Черничка (Суворин) — ДО

I.

Были молоды — были глупы. Окромя глупости, есть тутъ и другое: жизнь вольнѣе, сама себѣ госпожа, и ни кому не подъ шапку. Отецъ ужъ не выдастъ тебя за кого ему хочется, не мужевая ты, значитъ явному надъ тобою мудровать, да калечить тебя подъ пьяную руку ни за, что, ни про-што. Живешь себѣ, какъ птица вольная, просторъ тебѣ на всѣ на четыре стороны. Хочешь — любишь кого-любишь, не захотѣла бросишь, съ другимъ слюбишься, и никто тебѣ не указъ. Одно только, грѣха много, да, вить, единъ Богъ безъ грѣха, а милосердію его нѣсть конца. На это и уповаешь, и идешь себѣ безъ оглядки, покуда старость, да немощь не согнетъ тебя въ три погибели. Ну, тутъ ужъ терпишь и постишься, прошлое замаливаешь, и къ угодникамъ Божіимъ, ко всѣмъ сходишь, да ее слезами имъ помолишься; въ Кіевѣ побываешь; а иная и пречистый Господень гробъ узрѣть сподобится, и нечистыми своими устами прикоснуться къ нему. Правду сказать, есть изъ насъ и такія, что и тутъ не безъ грѣха — привыкнутъ ко злу, такъ врагъ человѣческій, почитай, до могилы смущаетъ ихъ, да козни имъ разныя строитъ, а вѣры-то такой нѣту, чтобъ сатану-то изъ сердца изгнать… Приходилось мнѣ разныхъ видѣть, да знать, пришлось и на мою долю грѣха не мало… да ужъ я тебѣ все, какъ слѣдуетъ, но порядку разскажу.

Была я одна дочь у родителей своихъ, а свѣту да радости видѣла мало. За то ужъ горя напрималась вдосталь. Батюшка человѣкъ былъ крутой, да богомольный, онъ насъ съ матушкой въ ежевыхъ рукавицахъ держалъ, и родимая съ тѣмъ въ могилу сошла, что замудровалъ онъ ее.

Ужъ не знаю, какъ и гдѣ онъ книжки читать научился, только читалъ онъ безперечь, и все божественное, и съ каждымъ разомъ все болѣ постился. Ходили къ нему странники, да странницы; опричь ихъ онъ ни съ кѣмъ и бесѣды не держалъ. Разѣ матушку когда выбранитъ или меня, а выбранитъ не то, чтобъ какъ другіе тамъ, а такъ, потазаетъ; да тазанье то это — хуже всякой брани было. Ужъ онъ говоритъ, говоритъ, и конца его рѣчи нѣту, да дня два ѣсть ничего, почитай, не даетъ. Разѣ къ сусѣдямъ урвешься, и тамъ что перехватишь, да вить про всякой случай не набѣгаешься — иномѣстъ и совѣсть зазритъ. Играть, да баловаться онъ мнѣ ни съ кѣмъ не приказывалъ, и сохрани Боже, бывало какъ увидитъ, что я съ ребятишками балуюсь — шкуру всю спуститъ. И все то у него грѣхъ былъ; безъ грѣха, по его, и шагу ступить нельзя. Скука, бывало ембртная. Сидишь день-деньской, сложа руки, да слухаешь, что онъ себѣ подъ носъ тамъ въ книжкѣ бормочетъ, а учить меня не сталъ. «Женѣ, говоритъ, не подабаетъ.... Жена, говоритъ, на то и рождена, чтобъ въ рабствѣ быть, коли не у мужа, такъ у сатаны.» И ужъ подлинно, была у него матушка въ рабствѣ: всѣ работы она дѣлала; а какъ я подросла, вмѣстѣ съ ней работать стали. И въ лѣсъ на лодкѣ съѣзди за дровами, и наруби ихъ, и печь истопи, и скотинку убери, и коли плетень развалился, то и плетень заплети. А самъ онъ только и зналъ, что книжки читалъ, молился, да постился. «Мнѣ, говоритъ, нѣкогда суетой этой всей займаться; я, говоритъ, и безъ этого всего проживу… Кормили же враны Илію-Пророка, А коли вы, говоритъ, жить по моему не желаете, то и трудитесь, въ кровавомъ поту трудитесь. Всякому свое: овому талинъ, овому два!» Одначе мы не смѣли пропустить ни единой службы. Самъ поднимаетъ насъ, самъ въ церкву поведетъ, да еще поглядываетъ съ крылоса, онъ всегда на крылосѣ становился, молимся ли мы, да какъ молимся. Бѣда, бывало, коли запримѣтитъ, что въ сторону глянула, особливо матушка. Попрековъ, да причитаній не оберешься. Ревнивъ онъ былъ, хоть матушка и не хороша была, и худа, какъ щепка, и не нашлось бы единаго человѣка, чтобъ на нее позарился. А у самой

то и подавно грѣшныхъ мыслей не было. — куда ужъ тамъ, — не до нихъ.... Придетъ, бывало, страшная недѣля, онъ съ четверга и моритъ насъ голодомъ, и съ глазъ не смущаетъ. Въ эти дни у насъ и избы не топилось. Хорошо было ему поститься, ничего не дѣлавши, а намъ то каково! Извѣстно, обманывали мы его, да не всегда это съ рукъ сходило. Разъ онъ и подсмотри, что матушка хлѣбъ жуетъ, такъ вить, итожь сдѣлалъ? на колѣнкахъ ее цѣлые сутки морилъ, покуда не упала матушка безъ памяти, почитай замертво. Я бросилась къ ней, а онъ себѣ и глазомъ не мигнулъ, только сирость зубы выговорилъ: «духъ немощенъ, оттого и плотъ немощна.» Извѣстно, въ такой жизни, что за радости? Одначе все таки жилось намъ, со дня на день все перебивались кое-какъ, покуда. такого случая не вшило.

Смотримъ, батюшка что-то чудной такой сталъ, самъ съ собой разговариваетъ, ухмыльнется не вѣсть чему, не вѣсть чего испужается.... Что за притча такая, думаемъ, ужъ не рехнулся ли, чего Боже упаси! Поглядитъ на матушку чудиб такъ, вытаращить глаза, послѣ на меня поглядитъ, головой покачаетъ, ухмыльнется, да скажетъ: «грѣшницы окаянныя, изыдите вонъ, да не узрятъ васъ мои свѣтлыя очи.» Мы и уйдемъ, а онъ опять по избѣ заходитъ, да самъ съ собой говорить зачнетъ. А что онъ говорилъ, не разобрали мы, — больше-то все тихо говорилъ. Только одно слово погромче выходило: «Недостоинъ азъ, недостоинъ азъ!» Иномѣстъ даже вскрикнетъ это самое слово — недостоинъ… Шло это, такъ дня съ три.

Смотримъ, еще чудо — работать сталъ, топоръ отточилъ, въ лѣтъ самъ съѣздилъ, и привезъ оттуда махонькихъ жердочекъ, и сталъ онъ ихъ тесать, да гнуть, да дирья въ нихъ провертывать. Какъ непривыченъ онъ къ работѣ то былъ, то и дѣло это самое у него не спорилось. Сидитъ день-деньской за работой, примѣриваетъ, да отмѣриваетъ, да раздумываетъ.... не токма что мы съ матушкой, а и сусѣди этому самому, въ диву дались. — Что это, молъ, Петровичь затѣялъ такое? Матушка, извѣстно, боялась спросить, ну а сусѣдямъ то бояться было нечего. Вотъ и стали иные къ намъ на дворъ завертывать.

— Здорово, молъ, Петровичь.

«Здравствуй, говоритъ. А ты сюда по дьявольскому наущенію, али но Божьему велѣнію?»

— По своей охотѣ, отвѣчаетъ.

«А коли, говоритъ, по своей охотѣ, значитъ, по дьявольскому наущенію…*

— Да я, говоритъ, по Божьему дѣлу къ тебѣ пришелъ.

«По какому?»

— А вотъ сынишко, значитъ, у меня Кирюшка есть, такъ когда этого святаго празднуютъ?

«Кирюшка?… Что-жь онъ у тебя Киріакъ, али Кирило?»

— А Богъ его вѣдаетъ.... Какъ окрестили, съ тѣхъ поръ, все Кирюшка, да Кирюшка. А на эвтотъ счетъ, что Киріакъ онъ, али Кирила — у насъ и сумлѣнія не было.

«А когда, говоритъ, онъ у тебя родился?

— Да послѣ Здвиженья вскорости.

«Коли такъ, говоритъ, тжъ не Кирило онъ, а Киріакъ.... и, скажетъ, котораго числа, этого самаго Киріака празднуютъ. "

Узнаетъ мужикъ про святаго то. и зачнетъ распрашивать батюшку, что онъ такое дѣлаетъ. Ухмыльнется батюшка, махнетъ рукой, да и скажетъ: «Проваливай, недостоинъ»… — Отчего бы, говоритъ, мнѣ недостойну быть?.. «Благодати ты такой не имѣешь… Иди, иди съ Богомъ.»

Мужикъ почешетъ затылокъ, да съ тѣмъ и уйдетъ.

Другой придетъ, ужъ прямо приступитъ.

— Что, молъ, это такое ты дѣлаешь?

«Отъиде, сатана! отвѣтитъ.»

— Какой же, говоритъ, я сатана, Петровичъ? Сатана съ рогами, да съ хвостомъ, а я человѣкъ былъ.

Ухмыльнется батюшка. «Можетъ, скажетъ, и считаютъ тебя человѣкомъ, только я, говорятъ, вижу въ тебѣ сатанинскій образъ.»

— Никакого, говоритъ, сатанинскаго образу нѣтъ на мнѣ, и есть хрестъ, какъ есть, настоящій крестьянскій.

«Не разумѣетъ, " скажетъ батюшка, и разговаривать съ нимъ болѣе не станетъ.

Только увидѣлъ, должно, батюшка, что распросамъ этимъ конца не будетъ, и заперся въ клѣти, и сталъ тамъ работать и васъ ужъ туда не пущалъ....

Пришло воскресенье, съѣздилъ онъ на базаръ, купилъ тамъ утку живую, да перьевъ гусиныхъ цѣлую пропасть, и опять заперся. День работаетъ, а ночь опять читаетъ, да молится. Чтобы это такое значило, думаемъ мы, и ума не приложимъ. Только послѣ этого воскресенья, дня черезъ два… да такъ… какъ разъ въ середу — былъ праздникъ какой-то. Встали мы рано, коровъ прогнали въ стадо, подаимши-то ихъ, заутреню отстояли, обѣдню отстояли — и батюшка съ нами былъ. Пришедши это отъ обѣдни, стали обѣдать собирать, а батюшка и говоритъ: — Подождите! Давайте, говоритъ, Богу помолимся. — Помолились. — Ну, говоритъ, теперь прощайте. Иду отъ васъ, иду… Перекрестилъ насъ — мы такъ и опѣшили, и съ мыслями-то никакъ не сберемся. Только матушка и говоритъ. — "Куда жь, Петровичъ, это ты идешь? «А онъ въ отвѣтъ: — Были, говоритъ, мнѣ видѣнія — удостоился. Приходилъ ко мнѣ старецъ, яко лунь сѣдой, съ брадою попоясъ, и благовѣствовалъ мнѣ, что могу вознестися на крыліяхъ превыше облакъ ходячихъ и тучь, могу узрѣти царства и народы разныя, и сподоблюсь лицезрѣнія Ерусалима Господня, и будутъ ней языцы въ ужасѣ веліемъ, видѣвша мя летяща и паряща, подобно орлію»… И еще что-то много говорилъ, потомъ ушелъ въ клѣть. Матушка ахнула и бросилась къ сусѣдямъ. — Вѣдь мой то, говоритъ, летѣть хочетъ… Тѣ и рты разинули. — Куда-жъ, говорятъ, да какъ же? — А ужъ я, говоритъ, пума не приложу. Сказывалъ, — полечу подобно орлію. Да ужъ я бы и рада, колибъ улетѣлъ… Шутъ съ намъ!… Ну, извѣстно, тотчасъ и узнали это всѣ, кто поближе былъ. — День былъ праздничный, народъ весь дома…

Выходитъ батюшка изъ клѣти, — просто смѣшно теперь вспомнить. На ногахъ у него были махонькія крылышки, а къ плечамъ придѣлалъ здоровенныя, просунулъ въ нихъ руки — насилу повернется. Вить, разскажи кому другому — не повѣритъ — выдумка, скажетъ. А чтожъ, я, какъ передъ Богомъ, на единую росинку не лгу. Вить онъ мнѣ все таки отецъ былъ, значитъ, противу естества говорить не стану. Нашла, должно, на него такая темнота, али бѣсъ попуталъ — ужъ не знаю. Только вышелъ онъ это на дворъ, подставилъ къ избѣ лѣстницу, и полѣзъ, а народу на улицѣ пропасть и говоръ такой стоялъ, да ужь, видно, онъ ничего не видалъ и не слыхалъ. Такое затмѣніе нашло. Взлѣзъ это на избу и стоитъ чучело — чучелой… Хотѣлъ, видно, перекреститься, да руки-то въ крыльяхъ — нельзя — онъ и сказалъ: «Господи благослови!» Махнулъ крыльями-то, подпрыгнулъ, да и шарахнулся со всего размаху на земь. Спасибо навозъ тутъ былъ наваленъ, а народъ, какъ грохнетъ, какъ поднимется шумъ. Вскочить хотѣлъ батюшка — убиться то онъ почитай и неубился — а крылья-то мѣшаютъ. Увидали мужики это, и шасть къ намъ на дворъ, а батюшка барахтается въ навозѣ то…

— Ишь птица-то какая, говоритъ одинъ. Убить — цѣлую семью накормитъ.

«Чего, говорить другой, накормитъ? — Кости одни — больно поджара… Развѣ во щи годится только…»

Тутъ третій подбѣжалъ.

— Эй вы, говоритъ, чего зубоскалите! — Видите человѣкъ уморился; никакъ даже встать, сердечный, не можетъ. И какъ не умориться — шутка ли, — махина какая! Всѣ земли облетѣлъ.... Подняли его, а сами такъ и заливаются — просто животики надорвали, смѣялись то. Видитъ батюшка, плохо дѣло, зло его беретъ, глянулъ на матушку, а она тоже ухмыляется, платочкомъ закрывшись. Поглядѣлъ онъ на нее зло таково, да ехидно, и велѣлъ намъ въ избу идти. Тутъ и побилъ ее, а крылья въ щепы изломалъ, да такъ разсерчалъ, ажно пѣна изорта у него пошла. «Смутилъ, говоритъ, діаволъ, врагъ человѣческаго рода, смутилъ.... Искусилъ, говоритъ, меня недостойнаго. Завидно стало ему, что вотъ есть такой праведникъ, — дай насмѣюсь надъ нимъ — и насмѣялся. А ты, говоритъ матушкѣ-то, — рада человѣческой немощи предъ хитростью діавольскою.... Послужила ему тоже смѣхомъ своимъ скареднымъ…»

И ужь смѣялись же надъ батюшкой — окружной самъ услыхалъ про это, и батюшку призывалъ. Издѣвался — издѣвался, говорятъ, надъ нимъ, ажно батюшку въ слезы ввелъ. Отъ этихъ самыхъ насмѣшекъ онъ долго въ церкву но ходилъ, и читать пересталъ, по цѣлымъ часамъ пнемъ сиживалъ, пищи лишился. Только повторялъ, бывало безперечь, головой качаючи: "чтобъ, говоритъ, попробовать мнѣ сперва, ночью, говоритъ, чтобъ страну то этого не видать… Нѣтъ, говоритъ, гордыня обуяла, предъ людьми повеличаться хотѣлось, — махнетъ рукой и опять замолчитъ.

Только съ этого самаго разу, какъ батюшка побилъ ее, стала матушка прихварывать. Была худа, а тутъ просто мертвецомъ глядѣть стала. Все на колотье въ боку жалилась, да на грудную боль. Позоветъ меня, бывало, къ себѣ, да, и начнетъ говоритъ:, не жилица, скажетъ, я на бѣломъ свѣтѣ. — Отойду скоро. Чуетъ это сердце мое, и болитъ но тебѣ. На кого только покину я тебя? Изуродуетъ итогъ уродъ совсѣмъ тебя. Ужъ, ноли санъ себя изуродовалъ, такъ тебя-то и подавно, Охъ,, Господи, Господи!, и заплачетъ, заплачу за нею и я. А говорить ничего не говорю, потому, что вижу сама, плохо мое дѣло. Батюшкѣ ничего она не сказывала, и работать — все работала. —

— Ляжь, скажу, матушка, но надрывайся. Все сама сдѣлаю.

«Ихъ, скажетъ, дитятко родимое, все одно. Хоть работай, хоть нѣтъ, а умереть все умрешь. Покрайности, говоритъ, при мнѣ-то ты не труди себя. Безъ меня и пожалѣть тебя обкому будетъ.

Но веснѣ матушка и отошла; — взвыла я на весь домъ. Батюшка прикрикнулъ на меня, и вслѣдъ вонъ идти. — «Богъ, говоритъ, далъ, Богъ и взялъ. Такъ нечего его гнѣвить.» Пошла я въ клѣть, и выплакала тамъ свое горе. А батюшка, хоть бы единымъ глазомъ моргнулъ. Самъ псалтырь читалъ но ней, да-такъ заунывно, на разные голоса переливалъ, что стало мнѣ тутъ горше прежняго. Ужъ не чаяла, коли все это кончится.

II.

Осталась я отъ матушки на шестнадцатомъ году.

Дѣвка была я полная, да красивая, да чернобровая. Работа такъ и горѣла въ рукахъ, потому сильна и ловка я была. Парни давно ужъ заглядывались ни меня въ церкви, и слышала я, какъ про-между собой они меня раскрасавицей величали. Только ужъ я-то не смѣла на нихъ взглянуть, — опасалась батюшки…

Прошелъ годъ послѣ смерти матушки. Жисть моя, куда была незавидна. То-и-дѣло около батюшки, да за работой. Стали за меня свататься — батюшка и слышать не хочетъ — всѣмъ такъ и указываетъ двери. А ужъ поститься, да молиться сталъ онъ, куда меньше послѣ эвтаго случая, и по хозяйству кое-что дѣлать сталъ. Мнѣ, извѣстно, легче стадо, и вольготнѣй. Нѣтъ — нѣтъ, да и урвусь на улицу, къ дѣвкамъ покалякать. Все бла же на сердцѣ станетъ, словно отлегаетъ отъ него что. А-то все одна, да одна, — тоска такъ поѣдомъ и ѣстъ тебя. Лѣто пришло. Слышу я отъ дѣвокъ, появилась у насъ въ селѣ новая черничка, ужъ такая будто богомольная, да странница шикая, какой никогда и но бывало. Злаки ее матушкой Матреной, а совсѣмъ еще молодая была, такъ, лѣтъ подъ тридцать. И будто она и даръ пророческій имѣла, и въ дѣвство все дѣвокъ склоняла, и всячески парной порочила, да женитьбу. Жила эта Матрена у просвирни, тоже у чернички, и всѣ будто уважали ей.

А въ иной домъ придетъ, подадутъ ей яйцо, она и шваркнетъ его "нечистое, " скажетъ. Ей и перецѣнить, и никто не обижается, потому, великой праведницей считаютъ ее всѣ. Слыхала я также, что ищутъ игу Матрену судейскіе, да просвирня прячетъ ее, а разъ настали — такъ она откупилась — два золотыхъ дала.

Сперва я это мимо ушей пускала — что мнѣ за дѣло? Въ чернички я поступать не думала тогда, такъ, значитъ, къ ней я и дѣла никакого не имѣла.

Только дѣвки смущали меня. «Пойдемъ, да пойдемъ посмотрѣть, что эта за Матрена такая.» Вырвалась я какъ то вечеромъ — и пошли мы къ просвирнѣ. Поглядѣли сперва въ окошко. Смотрю — сидитъ баба въ большомъ углу, красивая такая, да полная, а съ ней старухи три, да просвирня. Говорятъ о чемъ то, а о чемъ — не разслышимъ. Говоримъ: «чтожъ тутъ стоять намъ — пойдемъ въ избу. Авось не съѣстъ.» Вошли, помолились, какъ слѣдуетъ, Богу, и поклонились просвирнѣ и Матренѣ. Она глянула на насъ прищурившись и сказала: «добро пожаловать, красныя дѣвицы. Что это вы но ночамъ таскаетесь?

— Къ тебѣ, говоримъ, пришли. Погадай намъ!

„Я, говоритъ, не гадальщица, и отвернулась къ просвирнѣ, и пошептавши ей что-то, говоритъ: — Сѣяны, говоритъ, плевелы — плевелы и вышли.“

— Охъ, грѣшницы мы, грѣшницы! просвирня-то ей.

А она будто не слышитъ, и опять зачала:

„На камняхъ, говоритъ, возращу доброе сѣмя — потому, власть дана мнѣ.“

— Ужъ кому же и дать власть, какъ не тебѣ, наша матушка, просвирня-то ей.

„Плевелы, говоритъ, въ жито съѣдобное обращу, опять потому, власть дана мнѣ.“

— Ужъ тебѣ ли не обратитъ, матушка? Просвирня — то ей опять: — извѣстно, обратишь…

А старухи — это подперли рукою щеки, да жалостливо такъ смотрятъ на насъ.

„Тьфу, говорятъ Матрена, плевелы, плевелы, плевелы!“ Вижу, говоритъ, же вижу, и поднялась разомъ изъ за стола.

Смотримъ — высокая такая, да стройная, да гордая, я глянула на насъ сердито такъ.

Мурашки по нашему тѣлу забѣгали и отшатнулись мы, и ради бы другъ за дружку спрятаться. А она опять: „вижу, говоритъ, все вижу. Читаю, говоритъ, сквозь тѣлеса наши, и одну скверну только и вижу у васъ. На умѣ, говоритъ, скверна у васъ, въ тѣлесахъ — поколѣніе, а въ сердцахъ, говоритъ, гады гнѣздо себѣ свили.“

Говоритъ это, а гама выходитъ изъ за стола, да тихо, да гордо такъ къ намъ подвигается.

А намъ, хошь бы срозь землю провалиться, — такая оторопь взяла. Да въ избѣ-то еще темно такъ, только лампадка одна свѣтится.

Какъ была я повыше всѣхъ, за другихъ-то не удалось схорониться — она прямо ко мнѣ, да и вылупила на меня глаза.

А глазища — то у ней — но кулаку мнѣ показались.

— Добраго, говорить, ты отца дочь. Нѣтъ, говоритъ, у тебя матера. Отецъ, говоритъ, положилъ въ тебя доброе все, а болѣ того мать ъ тебя злаго вложила. И злое, говоритъ, поборитъ доброе… Отецъ не совладаетъ… Быть тебѣ матерью проклятой!..» И опять сѣла на свое мѣсто.

А я стою, какъ въ воду опущенная. Старухи поглядѣли на меня жалостно, головой покачали, да воздохнули тяжелехоньво. А Матрена сидитъ, да вверхъ глядитъ, улыбаючись.

— Видѣніе, должно ей, видѣніе, шепчутся старухи. Гляньте, ликъ то у ней, какъ просіялъ!

Какъ напужала она меня, покажись и мнѣ, что ликъ то у ней сіяетъ. Трясусь вся, словно въ лихоманкѣ. Подруги-то, — толкъ, — толкъ меня… «Пойдемъ, говорятъ, ну, ее къ шуту…»

Опусила она глаза, и зачала на столъ глядѣть, да пристанно такъ.

— Гляньте ка, говорятъ, огнемъ то на столѣ, что начертано…

Ишь, ишь, такъ языками и лижетъ, такъ и ляжетъ. Такъ поды- хаетъ, такъ и полыхаетъ. Муки, говоритъ, вѣчныя, муки адскія… Охъ, горемышныя, охъ страдалицы — гляньте-ка., горятъ, горятъ… И все жены, все жены!.. Полымемъ такъ и обдаетъ ихъ, такъ и обдаетъ… Ой сгорю, сгорю!...."

Да, какъ крикнетъ, да вскочитъ изъ за стола…

А просвирня-то — охъ, охъ, охъ… и начала кричать, и начала — пуще, да пуще… А Матрена стоитъ середь избы, какъ истуканъ какой, глазомъ не мигнетъ, и на столъ все глядитъ. Старухи тоже поднялись, плачутъ въ уголку, а просвирня такъ и заливается, такъ и заливается на всѣ лады…

Отворяли мы дверь, да драла оттудова. Не чаяли, какъ домой добѣжать. Пришла я въ избу — лица на мнѣ нѣту, а ноги такъ и подкашиваются. — Гдѣ была, говорятъ батюшка?

«Матрену, говорю, глядѣть ходила.»

— Это, говоритъ, хорошо. Праведница она.

Цѣлую ноченьку уснуть я хорошенько не могла. Все будто стоитъ передо мной Матрена, какъ истуканъ какой, и кричитъ во все горло:

Марья проклятая! Сгорю, сгорю… Даже теперь дрожь пронимаетъ меня, — вотъ какъ мнѣ это памятно…

III.

Батюшка все дома, бывало, садитъ, а тутъ вдругъ отлучаться стадъ. Уйдетъ эдакъ съ полудня, да только къ вечеру и вернется, да такой, иномѣстъ, веселый, даже шутитъ со мной.

Да шутитъ-то чудно такъ, — потому, онъ и къ шуткѣ-то даже не привыкъ.

— Гмъ, гмъ! скажетъ… Машка, а Машка! Хорошъ твой отецъ, а? — Хорошъ, говорю. — То-то уважай его всегда. Онъ себя не уронитъ… Нѣтъ, шадишъ!…

Ну, думаю, не къ добру это. Такъ и вышло. Немного спустя, стала эта Матрена къ намъ но вечерамъ ходить, да до полуночи съ батюшкой засиживаться, да шепотомъ разговоры съ нимъ вести.

Сперва все эта дѣло было при мнѣ. Сидятъ — это они въ большомъ углу, а я на полати залѣзу, да оттуда ихъ разговоры и слухаю — все божественное такое. И тихая такая была, да скромная у насъ-то, не то, что у просвирни тогда. Сперва-то я побаивалась ея, прежній страхъ вспоминаючи, а потомъ, вижу — баба, какъ баба — только платокъ инако, почти глаза закрываетъ — и привыкла къ ней. Слуха", слуха" ихъ туторы, да и засну на полатяхъ. Только разъ батюшка и говоритъ мнѣ: — ложись ты, Марья, въ сѣняхъ, а то только ты смущаешь насъ съ Матреной.

Я, извѣстно, ничего — еще рада была. Уйдешь вечеромъ-то къ дѣвкамъ въ хороводъ и навеселишься до упаду. Парни за мной такъ и снуютъ, такъ и снуютъ. А у меня откуда и прыть взялась: обрѣжу, да обрѣжу иного, словно отрублю что. Такія рѣчи распущу имъ, что они и отстанутъ.

А заигрывать со мной — сохрани Боже! — Такъ иного толкну, что онъ на версту отлетитъ. Сильна я была…

Только, полѣзла я, какъ-то въ сундукъ, — смотрю — двухъ матушкиныхъ рубахъ нѣту, да новой понёвы. Я къ батюшкѣ: такъ — и такъ, говорю. — "Не твое, говоритъ, дѣло. Я наживалъ, я и проживаю. Моли, говоритъ Бога, чтобъ твое-то цѣло было, а то и ты у меня голая будешь....

Я такъ и ахнула. Заперла это сундукъ, и думаю: теперь, молъ, утрись — ничего не возьмешь. А до этого случая держала его я отперши. На другой день полѣзла я опять — смотрю моей ужъ рубахи нѣту. Я опять къ батюшкѣ — поколотить обѣщался, коли приставать буду. Хотѣла было я повыбрать все хорошее изъ сундука, да схоронить, такъ онъ увидалъ это самое, и ключъ отобралъ отъ меня. А зачѣмъ ему ключъ былъ, воли онъ и безъ ключа замокъ отпиралъ, должно, палочкой…

За что, думаю, батюшка это даритъ ей1! Али ужъ постничествомъ она околдовала его, да святостью?.. А дьяволъ и шепни мнѣ, что совсѣмъ не святость тутъ замѣшалась, что дѣло это не хорошее, и пахнетъ, вонъ чѣмъ… Тутъ взяло меня зло страшное и на батюшку, и на Матрену, еще пуще того. Такъ бы, кажись, и разорвала ее.

Приходить вечеръ, а у меня сердце, такъ и кипитъ. Думаю, ужъ выгвозжу я ей все въ глаза; разругаю, какъ послѣднюю шельму. Пришла Матрена, да батюшка помѣшалъ: былъ въ ту пору на дворѣ. Хорошо же, думаю, еще лучше. Подсмотрю, что они такое тамъ дѣлаютъ, тогда и говорить смѣлѣе можно, а то, можетъ, она и не виновата ни въ чемъ. Можетъ, только дьяволъ смущаетъ меня. Дошла я въ садъ — окошко-то туда выходило… Смотрю — нѣту огня… Я прильнула къ окошку — слухаю — ничего не слыхать, только сверчекъ, гдѣ то свиститъ.

Тутъ ужъ стола я догадываться, что и впрямь дѣло это нечистое. Зло еще пуще разбираетъ меня, такъ вотъ и рветъ всей… Вижу, на зарѣ, выходитъ Матрена изъ избы, и подъ мышкой несетъ что-то. Я за ней, рванула у ней изъ подъ мышки, — гляжу рубаха. Тутъ-то и начала я ее костить, и начала. Она все молчитъ, только глазищи ея отъ злости кровью наливаются, да сама бѣлѣй полотна становится. А батюшка всего этого но слыхалъ, потому, дѣло это у насъ было на улицѣ.

Сорвала я сердце — ушла она. Придетъ, думаю, она теперь, аль не придетъ? Коли придетъ — будетъ мнѣ на орѣхи, и ужъ бояться батюшки стала… Смотрю — нѣту — не приходила. Батюшка такъ и охаетъ, самъ не свой.

А я молчу, и въ душѣ радуюсь. Отъучила, думаю, бѣса.

На утро батюшка еще неспокойнѣе, говоритъ мнѣ: — Ты Матрену не видала? а самъ въ сторону глядитъ.

«Нѣтъ, говорю.» —

— Чтобы это такое, говоритъ, значило? —

«А ты бы, говорю, батюшка, людей-то постыдился… Что, говорю, люди-то скажутъ? Ужъ, какъ я осмѣлилась сказать ему это, и сама не знаю… Только зарычалъ что-то, и ничего. Ушелъ со двора. До самаго вечера его не было. Ждала я грозы, и точно разразилась она…

Пришелъ батюшка вечеромъ съ Матреной. Я на улицѣ стояла. Рванулъ онъ меня за рукавъ. — «Ступай говоритъ въ избу.» Идемъ…

— Ты, говоритъ, что же это выдумала? Противъ родителевъ дошла, а? Родителя осуждать стала? И не разразилъ тебя Господь на семь мѣстѣ; въ таръ-тарары ты не провалилась? Видно, говоритъ, послѣдніе времена пришли, коли ужъ дѣти противъ родителевъ дошли. Матерняя, говоритъ, кровица въ тебѣ заигрываетъ… Дьяволу служила она, покойница, и ты, видно, служить ему хочешь. Чтожъ, говоритъ, служи ему, всѣмъ злимъ людямъ на потѣху, а добрымъ на огорченіе… Служи)… Скажи-ка, что ты обо мнѣ думаешь? — «Ничего, говорю, не думаю.» — Брешь, говоритъ врешь! Дьяволъ устами твоими глаголетъ. Говори! — Я молчу. — Ахъ, говоритъ, дочь ты непотребная).... Такъ ты родителя свово въ такомъ грѣхѣ винить смѣла? Ликуемся мы, дурища ты эдакая, ликуемся. Сказалъ бы я небѣ, что это за ликованье такое, да ты еще недостойна. Пострадай-ка съ наше, тогда и узнаешь, и удостоишься…

«А зачѣмъ, говорю, ты ей даришь матушкино добро?»

— Цыцъ, говоритъ, грѣховодница, цыцъ! Богу отчетъ отдамъ — не тебѣ. Вонъ пошла! — «Ты бы, говорю, лучше Матрену-то выгналъ…» Какъ онъ вскинется на меня, какъ вскинется. — Да что ты, говоритъ, да какъ ты, да гдѣ же это, говоритъ, писано, что яйца курицу учатъ?… И пошелъ, и пошелъ… Молчать бы ужъ мнѣ, можетъ, дѣло такъ бы обошлось. Смолчать-то передъ батюшкой еще, куда бы ни шло — смолчала бы. Да на грѣхъ встрянься въ это дѣло Матрена, зачала на меня жалиться, да батюшку пуще распалятъ, да напослѣдъ и про матушку нехорошее сказала. Тутъ ужъ не стало моей моченьки больше терпѣть…

Она слово, я два, она два, я десять....

Батюшка слухалъ — слухалъ, да какъ взялъ онъ меня за волоса, да почалъ по избѣ таскать. Всеё избилъ… А Матрена сперва-то ухмылялась, а послѣ ужъ просить за меня стала.

— Брось, говоритъ, ее, Петровичъ, я ей все прощаю. По заповѣди прощаю. Господь, говорить, велитъ врагамъ своимъ грѣхи отпущать…

«Видишь, говоритъ, какое сердце у ней ангельское, и пустилъ меня. Сейчасъ, говоритъ, проси у ней прощенья! Не заступись она за тебя, я бы, говорить, до смерти тебя изволочилъ…»

— Ну, говорю, рыло у твоей Матрены не на томъ еще боку, чтобъ я у ней прощенья просить стала. Пущай, говорю, принесетъ сперва, что у тебя-то выманила…

Зло-то ужъ больно разбирало меня, такъ я это и говорила такъ смѣло. Онъ было опять ко мнѣ съ кулаками, да я вовремя ушмыгнуть изъ избы успѣла, да на улицу…

IV.

Какъ подумаю я теперь, что любовь-то дѣлаетъ, такъ просто жутко станетъ. Вотъ, хочь бы батюшка. Человѣкъ ужъ не молодой, почитай, старикъ, да богомольный такой, и по писанію-то зналъ, какой онъ на душу грѣхъ тяжкій бралъ, и смиренникомъ такимъ завсегда былъ, а тутъ вдругъ совсѣмъ иной человѣкъ сталъ. А все, должно, это самое врагъ строитъ, надъ человѣкомъ издѣвается…

Выбѣжала, говорю, я на улику сама не своя. Ночь была холодная — прехолодная, даромъ что лѣтомъ. Шла мга какая-то — дождь не дождь, а что-то мокрое. Вѣтеръ былъ такой пронзительный, а я выскочила въ одномъ дырявомъ сарафанишкѣ. Стала я подъ повѣть, а въ головѣ такая дурь, такая безтолочь, что, словно, я съ ума рехнулась. Сердце такъ и кипѣло, и ни чѣмъ то я его угомонить не могла. Не то, чтобъ битье-то батюшкино больно мнѣ было, а то досадно, что за напраслину претерпѣла я, да еще при такомъ человѣкѣ, какъ эта Матрена. Кажись, дали бы мнѣ ее на ту пору, ужъ и насмѣялась бы я надъ ней, ужъ и натѣшилась бы!.. Кажись бы до смерти изволочила. Тутъ ужъ разумѣла я, что у просвирни-то она насъ морочила, тутъ ужъ видѣла я, какой это ехидный человѣкъ былъ. Одному только я съ диву давалась, какъ это она выучилась людей такъ морочить, да обвораживать. Видно, бѣсъ въ ней сидѣлъ.

Думаю я такъ то въ злобѣ своей — смотрю — подъ повѣтями кто-то пробирается, и шуршитъ. Оторопь взяла меня, я было къ воротамъ…

— Что ты тутъ, Машка, дѣлаешь? говоритъ кто-то. Слышу-голосъ знакомый, гляжу — это Настасья, черничка молодая, въ черномъ зипунчикѣ, бѣлымъ платочкомъ покрыта. Часто таки она по нашей улицѣ хаживала, и ее мной иномѣсть заговаривала, да ласковая такая была… Зачнетъ, бывало, говорить, что это я все дома сижу, да это, говоритъ, скука смертная, да ты бы ко мнѣ зашла, и частенько таки звала меня къ себѣ. Одначе разговоры эти шли завсегда у насъ урывками. — Спросишь ее: куда молъ ты? — Къ Прасковьѣ, скажетъ. — Зачѣмъ? — На ептинью… Ну, и замолчишь, потому стыдно спросить тебѣ, что это за витанья такая… Только, говорю, подошла ко мнѣ, да и говоритъ…

— Что это ты въ эту нору на улицѣ стоишь?

«Такъ, говорю, прохладиться захотѣлось.»

— Врешь, говоритъ, вѣрно не такъ что нибудь. Скажи.

«Да, право, говорю, ничего…»

Она опять — скажи, да скажи, пристала съ ножомъ къ горлу.

Отчегожъ, въ самомъ дѣлѣ, думаю не сказать ей? Пущай знаетъ какова эта Матрена, и повинилась ей во всемъ. Отъ сердца отлегнуло будто. Уговорила она меня идти съ ней ночевалъ къ Прасковьѣ, къ черничкѣ старой.

— Тебя, говоритъ, они теперича за ликованьемъ за этимъ не хватятся, а тамъ, говоритъ, поговоримъ съ тобой по душѣ.

Одначе я было упрямилась, потому говорили про эту Прасковью не больно хорошо.

— А ну — какъ у этой Прасковьи есть кто? говорю.

«Томужъ, говоритъ, быть у нея теперича. Человѣкъ она старый, живетъ одна одинёхонька, только писаньемъ и душу отводитъ. — А что про нее, говоритъ, тамъ болтаютъ — такъ ты на это наплюй, потому сущая это напраслина.

Вѣрить я ей не очень вѣрила, одначе пошла, поточу, домой то мнѣ крѣпко вертаться не хотѣлось… Подошли мы къ хатѣ, у самой у рѣчки. Настасья постучалась въ дверь.

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, сказала она, Аминь. Въ отвѣтъ ей кто-то въ сѣняхъ выговорилъ… Вошли мы.

Какъ увидѣла меня Прасковья, такъ и ахнула. — Да, на тебѣ, говоритъ, дѣвушка, лица нѣту. И мокрая-то ты, и дрожишь, словно въ лихоманкѣ. А въ избѣ то у ней ужъ такъ хорошо было, такъ хорошо. Все чисто, вымыто, прибрано, стѣны картинами обклѣены, а пуще всего любо мнѣ то было, что тепломъ то у ней такъ и вѣяло, такъ и вѣяло…

Сейчасъ за перегородку меня, разули, раздѣли, дали мнѣ все свое чистое, и на печку лѣзть велѣли. Вотъ, думаю, мать то родная. И хочь бы тебѣ слово единое молвила она, кто, мать, ты, да что такое съ тобой?

Лежу я на печи, а въ голову опять безтолочь какая то полѣзла, и ужъ не могла я сказать себѣ — въ явѣ-ли, во снѣ-ли, — только слышится мнѣ смѣхъ, да голоса, и стаканчиками звенятъ будто…

Одинъ голосъ былъ такой ласковый, да хорошій, такъ за сердце и хваталъ меня. И сталъ мнѣ тутъ парень какой-то представляться, и такъ будто глядѣлъ онъ мнѣ въ очи ласково, да любовно, да жалостно, а у самаго, будто, какъ маковъ цвѣтъ, румянецъ до щекамъ разыгрывался, Сталъ цѣловать, да миловать онъ меня… Подкатилось будто что мнѣ подъ сердце и проснулась я…

Гляжу — свѣтло въ избѣ, и гуторы, и смѣхъ, и шумъ. Сидитъ за столомъ Прасковья на лавочкѣ, возлѣ ней мужеченокъ какой то, коротышекъ такой. Супротивъ ихъ — два парня. Одинъ деревенскій, только бородка зачала выглядывать, а другой — должно — пріѣзжій какой. Рубаха на немъ ксандрицкая, а посверхъ рубахи жилетка съ мѣдными пуговками. Самъ бритый, съ усами. Настасья сидитъ маленько поодаль, на лавкѣ на большой, да на печь поглядываетъ. Запримѣтила, видно, что проснулась я, встала, и шепчетъ что-то тому, что въ жилеткѣ былъ. Всталъ онъ, походилъ по избѣ, посвисталъ…