Жизнь и сочинения Бахофена (Русанов) — ДО

Жизнь и сочиненія Бахофена.

Настоящая статья была задумана подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ смерти: Бахофена. Мнѣ очень жаль, что обстоятельства, лежавшія не въ моей волѣ, не позволили мнѣ раньше выступить съ этюдомъ объ этомъ замѣчательномъ ученомъ. Судьба Бахофена довольно странная. Его не-только мало знаетъ большая публика, его игнорируютъ и послѣднее (9-е) изданіе Encyclopaedia Britannica, и Conversations-Lexicon Брокхауса, и недавно начавшая выходить Grande Encyclopédie. О самой смерти его было сообщено, если не ошибаюсь, лишь въ одной изъ базельскихъ газетъ. Правда, его знаютъ спеціалисты по наукѣ о «древнѣйшихъ учрежденіяхъ». Но спеціалистамъ не до очерковъ и не до журнальныхъ статей.

Біографія Бахофена составлена мною по неизданнымъ матеріаламъ. Въ ея основаніе положены: во-первыхъ, свѣдѣнія, сообщенныя мнѣ о покойномъ его другомъ, Жиро-Тёлономъ, авторомъ извѣстной книги о происхожденіи брака и семьи; во-вторыхъ, коротенькая замѣтка, составленная для меня сыномъ Бахофена; въ-третьихъ, воспоминанія Эли Реклю, французскаго этнографа, довольно хорошо знавшаго покойнаго. Я приношу мою искреннюю благодарность всѣмъ этимъ лицамъ.

I.

Іоганнъ Якобъ Бахофенъ родился 22 декабря 1815 года въ Базелѣ. Его отецъ, старинный швейцарскій патрицій, былъ очень крупнымъ шелковымъ фабрикантомъ и оставилъ своимъ шести сыновьямъ громадное состояніе, изъ котораго на долю нашего автора пришлось около 10 милліоновъ франковъ. Повидимому, это былъ человѣкъ не совсѣмъ заурядный: пріумножая капиталы, онъ не забывалъ «духовныхъ интересовъ», и его галлерея картинъ, его коллекція античныхъ вазъ и статуй пользовались громкою извѣстностью въ Швейцаріи. Мать Бахофена, урожденная Валерія Меріанъ, была женщина, одаренная живымъ умомъ и очень образованная. Ея памяти посвятилъ авторъ свой большой трудъ о Материнскомъ правѣ, и въ граціозномъ греческомъ эпиграфѣ: «въ предѣлахъ всей нашей жизни мы не перестанемъ воспѣвать твоей любви, твоей вѣрности» — можно видѣть не только ключъ къ общей идеѣ, книги, но и проявленіе нѣжнаго сыновняго чувства. И такъ, мальчикъ росъ, окруженный рѣдкими книгами, изящными статуями, старыми вазами и медалями, на глазахъ интеллигентной и любимой матери. И кто знаетъ, не въ раннемъ ли дѣтствѣ были уже положены задатки того глубокаго пониманія античной цивилизаціи, того тонкаго чутья, которое приведетъ автора впослѣдствіи къ столь неожиданнымъ выводамъ о древнемъ мірѣ?

Окончивъ блестящимъ образомъ курсъ въ Базельскомъ Педагогическомъ Институтѣ (Paedagogium), 18-ти лѣтній Бахофенъ слушалъ лекціи по юриспруденціи, сначала въ университетѣ роднаго города, но черезъ годъ отправился въ Германію. Здѣсь четыре семестра онъ продолжалъ занятія въ Берлинскомъ университетѣ и два семестра въ Геттингенскомъ. Его интересовала при этомъ не столько практическая юриспруденція, сколько историческая и философская сторона предмета. Объ этомъ свидѣтельствуетъ и представленная имъ въ 1838 году Базельскому университету диссертація на степень доктора о римскомъ залоговомъ правѣ, блестяще защищенная и скрывающая уже въ зародышѣ его послѣдующіе взгляды на особенности римскаго права. Въ 1839—1840 годахъ мы встрѣчаемъ Бахофена въ Парижѣ и Лондонѣ изучающимъ законодательства Франціи и Англіи. Особенно онъ интересовался англійскимъ правомъ, и это обстоятельство я истолковываю себѣ такъ. Для человѣка, мысль котораго, главнымъ образомъ, направлена на историческое развитіе юридическихъ нормъ, большую привлекательность представляетъ право, подобное англійскому, въ которомъ можно наблюдать, такъ сказать, послѣдовательное наслоеніе правовыхъ формацій, покрывающихъ одна другую, но не уничтожающихся взаимно. Франція же, — эта страна переворотовъ, гдѣ первою заботой законодатели-реформатора является стереть старый законъ вплоть до воспоминанія, гдѣ историческая преемственность законовъ проявляется слабо, — не могла быть особенно пригодной Бахофену для изученія исторической стороны вопроса.

По возвращеніи на родину въ 1841 году, Бахофенъ былъ назначенъ доцентомъ римскаго права при Базельскомъ университетѣ, но читалъ лекціи не болѣе двухъ лѣтъ, что, впрочемъ, понятно. Профессоръ долженъ, прежде всего, резюмировать общепринятыя положенія науки; онъ имѣетъ въ виду аудиторію; онъ по необходимости догматиченъ. Оригинальный же и, притомъ, несложившійся мыслитель инстинктивно тяготѣетъ къ неразработаннымъ вопросамъ; онъ подвергаетъ критическому пересмотру обращающіяся догмы; онъ начинаетъ съ неизбѣжнаго скептицизма по многимъ и многимъ вопросамъ, и ужь, конечно, не въ этомъ настроеніи ему всходить на профессорскую каѳедру. Отнынѣ Бахофенъ рѣшается посвятить себя всецѣло изученію древняго міра, познакомиться съ нимъ изъ первыхъ рукъ, не только понять его мыслью, но «проникнуть въ него чувствомъ». Съ дѣтства еще выработавши значительный эстетическій вкусъ, онъ ищетъ проявленій античной цивилизаціи не въ одной литературѣ, но и въ пластическихъ искусствахъ. Его милліоны позволяютъ ему совершать долгія путешествія съ археологическою цѣлью въ Италіи, въ Испаніи, въ Греціи.

Въ послѣдней странѣ онъ производилъ на свой счетъ раскопки и цѣлые часы проводилъ надъ изученіемъ какой-нибудь маленькой статуэтки, стараясь проникнуть въ смыслъ древней символистики. Во время этихъ-то занятій, какъ мнѣ сообщилъ Жиро-Тёлонъ, его другъ впервые напалъ на мысль о «материнскомъ правѣ» (см. ниже). Толчокъ былъ данъ какою-то похоронною урной. Упомянутыя путешествія были единственными внѣшними событіями жизни ученаго, жизни мирной, спокойной и однообразной. Движеніе, разнообразіе, прогрессъ цѣликомъ совершались въ мозгу мыслителя, и вѣхами этого богатаго внутреннимъ содержаніемъ существованія могутъ являться лишь его произведенія. Уже въ 1851 г. онъ издалъ, въ сотрудничествѣ съ профессоромъ Герлахомъ, одинъ томъ Римской исторіи (Die Geschichte der Börner von d-r Gerlach u. I. I. Bachofen; Basel, 1851, I), которая, впрочемъ, не продолжалась далѣе, но на которую косвенно обрушилась критика Моммзена въ его большомъ трудѣ, посвященномъ тому же предмету. Написанная въ духѣ страшнаго идеализма, эта попытка Бахофена заключаетъ, однако, уже въ себѣ оригинальные пріемы изслѣдованія миѳовъ. Въ 1859 году онъ издалъ свой Опытъ символистики надгробныхъ памятниковъ у древнихъ (Versuch über die Gräbersymbolik der Alten; Basel), продолженіемъ котораго явилось Ученіе о безсмертіи въ орфической теологіи на надгробныхъ памятникахъ древности (Die Unsterblichkeitslehre der Orphischen Theologie auf den Grabdenkmälern des Alterthums; Basel, 1867). Въ промежутокъ между этими двумя вещами онъ напечаталъ свой капитальный трудъ: Материнское право, Изслѣдованіе о гинекократіи древняго міра въ ея религіозной и правовой сущности (Das Mutterrecht. Eine Untersuchung über die Gynaikokratie der alten Welt nach ihrerreligiösen und rechtlichen Natur, Stuttgart, 1861) и спеціальный этюдъ о ликійцахъ (Das Lykische Volk; Freiburg, 1862). Въ 1870 г. онъ возвратился къ легендарной исторіи Рима въ своемъ Сказаніи о царицѣ Танаквилѣ (Die Sage von Tanaquffl, Heidelberg), приложеніемъ къ которому онъ выпустилъ въ томъ же году полемическій этюдъ противъ Моммзена о Коріоланѣ (Mommsen’s Kritik der Erzählung von Cn. Marcius Coriolanus etc.; Heidelberg, 1870), переведенный съ сокращеніями на французскій языкъ Жиро-Тёлономъ (Coriolan devant М. Mommsen, Genève, 1870). Наконецъ, въ 1880 г. появился первый томъ его чрезвычайно интересныхъ Антикварскихъ писемъ (Antiquarische Briefe, vornehmlich zur Kenntniss der ältesten Verwandtschaftsbegriffe, I—XXX; Strassburg), а въ 1886 г. и второй (Письма XXXI—LXI). Я не привожу для краткости многочисленныхъ статей Бахофена въ нѣмецкихъ, французскихъ, итальянскихъ и другихъ археологическихъ изданіяхъ.

Бахофенъ женился поздно, когда уже ему было за 50 лѣтъ, на молоденькой дѣвицѣ, Луизѣ Буркхардтъ, отдаленной родственницѣ, и оставилъ послѣ себя семнадцатилѣтняго сына, носящаго, какъ всѣ старшіе сыновья въ родѣ Бахофеновъ, имя Іоганна Якоба. Умеръ Бахофенъ отъ апоплексіи 28 ноября 1887 г., на 73 году своей жизни.

Я лично не зналъ покойнаго, но, объединяя и продумывая свѣдѣнія, сообщенныя мнѣ людьми, близко знавшими его, я какъ живаго вижу передъ собою этого страннаго по нынѣшнимъ временамъ милліонера-ученаго, этого патриція-философа въ античномъ вкусѣ, для котораго «истина» въ наукѣ и «идеалъ» въ искусствѣ были единственною цѣлью жизни. Въ положеніи Баховена было нѣчто аналогичное съ судьбой образованнаго и богатаго грека временъ Перикла, который могъ свободно философствовать, потому что гдѣ-то тамъ, за кулисами, не покладая рукъ, трудилась на господина армія рабовъ. Пролетаріи, работавшіе на шелковыхъ фабрикахъ отца и братьевъ Бахофена, давали нашему мудрецу, незамѣтно для него самого, возможность

Усовершенствовать плоды любимыхъ думъ,

Не требуя наградъ за подвигъ благородный…

Вдвинѣте въ эти условія человѣка отъ природы мягкаго, деликатнато, находящаго наслажденіе въ умственномъ процессѣ и эстетическомъ созерцаніи, и вы поймете аттическую ясность міровоззрѣнія, душевный миръ, дѣтское незлобіе, безконечную доброту, неистощимый филантропизмъ, — словомъ, всѣ качества, которыя, по словамъ друзей, характеризовали Бахофена. Онъ не зналъ современной жизни съ ея ожесточенною конкурренціей, его мысль не отравляли заботы о кускѣ хлѣба, и, конечно, ему былъ понятнѣе древній міръ, республика καλών κάγαθών («добрыхъ и лучшихъ» гражданъ), чѣмъ раздираемая соціальными противорѣчіями Европа XIX в. Какъ въ этомъ смыслѣ типиченъ крошечный эпизодикъ съ надписью на одномъ кубкѣ (см. о немъ въ XII «антикварномъ письмѣ» Бахофена), которую разбирала въ 1877 г. Французская академія надписей. Si plus miseris, minus bibes, si minus miseris, plus lubes, — гласила эта надпись, и, конечно, французскій буржуа, жизнь котораго отравлена имъ же самимъ насажденнымъ пролетаріатомъ и нищею братіей, сейчасъ же увидѣлъ въ miseris дательный падежъ отъ miser, бѣдный, и инстинктивно сталъ разсуждать не головой, а кошелькомъ. Да, мысль о докучныхъ нищихъ должна была осаждать, по его мнѣнію, и римлянина на веселыхъ попойкахъ, и кубокъ долженъ былъ, конечно, носить зловѣщій афоризмъ: «если больше дашь бѣднымъ, то тебѣ самому придется выпить меньше — съэкономить на винѣ, а меньше дашь, можешь и больше выпить». Какъ смѣется жизнерадостный Бахофенъ надъ этимъ, такъ сказать, to drink or to give (пить или дать) буржуазнаго Гамлета, вложеннымъ въ сердце античному міру, и, ссылаясь на Настольныя рѣчи Плутарха и свои собственные «опыты», даетъ совершенно иной смыслъ надписи на кубкѣ: «чѣмъ больше ты нальешь сразу (miseris, второе лицо отъ mittere, посылать, здѣсь наливать), тѣмъ меньше ты будешь въ состояніи выпить ш наоборотъ», т.-е. пей вино небольшими глотками и ты перепьешь всѣхъ.

Природная доброта, хорошее здоровье, обезпеченное матеріальное положеніе не дали отразиться на характерѣ Бахофена тому скучно холодному педантизму, той филистерской игрѣ въ добродѣтель, которые такъ распространены среди протестантовъ; а колоссальная эрудиція, оригинальный умъ и тонкое эстетическое чутье сдѣлали изъ него чрезвычайно интереснаго собесѣдника и прекраснаго разскащика въ обществѣ. «Поэтъ, мыслитель и ученый», по выраженію Жиро-Тёлона, въ своихъ сочиненіяхъ, онъ соединялъ эти качества и въ живой бесѣдѣ. Модная пьеса, имѣвшая успѣхъ картина, поддѣлка античной вазы, отчетъ путешественника, скандальный процессъ дня, — все давало ему поводъ къ самымъ неожиданнымъ сближеніямъ, служило прологомъ къ интереснѣйшимъ сообщеніямъ, будило мысль собесѣдниковъ.

Онъ превосходно зналъ древніе языки и большинство европейскихъ, писалъ свободно по-англійски и по-итальянски (мы не говоримъ, конечно, о его родномъ нѣмецкомъ), а его письма на французскомъ — образецъ элегантнаго стиля, по словамъ Жиро-Тёлона. Незадолго до смерти онъ сталъ живо интересоваться русскою научною литературой по этнографіи (особенно объ инородцахъ) и по соціальнымъ отношеніямъ. Шутя, жаловался онъ своимъ друзьямъ, что уже слишкомъ старъ, чтобы быть хорошимъ ученикомъ по" русскому языку.

Въ извѣстномъ смыслѣ это былъ человѣкъ не отъ міра сего, и, несмотря на свой открытый умъ, свою смѣлость идти наперекоръ общему мнѣнію въ средѣ его спеціальности, онъ чуждался и не понималъ современности съ ея политическими и соціальными задачами. Разъ одинъ изъ его поклонниковъ, крайній прогрессистъ, заговорилъ съ нимъ о грядущей демократіи всего человѣчества. «Демократія всѣхъ вызываетъ неизбѣжно тиранію одного; мой идеалъ — республика, управляемая не многими, но лучшими гражданами», — сказалъ Бахофенъ и круто повернулъ разговоръ. Онъ устранялся всегда отъ политики. Помимо его темперамента, это, можетъ-быть, объясняется самымъ строемъ Швейцаріи, гдѣ вся политика вертится, въ сущности, около такихъ чисто-житейскихъ, мелкихъ, хотя и насущныхъ, вопросовъ, что не у всякаго хватитъ терпѣнія серьезно предаваться этой дѣятельности. Интересно, что Бахофенъ, игнорируя ради науки окружавшую его среду, самъ игнорировался этою послѣдней какъ бы въ отместку. Его знали, какъ богача-филантропа, пожалуй, какъ судью при базельскомъ трибуналѣ (онъ 25 лѣтъ провелъ въ этой должности), но Бахофенъ, извѣстный ученый, вовсе не существовалъ для почтенныхъ базельцевъ. Вотъ анекдотъ, по этому поводу. Одинъ изъ его почитателей, пораженный новизною взглядовъ Материнскаго права, прибылъ изъ Парижа въ Базель настоящимъ пилигримомъ, чтобы только увидѣть воочію любимаго автора. Онъ обращается къ первому прохожему съ просьбой указать ему мѣстожительство «знаменитаго Бахофена». Обыватель, нисколько не смущаясь, ведетъ его къ одному изъ многочисленныхъ Бахо феновъ. "Вы, конечно, хотите видѣть шелковаго фабриканта? — Нѣтъ, нѣтъ, автора того-то и того-то. — «Такого не знаемъ». Блужданіе. Затѣмъ новый прохожій — новый вопросъ: «Знаете знаменитаго Бахофена?» — Еще бы не знать! Онъ капитанъ милиціи. — «Ну, а книгъонъ не писалъ?» Швейцарецъ вытаращиваетъ глаза: «Нѣтъ такого!» Снова блужданіе по улицамъ, снова повтореніе исторіи съ Канниферштаномъ. Всякій знаетъ «знаменитаго Бахофена», всякій ведетъ васъ къ своей знаменитости, — все нѣтъ настоящаго. Наконецъ, истомленный пилигримъ, вспомнивъ титулъ автора на обложкѣ, говоритъ: «Мнѣ нужно судью Бахофена, понимаете ли, судью?» — «Den Herrn Appellationsrath? Да чего-жь вы раньше мнѣ этого не сказали?» Такимъ образомъ, авторъ Материнскаго права былъ, наконецъ, найденъ какъ «господинъ судья».

Въ заключеніе нѣсколько словъ о внѣшности. Это былъ плотный, но стройный человѣкъ, крѣпкаго здоровья. Передо мною лежитъ его фотографія. Васъ поражаетъ этотъ большой, замѣчательно красивый лобъ, лобъ безъ малѣйшей морщинки, словно у юноши. Очертанія носа безукоризненны. Короткіе бакенбарды обрамляютъ гладко-выбритое, довольно широкое лицо. Задумчиво смотрятъ хорошіе, умные глаза. Но Жиро-Тёлонъ сообщаетъ мнѣ, что эта карточка не схватываетъ обычнаго выраженія покойнаго: она дѣлаетъ его слишкомъ серьезнымъ. Въ дѣйствительности добродушная улыбка почти никогда не покидала этого лица, свѣжаго, розоваго, придавая Бахофену видъ ребенка, d’un poupon frais et rose.

II.

Къ какой же собственно области относились научныя изслѣдованія Бахофена и что новаго внесъ онъ сюда? Упорно называя себя археологомъ, Бахофенъ, въ сущности, работалъ на полѣ сравнительной соціологіи. Дѣйствительно, если оставить въ сторонѣ его раннія сочиненія исключительно по религіозной символистикѣ, то зрѣлые труды Бахофена — Материнское право, Сказаніе о Танаквимъ, Антикварскія письма, — посвящены такъ или иначе разработкѣ «древнѣйшихъ учрежденій», early institutions, какъ сказалъ бы Мэнъ. Здѣсь онъ впервые систематически и сознательна развилъ вопросы о существованіи среди первобытнаго человѣка: 1) такой формы половыхъ отношеній, которая прямо противорѣчитъ современной моногаміи: это такъ называемый имъ «гетеризмъ»; 2) такой организаціи семьи и родственныхъ узъ, которая идетъ въ разрѣзъ съ обычнымъ для насъ преобладаніемъ здѣсь мужчины: это «материнское право»; и, наконецъ, 3) такого соціально-политическаго и имущественнаго значенія женщины, которое опять-таки въ нашемъ строѣ принадлежитъ лишь мужчинѣ: это «гинекократія».

Сначала вопросъ о «гетеризмѣ». Этимъ терминомъ Бахофенъ обозначаетъ половыя отношенія внѣ брака, какъ этотъ послѣдній сложился у историческихъ народовъ, причемъ имъ подчеркивается элементъ минутности и многочисленности, — однимъ словомъ, «безпорядочности» связей между мужчинами и женщинами. Конечно, и до Бахофена въ литературѣ путешествій встрѣчались свѣдѣнія о такихъ «безпорядочныхъ» половыхъ отношеніяхъ среди отдѣльныхъ племенъ. Но на подобныя вещи сами авторы свѣдѣній смотрѣли какъ на нѣчто чудовищное, изъ ряда вонъ выходящее. Бахофену принадлежитъ неоспоримая заслуга стать на точку зрѣнія, съ которой эти явленія представляются, наоборотъ, нормальнымъ и даже необходимымъ признакомъ низшей культуры. H что въ особенности интересномъ этому выводу онъ пришелъ первоначально путемъ изученія не современнаго этнологическаго матеріала, а античной миѳологіи и древнихъ авторовъ. Бахофенъ показалъ, что греко-римскій міръ сталкивался съ племенами, среди которыхъ безпорядочныя половыя связи были правиломъ. Изъ изученія миѳовъ онъ заключилъ о такихъ же явленіяхъ у самихъ предковъ грековъ и римлянъ. Такимъ образомъ, онъ перекинулъ мостикъ между доисторическимъ человѣкомъ и современнымъ дикаремъ и показалъ законосообразность того, что до этого времени считалось случайностью. Перейдемъ къ нѣкоторымъ изъ безчисленныхъ примѣровъ, собранныхъ Бахофеномъ въ его главномъ трудѣ Материнское право.

Геродотъ (IV, 180) говоритъ объ эѳіопскомъ племени авзовъ или авсіевъ, что «они пользуются женщинами сообща: они не живутъ съ ними вмѣстѣ, но вступаютъ въ половыя сношенія на подобіе скота» (Das Mutterrecht, стр. 11). Секстъ-Эмпирикъ (Pyrrhi Hypotyp., стр. 3, 618), со словъ Кратеса, замѣчаетъ, что у нѣкоторыхъ племенъ Индіи половыя сношенія происходятъ съ кѣмъ попало и публично. Солинъ, 30, сообщаетъ, что "гарамантійскіе эѳіопы не знаютъ индивидуальнаго брака, но всякій можетъ предаваться физической любви публично (ibid.) Въ другомъ мѣстѣ тотъ же Солинъ говоритъ: «Среди насъ позорно и постыдно женщинамъ заниматься проституціей, среди многихъ египтянъ это считается почетнымъ» (ibid., р. 92).

У древнихъ же авторовъ Бахофенъ нашелъ массу обычаевъ, которыми иныя племена начинали въ извѣстной степени регулировать безпорядочность половыхъ отношеній, и, притомъ, замѣчу я, совершенно на тотъ ладъ, какъ это дѣлается среди многихъ современныхъ дикарей и варварскихъ народовъ. Вотъ, напримѣръ, жители Гиберніи (Ирландіи), по словамъ Страбона (IV, 201), еще «публично сообщаются со всѣми женщинами и съ матерями и сестрами» (Mutterrecht, стр. 198), а у персовъ есть уже настоящій бракъ, хотя жениться можно на сестрѣ, дочери и матери (ibid., стр. 112 и 204). Въ Ирландіи же Цезарь (De bello Gallico, 5, 14) уже находитъ извѣстныя ограниченія первоначальной общности женъ, которыя Бахофенъ совершенно справедливо сближаетъ (стр. 198) съ «семейною поліандріей» (братьевъ) въ Тибетѣ: гибернійцы именно «имѣли по десяти и двѣнадцати общихъ женъ, и по преимуществу братья съ братьями и родители съ дѣтьми». Подобное же общеніе женъ, основанное на родственномъ союзѣ, находитъ Помпоній Мела (1, 8), хотя и въ болѣе неопредѣленной формѣ, среди номадовъ Киренаики (Mutterr., стр. 12), а Страбонъ (16, 783) рисуетъ намъ группу родственниковъ среди арабовъ, владѣющую вмѣстѣ имуществомъ и одною женой (ibid., стр. 13).

Любопытно, что уже въ своемъ Материнскомъ правѣ (стр. 196—197) Бахофенъ указываетъ на отраженіе въ Магабгаратѣ борьбы между поліандріей и послѣдующимъ ведическимъ воззрѣніемъ на бракъ. Развивая эту мысль въ Антикварскихъ письмахъ (т. I, стр. 16 и слѣд.), авторъ подвергаетъ интересному анализу діалогъ между?отцомъ прекрасной Драаупади и Юдгиштирой, представителемъ рода Панду, который уговариваетъ отца выдать дочь сразу за пять братьевъ — Пандуидовъ. «Ни одна женщина, — говоритъ отецъ Драаупади, — не можетъ быть женой нѣсколькихъ мужьевъ». И тяжелыя его сомнѣнія разсѣяны лишь анахоретомъ Віасой, который разсказываетъ, какъ богъ Сива даровалъ пять мужьевъ одной красавицѣ, пятикратно взмолившейся къ нему, прося дать ей одного супруга, но такого, чтобъ онъ соединялъ въ себѣ качества всѣхъ людей.

Въ Материнскомъ Ѣравѣ Бахофенъ касается и иного ограниченія «гетеризма». Право мужчины и женщины вступать въ исключительный бракъ между собою болѣе не оспаривается, но должно быть куплено цѣною первой ночи, въ теченіе которой молодая отдается всякому, кто только пожелаетъ, изъ мужчинъ племени. Такъ, Мела (1, 8) говоритъ слѣдующее объ эѳіопскомъ племени авгиловъ: «У нихъ существуетъ обычай, чтобы женщина въ ночь брака постыдно предавалась каждому, кто только приходилъ съ даромъ; и чѣмъ съ большимъ числомъ онѣ имѣли дѣло, тѣмъ большая была имъ честь; все же послѣдующее время брака скромность ихъ замѣчательна». А у Діодора Сицилійскаго (5, 18) мы читаемъ о жителяхъ Балеарскихъ острововъ, что у нихъ «при совершеніи брака существуетъ странное обыкновеніе. Именно на брачномъ пиршествѣ вступаетъ, прежде всего, въ связь съ невѣстой старшій изъ друзей и знакомыхъ, и прочіе по порядку, поскольку одинъ моложе другаго, а жениху уже послѣднему достается эта честь на долю». Бахофенъ неоднократно замѣчаетъ, что въ этомъ обычаѣ сказывается несомнѣнно первобытное воззрѣніе на право мужчинъ племени вступать въ сношеніе съ любою единоплеменницей. Онъ, вмѣстѣ съ тѣмъ (по поводу Кефаленскаго короля), очень убѣдительно и умѣло доказываетъ цитатами изъ авторовъ, какъ на этой переходной ступени гетеризмъ незамужнихъ женщинъ идетъ рука объ руку со строгою вѣрностью жены мужу; онъ даетъ поразительные примѣры освященнаго религіей однократнаго гетеризма (вавилонская Милетта, Анаитисъ древней Арменіи, см. стр. 188, 321), а порою (стр. 12 и 18) онъ приближается къ замѣчательной для своего времени мысли, что первоначальная общность женъ, вырождаясь съ теченіемъ времени, преобразуется въ jus primae noctis, принадлежащее лишь представителю племени, королю, тирану и проч.

Явленія внѣбрачныхъ отношеній между полами Бахофенъ открываетъ не только у варваровъ, но и у предковъ грековъ и римлянъ. Вотъ, напримѣръ, слѣды ихъ въ легендарныхъ сказаніяхъ Греціи. Атеней (13, 2)говоритъ, что «въ Аѳинахъ Кекропсъ первый соединилъ мужчину и женщину единобрачіемъ, тогда какъ прежде были совершенно свободныя связи и общность женъ» (Mutterr., стр. 20). Съ другой стороны, о спартанцахъ есть уже чисто-историческое свидѣтельство Полибія: "У лакедемонянъ былъ старинный обычай имѣть одну жену тремъ, четыремъ и даже большему числу мужьевъ, если они братья, и дѣти ихъ были общими; а когда женщина родила достаточное число дѣтей, то считалось дѣломъ обычнымъ и прекраснымъ отдавать ее кому-нибудь изъ друзей (ibid., стр. 198; срави. Николая Дамаскина на стр. 18). О македонянахъ сохранилось знаменательное замѣчаніе Тертулліана, изъ котораго видно, что у нихъ даже связь съ матерью врядъ ли порицалась: «когда они впервые услышали трагедію Эдипъ, они стали смѣяться надъ мученіями кровосмѣсителя, говоря: „ἢλαυνε εἰς τὴν μητέρα“ (ibid., стр. 204), т.-е. „побѣжалъ къ матери“. Что касается Италіи, то здѣсь бросается въ глаза старинный обычай этрусскихъ дѣвицъ добывать себѣ приданое продажей своего тѣла, о чемъ упоминаетъ, между прочимъ, Плавтъ: ex tusco modo tute dotem quaeris corpore. Но всего характернѣе для самихъ римлянъ то мѣсто Страбона, гдѣ (11, 514) онъ, упомянувши объ обычаѣ тапировъ передавать своихъ женъ, отъ которыхъ они прижили двухъ или трехъ дѣтей, другимъ, поясняетъ это читателю ссылкой на фактъ ему современный: Катонъ передалъ свою жену другу, „согласно старому обычаю римлянъ“ (ibid., стр. 19). И такъ, Римъ, строгій Римъ, съ его идеей исключительнаго брака, зналъ когда-то иныя „обычныя“ отношенія между полами.

Останавливаясь до сихъ поръ преимущественно на Материнскомъ правѣ, я это дѣлалъ съ цѣлью показать, что уже болѣе четверти вѣка тому назадъ Бахофенъ открылъ и осмыслилъ, на основаніи древнихъ авторовъ, тѣ явленія, которыя современная этнологія считаетъ за обычные признаки низшей культуры. Но если обратиться хотя бы къ его Антикварскимъ письмамъ, которыя вышли послѣ, и отчасти подъ вліяніемъ появившихся въ этотъ промежутокъ времени трудовъ Макъ-Леннана, Моргана, Лёббока, Бастіана и друг., то здѣсь уже мы найдемъ прекрасную систематическую разработку этнографическихъ данныхъ новаго времени. Особенно интересна въ этомъ отношеніи вся вторая половина I тома (начиная съ письма XXVI), въ которой, между прочимъ, сгруппированы свѣдѣнія о жителяхъ Малабарскаго берега, особенно о военной кастѣ наировъ. О послѣдней еще Джіованни ли Барросъ, португальскій путешественникъ XVI вѣка, говоритъ: „Наиры… приписываютъ себѣ самое благородное происхожденіе, а въ сущности являются дѣтьми цѣлаго племени. Они не знаютъ опредѣленнаго отца, ибо жены наировъ общи всѣмъ мужчинамъ одного сословія“ (Antiqu. Briefe, I, стр. 239).

III.

Перехожу къ вопросу о „материнскомъ правѣ“. При мимолетныхъ и переплетающихся связяхъ мужчинъ и женщинъ не могло быть и рѣчи о какомъ-нибудь отношеніи отца къ дѣтямъ. Болѣе или менѣе прочны и естественны могли быть лишь узы, соединяющія ребенка съ матерью, пріурочивающія его къ роду ея по женской линіи. Но затѣмъ матріархатъ, какъ я все въ мірѣ, удерживался въ теченіе долгаго періода и при измѣнившихся условіяхъ: строгомъ единобрачіи. Обратимся снова къ самому Бахофену. Вотъ, напримѣръ, первая ступень материнскаго права. Мы уже слышали раньше отъ Солина, что гараманты не знаютъ индивидуальнаго брака. Далѣе авторъ продолжаетъ: „Отсюда проистекаетъ, что лишь матери признаютъ дѣтей; а къ имени отца нѣтъ никакого почтенія. Ибо кто могъ, бы узнать своего настоящаго отца среди такой распущенности и разврата?“ (Mutterr., II). Съ другой стороны, ликійцы, которые уже вышли изъ состоянія „гетеризма“, ведутъ, по словамъ Геродота, тѣмъ не менѣе, родословную по матери: „Если спросятъ ликійца, кто онъ таковъ, онъ назоветъ свой родъ съ матерней стороны и перечислитъ матерей матери; и если гражданка сочетается съ рабомъ, то дѣти считаются за благородныхъ; но если гражданинъ, будь онъ самый знатный между ними, возьметъ чужестранку или наложницу, то дѣти ихъ безправны“ (ibid., стр. 1).

Параллельно съ этимъ Бахофенъ отмѣчаетъ слѣдующій интересный рядъ явленій, вытекающихъ изъ матріархата. Эѳіопы, какъ пишетъ Николай Дамаскинъ, „держатъ въ особенной чести своихъ сестеръ. Власть свою короли ихъ оставляютъ не собственнымъ дѣтямъ, а дѣтямъ своей сестры“. А по Плутарху, въ Римѣ, гдѣ идея о бракѣ и объ основанной на немъ семьѣ была строго развита, было, однако, божество, Ино-Матута, которому женщины возсылали мольбы не о своихъ дѣтяхъ, а о дѣтяхъ своихъ сестеръ (ibid., стр. 12). У германцевъ, читаемъ мы у Тацита (Germania, 20), „сыновья сестеръ на такомъ же счету у дядей, какъ у своихъ собственныхъ отцовъ. Нѣкоторые же считаютъ эти родственныя узы даже болѣе священными и болѣе тѣсными и требуютъ въ заложники по преимуществу племянниковъ, полагая, что они и въ сердцѣ занимаютъ болѣе прочное мѣсто, и въ домѣ интересуютъ большій кругъ родственниковъ“ (стр. 78).

Современная этнологія показываетъ всю необходимость среди низшихъ племенъ болѣе тѣсной связи между сестрой и братомъ, племянникомъ (или племянницей) и дядей по матери, чѣмъ между мужемъ и женой, отцомъ и оыномъ (или дочерью). Сестра и братъ, мать и дитя принадлежатъ къ одному роду; мужъ и жена, отецъ и сынъ — члены двухъ разныхъ, часто враждебныхъ родовъ. Бахофенъ въ своихъ Антикварскихъ письмахъ даетъ богатый, уже чисто-современный матеріалъ для первобытной семьи, которая заключаетъ подъ одною кровлей мать, ея брата и ея ребенка, въ то время какъ отецъ принадлежитъ къ своему материнскому роду. Роль старшаго брата матери, или мамака у малайцевъ (см. Antiqu. Briefe., I, стр. 55 и слѣд.), всемогущество Васу или племянниковъ по сестрѣ у вождей на островахъ Фиджи (ibid., II, стр. 97—112) и множество аналогичныхъ явленій представлены Бахофеномъ съ ясностью и, такъ сказать, настойчивостью, которыя бы сдѣлали честь записному этнологу. Особенно оригиналенъ въ этомъ вопросѣ Бахофенъ тамъ, гдѣ онъ слѣдуетъ любимому имъ методу сравнительнаго объясненія различныхъ легендъ, миѳовъ и вообще эпоса. Лѣтопись Кашмира, цейлонская хроника Магавансо, сама знаменитая Магабгарата заключаютъ въ себѣ цѣлые куски старинныхъ воззрѣній на семейныя узы. „Во всѣхъ нихъ мы находимъ брата матери тамъ, куда позднѣйшее время подставляетъ отца, и сына сестры тамъ, гдѣ мы привыкли видѣть собственнаго сына“ (Antiqu. Briefe, I, стр. 54). Особенно поучительна въ этомъ отношеніи вторая половина мало оцѣненнаго до сихъ поръ втораго тома Антикварскихъ писемъ (начиная съ письма LV), посвященная разбору отношеній между дядей и племянникомъ по матери въ Магабгаратѣ. Эпическая борьба между родами Панду и Куру полна примѣрами самопожертвованія дядей въ пользу племянниковъ, полна образцами удивительной привязанности племянника къ дядѣ, въ то время какъ отецъ отступаетъ сравнительно на задній планъ. „Не обстоятельства въ рукахъ человѣка, человѣкъ въ рукахъ обстоятельствъ“, — часто звучитъ эта зловѣщая нота въ великой поэмѣ, и братъ матери и сынъ сестры могутъ быть обречены судьбой на борьбу другъ противъ друга въ двухъ враждебныхъ лагеряхъ. Но даже и на полѣ битвы, передъ началомъ, сраженія, Юдшигтира, племянникъ короля Мадри, набожно идетъ къ своему врагу — дядѣ — просить благословенія на предстоящій бой. Что трагичнѣе и поучительнѣе и необыкновеннѣе на нашъ взглядъ этого зрѣлища!

Въ томъ же духѣ Бахофенъ (отчасти, по моему мнѣнію, подъ вліяніемъ Моргана (Systems of Consanguity, стр. 40, и Ancient Society, стр. 485) подвергаетъ интересному анализу систему римскаго родства и приходитъ къ выводу, что, напримѣръ, термины avus, уменьшительное avunculus, и nepos обозначали раньше не дѣда и не внука, а дядю по матери и племянника по сестрѣ. Это позволяетъ, такимъ образомъ, заключить о материнскомъ строѣ давнишней семьи даже и у римлянъ, классическихъ представителей патріархата (см. Antiqu. Briefe, II, стр. 91—188). Въ Антикварскихъ же письмахъ (I, стр. 169—188) Бахофенъ даетъ тонкій сравнительный анализъ исландской Эдды (VII вѣка) и готской пѣсни о Нибелунгахъ (XIII вѣкъ). Онъ показываетъ, какъ Гудруна болѣе древней Эдды, кроваво мстящая своему мужу за смерть дорогаго брата, превращается въ Кримгильду Нибелунговъ, обрушивающую, наоборотъ, страшную месть на братьевъ за убійство горячо любимаго супруга. Съ большою убѣдительностью и остроуміемъ авторъ показываетъ, что это превращеніе означаетъ цѣлый переворотъ въ нравственныхъ воззрѣніяхъ прежней эпохи. Мужъ чужеплеменникъ, занимавшій въ сердцѣ женщины незначительное мѣсто по сравненію съ ея братомъ, теперь становится для нея дороже, чѣмъ сынъ ея матери и членъ ея рода. Но этотъ поворотъ представляетъ собою, конечно, не частное, а всемірно-историческое явленіе и, очевидно, тѣсно связанъ съ разложеніемъ материнскаго рода и перевѣсомъ мужскаго элемента въ семьѣ.

Опять-таки и въ этомъ вопросѣ, переходѣ отъ родства исключительно по матери къ противуположному взгляду, родству лишь по отцу, Бахофенъ сдѣлалъ одно изъ интереснѣйшихъ открытій въ области античной культуры. Геніальное чутье подсказало ему, что въ своей трагедіи Эвмениды Эсхилъ, можетъ быть, безсознательно для самого себя, облекъ въ поэтическую форму то столкновеніе матріархата и отцовской власти въ семьѣ, которое произошло и въ доисторической Греціи. Клитемнестра убиваетъ своего мужа Агамемнона. Орестъ, сынъ убитаго, мститъ за смерть отца и умерщвляетъ мать. Преслѣдуемый Эринніями, матереубійца предстаетъ на судъ боговъ, и вотъ какой діалогъ завязывается между хоромъ Эринній, обвиняющимъ Ореста, и этимъ послѣднимъ (Mutterr., стр. 45; Эсхила стихъ 565 и слѣд.):

Хоръ.

Тебѣ велѣлъ пророкъ убить родную мать?

Орестъ.

Такъ рокъ рѣшилъ: судьбы не порицаю я.

Хоръ.

Что скажешь ты потомъ, услышавъ приговоръ?

Орестъ.

Я не боюсь: отецъ свою мнѣ помощь шлетъ.

Хоръ.

О, да, вѣрь мертвымъ ты, убившій мать свою!

Орестъ.

Въ двухъ преступленіяхъ виновна мать моя.

Хоръ.

Въ какихъ? О нихъ сейчасъ повѣдай судьямъ ты.

Орестъ.

Палъ отъ руки ея супругъ, а мой отецъ.

Хоръ.

Грѣха на мертвой нѣтъ, а ты еще въ живыхъ.

Орестъ.

Чего-жь при жизни вы не гнали мать мою?

Хоръ.

Она въ родствѣ крови съ убитымъ не была.

Орестъ.

Но развѣ съ матерью одной крови и я?

Хоръ.

Но кто во чревѣ, кто носилъ тебя, злодѣй?

Отъ крови матери готовъ отречься ты.

Эринніи, хтоническія божества, являются хранительницами древняго міровоззрѣнія. Нѣтъ ничего священнѣе узъ, соединяющихъ ребенка съ матерью. Съ другой стороны, — и этому учитъ насъ жизнь дикарей, — мужъ и жена могутъ быть враждебны другъ другу, могутъ взаимно жаждать смерти, потому что они не „одной крови“ (ὃμαιμος). Аполлонъ, въ защиту Ореста, становится, наоборотъ, на точку зрѣнія исключительнаго патріархата, который по закону реакціи совершенно игнорируетъ родство матери:

Аполлонъ.

Не мать родитъ дитя, родитъ его отецъ,

Она-жь питаетъ лишь посѣянную жизнь,

Она хранитъ въ себѣ ей ввѣренный ростокъ, —

Подруга мужу, — коль на то согласенъ богъ (ст. 557—561, изд. Таухница).

Орестъ, при помощи Аѳины, оправданъ, и это оправданіе выражаетъ тотъ всемірно-историческій переломъ, который совершился въ воззрѣніяхъ человѣчества на роль мужчины и женщины въ семьѣ, сопровождаясь громадными измѣненіями въ соціальномъ, политическомъ и экономическомъ значеніяхъ обоихъ половъ. Теперь отецъ признаетъ ребенка плотью отъ плоти своей и символически выражаетъ это, подражая акту материнства. Здѣсь какъ разъ будетъ кстати указать на блестящее объясненіе Бахофеномъ кувады, страннаго, но распространеннаго почти по всему свѣту — „world-wide“, по словамъ Тейлора, — обычая дикарей играть роль роженицъ въ то время, какъ ихъ женамъ приходитъ время родовъ. Бахофенъ изслѣдуетъ именно миѳы о двойномъ рожденіи Бахуса, объ усыновленіи Геркулеса Герою, сопоставляетъ ихъ съ разсказами Страбона, Геродота и др. {Ср. греческую цитату изъ Аполлонія о тибаренахъ (тиверцахъ?), скиѳскомъ племени, Arg., 2, 1011—1015, въ Mutterr. стр. 255:

Время настало ли женамъ родить отъ мужей зачатое,

Падаютъ мужи на ложе, главу повязавши, стонаютъ,

Словно отъ боли, а жены пекутся о нихъ и готовятъ

Имъ, какъ родильницамъ, пищу, и ванны для нихъ припасаютъ.} о корсиканскихъ, иберійскихъ, кипрскихъ племенахъ и сближаетъ ихъ съ обычаями современныхъ караибовъ и племенъ Бразиліи (см. Mutterr., стр. 254 и сл.). На основаніи всего этого онъ приходитъ къ заключенію, что кувада (онъ самъ не употребляетъ этого термина) выростаетъ изъ потребности показать внѣшнимъ образомъ, подражая потугамъ матери, родственную связь между отцомъ и ребенкомъ, признаніе ребенка своимъ со стороны отца.

IV.

Я подхожу къ еще новой серіи вопросовъ, тѣсно связанныхъ съ отмѣченнымъ выше „материнскимъ правомъ“ и въ область которой Бахофенъ внесъ немало оригинальнаго и, порою, преувеличеннаго. Дѣло идетъ о „гинекократіи“, господствѣ женщинъ. Очевидно, что тамъ, гдѣ болѣе или менѣе обширныя группы людей соединялись узами родства по матери и вообще по женской линіи, тамъ женщина должна была играть важную роль въ обществѣ, и ея вліяніе должно было отразиться на имущественныхъ и политическихъ отношеніяхъ.

Слѣдующими замѣчательными словами Страбонъ (3, 165), цитируемый въ Матер. правѣ (стр. 26), описываетъ имущественныя отношенія кантабровъ, одного изъ племенъ Испаніи: „А вотъ слѣдующіе обычаи, можетъ быть, и не совсѣмъ принадлежатъ къ явленіямъ политическимъ, но и далеко не звѣрскіе, какъ, наприм., то, что у кантабровъ мужья даютъ женамъ приданое, наслѣдницами остаются дочери, и братья выдаются (сестрами) въ бракъ женщинамъ“. Съ другой стороны, разбросанныя у Геродота свѣдѣнія о скиѳскихъ кочевникахъ рисуютъ намъ экономическую организацію общества, при которой мужчины добываютъ себѣ средства къ жизни вѣчными войнами и охотой и пользуются, какъ своеобразными орудіями производства, копьемъ и мечомъ; а женщинамъ принадлежатъ кибитки, стада, рабы. Николай Дамаскинъ (Отрывки изъ греческой исторіи, 5, 461) говоритъ о ливійцахъ: „Ливійцы почитаютъ женщинъ болѣе, чѣмъ мужчинъ, и называются по матери, а наслѣдство оставляютъ дочерямъ, но не сыновьямъ“ (Бахофенъ, ibid., стр. 1). Это подтверждается, между прочимъ, разборомъ ликійскихъ надгробныхъ надписей (ibid., стр. 391). Что эти обычаи не составляютъ принадлежности какого-нибудь племени, а характеризуютъ собою извѣстную ступень культуры, видно изъ чрезвычайно интересныхъ фактовъ, взятыхъ Бахофеномъ изъ жизни современныхъ народовъ. Такъ, Мауреръ свидѣтельствуетъ о существованіи въ наше время на нѣкоторыхъ островахъ Греціи обычая передавать имущество, пріобрѣтенное по женской линіи, исключительно женщинамъ же» (Mutterг., стр. 151—152). Замѣчательный этюдъ Кордье (Cordier: «Coutumes anciennes et nouvelles de Barège» etc. 1836) указываетъ на тотъ фактъ, что между басками, на границѣ Испаніи и Франціи, родовое имущество переходитъ къ старшему изъ дѣтей, къ которому прочія становятся въ зависимое отношеніе, и поэтому легко можетъ попасть въ руки старшей дочери умершаго (ibid., стр. 417). Въ Антикварскихъ письмахъ Бахофенъ развертываетъ цѣлый рядъ данныхъ объ имущественномъ и соціальномъ значеніи женщины на почвѣ материнскаго рода, исключающаго изъ себя отца дѣтей жены, у нѣкоторыхъ племенъ Индіи и у малайцевъ. У послѣднихъ, наприм., по словамъ голландца Писторіуса, «Са мандей, или тѣсный семейный союзъ, состоитъ изъ матери съ дѣтьми; отецъ не принадлежитъ сюда. Родство, которое соединяетъ послѣдняго съ братьями и сестрами, ближе родства его съ женой и своими собственными дѣтьми… Будь малаецъ женатъ или нѣтъ, его имущество переходитъ къ его братьямъ и сестрамъ, затѣмъ къ дѣтямъ сестеръ, но никогда къ его женѣ и дѣтямъ, которыхъ онъ прижилъ съ ней». Деньги въ материнскомъ родѣ, членомъ котораго является малаецъ, «сохраняются въ спальнѣ старшей сестры» (Antiqu. Briefe, I, стр. 55—56, passim.). Среди жителей Кананура (западный берегъ южной Индіи) англичанинъ Бухананъ былъ пораженъ жалкою ролью отца и супруга принцессы на балу, данномъ ею: «оба они не имѣли ни малѣйшаго авторитета и даже не садились за столъ» (ibid., стр. 250). У наировъ, по словамъ того же Буханана, «имуществомъ мужчины распоряжается мать, а по ея смерти старшая сестра»… «Никто не знаетъ отца, и всякій видитъ своихъ наслѣдниковъ въ дѣтяхъ сестеръ» (ibid., стр. 248).