столъ со многими бумагами; что еще было въ комнатѣ — я не замѣтилъ. Мы остановились, едва переступивъ порогъ и все-таки подъ внимательными взорами тѣхъ же женщинъ, потому что двери остались отперты. Я даже слышалъ, что молодая дѣвушка стала что-то шептать дамѣ и въ голосѣ ея слышалась усмѣшка. А Востоковъ опять сталъ вертѣть книгу. Непріятное молчаніе. Чтобы прервать его, я снова заговорилъ. — Я воспользовался вашими замѣчаніями, которыя нашелъ въ своей рукописи, и чувствительно благодарю васъ. — Да когда же я дѣлалъ замѣчанія? — наконецъ, спросилъ онъ, заикаясь; онъ заикается меньше, чѣмъ я думалъ по слухамъ. — Моя рукопись была послана въ Академію Наукъ отъ министра! — Не помню! въ раздумьи отвѣчалъ онъ. — Вотъ тебѣ на! подумалъ я, не совсѣмъ лестно, онъ даже не помнитъ, а я въ предисловіи благодарю его за ученыя замѣчанія. — Хорошо, я просмотрю, прибавилъ онъ, и, смотря на меня, какъ-будто спрашивалъ: я все-таки не понимаю, чего ты отъ меня хочешь. Такъ какъ я ничего отъ него не хотѣлъ, то поклонился и хотѣлъ идти. Но онъ не отдавалъ поклона и, посмотрѣвъ еще секунду, спросилъ: вы гдѣ же теперь? — Я служу въ 3-й гимназіи учителемъ словесности. Опять молчаніе, опять онъ переминается съ ноги на ногу и не знаетъ, что сказать. Тутъ я уже рѣшительно поклонился и, получивъ отъ него привѣтливый поклонъ, отправился черезъ гостиную къ передней, мимоходомъ поклонился дамамъ, отъ которыхъ встрѣтилъ тоже ласковый поклонъ. Востоковъ пошелъ вслѣдъ за мною до передней и, наконецъ, въ переднюю, гдѣ простоялъ все время, какъ радушный хозяинъ, пока человѣкъ подавалъ мнѣ пальто и я одѣвался. Я раскланялся окончательно, въ недоумѣніи, доволенъ или недоволенъ онъ моимъ посѣщеніемъ и тѣмъ знакомъ уваженія, которые я хотѣлъ ему выказать. Странный человѣкъ! Застѣнчивъ или нелюдимъ, или природный недостатокъ дара слова, что тутъ дѣйствуетъ при такомъ обращеніи. — Богъ его знаетъ. При всемъ томъ его наружность и вся окружающая его простота мнѣ очень понравились; видно, что онъ человѣкъ простой, добрый и не педантъ, хотя и оригиналъ. Не всѣ русскіе ученые могутъ похвалиться этимъ. Эта встрѣча первая и, вѣроятно, послѣдняя съ Востоковымъ, извѣстнымъ всему славянскому міру».

Такова была педагогическая и ученая дѣятельность Владиміра Яковлевича въ первые пять лѣтъ по окончаніи курса въ университетѣ. Но эта дѣятельность далеко не наполняла той душевной пустоты, которая почувствовалась имъ особенно сильно въ началѣ 50-хъ годовъ; мечтательность и отвлеченная тоска по человѣческому счастью продолжали томить его. Эти чувства, по сознанію самого Стоюнина "искали себѣ выхода въ посѣщеній историческихъ мѣстностей; думалось, что пустоту наполнятъ «живыя впечатлѣнія отъ того, что осталось отъ старины». Съ этою цѣлью онъ предпринялъ путешествіе по Россіи: онъ посѣтилъ усадьбу Державина «Званку», чтобы полюбоваться тѣми берегами Волхова, которые производили впечатлѣніе на поэта, посѣтилъ Новгородъ, думая найти слѣды Новгорода-Великаго, былъ въ Троицко-Сергіевой лаврѣ, проѣхался по Волгѣ, Окѣ. Во всѣхъ этихъ странствованіяхъ и исканіяхъ сказывался еще непростывшій романтизмъ и преизбытокъ силъ, не нашедшихъ себѣ примѣненія. «Воспитанные отчасти на романтизмѣ, — говоритъ онъ по поводу своего путешествія, — въ юные годы мы всѣ были немножко романтиками. Это-то чувство направляло воображеніе возсоздать цѣлое по обломкамъ разрушеннаго, воспроизводить былую жизнь и переживать ее собственнымъ чувствомъ». Однако, эти «обломки разрушеннаго» не вполнѣ удовлетворили его и не дали возможности воспроизвести былой жизни, но за то это путешествіе принесло молодому мечтателю большую пользу, ознакомивъ его съ отечественною дѣйствительностью, сблизило лицомъ къ лицу съ народной жизнью, ея нуждами и реальнымъ, а не фантастическимъ содержаніемъ. Въ это же время слагаются вполнѣ его гражданскіе и соціальные идеалы, которые остались до конца жизни и легли въ основаніе многихъ его послѣдующихъ литературныхъ трудовъ и жизненныхъ дѣйствій.

Путешествіе его относилось къ 1855 году, когда вездѣ въ Россіи подъ вліяніемъ военныхъ дѣйствій замѣчался подъемъ патріотическаго чувства и рядомъ съ этимъ чувствовался близкій неминуемый конецъ старому порядку вещей. «Боже мой, когда присмотришься и прислушаешься ко всему тому, что дѣлается въ городахъ, какъ тяжело дѣлается на душѣ, какъ мало утѣшительнаго, какъ страшно за Россію!» — записалъ Стоюнинъ въ своемъ дневникѣ того времени, — «Гдѣ этотъ патріотизмъ, которымъ она хвалится, гдѣ эта преданность къ отчизнѣ. Разумный патріотизмъ выказалъ нѣсколько только одинъ Петербургъ; во всѣхъ прочихъ городахъ нѣтъ его рѣшительно. Въ подтвержденіе этого вижу и слышу факты одинъ за другимъ. Отечество не существуетъ здѣсь ни для дворянъ, ни для купцовъ; существуютъ только ихъ собственныя выгоды. Служащіе стремятся наживаться на счетъ казны и людей, съ которыми имѣютъ дѣло; помѣщики на счетъ крестьянъ, купцы и мѣщане на счетъ всѣхъ. Если бы могли знать, съ какимъ трудомъ выжимаютъ здѣсь всѣ пожертвованія, о которыхъ громко возвѣщаютъ въ газетахъ… во многихъ уѣздахъ съ трудомъ могли набрать офицеровъ для ополченія и то кое-какихъ бездомныхъ… Даже Москва, которая изстари такъ хвалится патріотизмомъ и та въ настоящее время выказала жалкій, гнилой патріотизмъ. Она много кричала, но какъ дошло до дѣла, то нужно было всѣхъ принуждать почты силою, чтобы не осрамить первопрестольной… всѣ дѣйствуютъ только для себя, а любовь къ отечеству выражаютъ только однимъ хвастливымъ крикомъ, и не дѣломъ. Приглядѣвшись ко всему этому, благодаришь Бога, что у насъ еще такъ сильно царское слово. Еслибы дѣло ополченія было дано на добровольное обсужденіе дворянства, то можно сказать утвердительно, что наше ополченіе было бы ничтожно. Но назначилъ царь, и каждый исполняетъ указъ страха ради, а вовсе не изъ любви къ царю и отчизнѣ, потому что любви въ дѣйствительности нѣтъ въ такихъ душахъ. Приглядѣвшись ко всему этому, видишь, что не царей своихъ мы должны винить въ неустройствахъ, а самихъ себя, въ насъ самихъ еще мало истиннаго образованія, что же можетъ сдѣлать одинъ царь со всѣми своими благородными стремленіями, когда для исполненія ихъ не найдется и сотни безкорыстно преданныхъ отечеству… Люди продажные, люди жалкіе, прикрытые разными благовидными масками… Крестьянинъ стоитъ выше ихъ всѣхъ, только одни крестьяне нынче выказали безкорыстную любовь къ родинѣ; только одни они и судятъ, что царю нужны люди и весело идутъ въ ратники, хотя, можетъ быть, терпятъ больше всѣхъ. И этотъ-то народъ во власти самыхъ испорченныхъ людей. Господи, Господи, до чего они доведутъ Россію, какого благосостоянія ждать ей! Да, мнѣ теперь понятно какъ должно болѣть сердце у тѣхъ благородныхъ русскихъ сыновъ, которые имѣли случай коротко познакомиться съ нашей казенной Русью; какъ они должны страдать при видѣ общаго зла, которое не искоренитъ никакая сила…»