Александр Петрович Степанов, автор «Постоялаго двора» (Дружинин) — ДО

1.

Благодаря обязательной предупредительности наслѣдниковъ А. П. Степанова, мы получили возможность еще разъ пробѣжать, въ общей совокупности, всѣ сочиненія автора «Постоялаго Двора» и сверхъ того ознакомиться съ нѣкоторыми событіями его полезной и тревожной жизни, по семейнымъ запискамъ и матеріаламъ, писаннымъ его собственною рукою. Снова могли мы задуматься ладъ произведеніями, въ свое время такъ нравившимися нашей публикѣ, еще разъ возобновить свѣтлыя впечатлѣнія дѣтства нашего, и въ заключеніе — узнать кое-что о личности литератора, въ свое время подарившаго намъ столько свѣтлыхъ и отрадныхъ минутъ, въ нашу первую молодость. Строго провѣривъ всѣ наши первыя впечатлѣнія, отдѣливъ временное отъ постояннаго, отдѣлавшись отъ преувеличенной симпатіи дѣтства нашего къ Степанову, какъ писателю, мы все-таки не находимъ возможности говорить о немъ иначе, какъ о дѣятелѣ, замѣчательномъ до крайности, какъ о повѣствователѣ, вполнѣ заслужившемъ свою прошлую славу. По нашему твердому убѣжденію, покойный Александръ Петровичъ былъ тѣмъ, что называется человѣкъ одной книги. Его повѣсти и романъ «Тайна» не выдерживаютъ даже снисходительной критики. Его «Описаніе Енисейской губерніи», драгоцѣнное какъ статистическій матеріалъ, не способно однакоже прославить имени своего сочинителя. По «Постоялый Дворъ» есть твореніе, которое должно жить и будетъ жить въ русской литературѣ. Съ точки зрѣнія современной, оно изобилуетъ странными мыслями, страницами, не имѣющими художественнаго значенія, наконецъ моральной дидактикой старыхъ годовъ, съ которой теперь трудно мириться. Но точка зрѣнія современности не есть еще истинная точка, съ которой всѣ предметы должны казаться въ самомъ настоящемъ свѣтѣ. Еслибъ Степановъ захотѣлъ подлаживаться къ идеямъ и стремленіямъ младшей части своей публики, при его сильномъ умѣ и пониманіи людскихъ слабостей, ему было бы легко избѣгнуть недостатковъ или, лучше сказать, того, что намъ кажется недостатками въ его романѣ. Этого онъ не сдѣлалъ и не желалъ сдѣлать, но своей честности и правдивости. Онъ высказался намъ тѣмъ, чѣмъ былъ въ самомъ дѣлѣ — благороднымъ мыслителемъ стараго поколѣнія, художникомъ стараго поколѣнія, даже дидактикомъ стараго поколѣнія. Полный искренности и смѣлости, онъ умѣлъ быть самимъ собою. Онъ не побоялся положить всю свою душу на свое любимое произведеніе, нотъ того въ немъ сосредоточились, въ художественномъ и оригинально-художественномъ видѣ, всѣ мысли, всѣ страсти, всѣ стремленія, всѣ радости, всѣ мечтанія, даже фантазіи и причуды людей стараго вѣка. Полу-романъ, полу-автобіографія «Постоялый Дворъ» въ своемъ родѣ есть рѣдкость, памятникъ, которому подобные не часто встрѣчаются даже въ самыхъ богатыхъ европейскихъ литературахъ. Въ немъ много поэзіи и поэзіи самой рѣдкой изъ всѣхъ, поэзіи тихаго преклоннаго возраста.

Книга писана не юношей, не литераторомъ, долгимъ развитіемъ дошедшимъ до извѣстной ступени творчества: она есть рядъ поэтическихъ фантазій человѣка дѣятельнаго, добраго и сильнаго, почти кончившаго свою жизненную дѣятельность и отдыхающаго отъ мірскихъ тревогъ посреди міра, населеннаго созданіями его могучей, неправильной, не остывшей еще фантазіи. Въ этой книгѣ — поэзія и міросозерцаніе отцовъ нашихъ, въ ней — жизнь и нравы передъ-предшествовавшаго намъ поколѣнія, въ ней — свѣтлые воздушные замки старцевъ былого времени, въ ней — то, чѣмъ были сильны лучшіе люди былого времени, то-есть возвышенная кротость духа, честность натуры и чистота направленія. Книги, подобныя «Постоялому Двору», никогда не могутъ имѣть невнимательныхъ читателей: онѣ или откидываются прочь съ первыхъ страницъ, или читаются съ наслажденіемъ по нѣскольку разъ сряду. Натурамъ, но искусившимся жизнью и не разочарованнымъ новизною, онѣ почти что противны; людямъ много видѣвшимъ и добывшимъ себѣ широкую терпимость воззрѣнія, онѣ будутъ всегда милы. Для насъ лично, какъ мы уже сказали, поэзія «Постоялаго Двора» не только дорога и понятна, но какъ будто становится свѣтлѣе съ каждымъ годомъ. Новое его изданіе мы будемъ привѣтствовать, какъ крайне отрадное явленіе въ текущей словесности. Авторъ «Постоялаго Двора», но догадкамъ нашимъ, долженъ былъ принадлежать къ числу благороднѣйшихъ представителей стараго времени: въ лучшихъ его страницахъ не даромъ слышалось намъ что-то строгое и трогательное, что-то подобное обожаему голосу стараго отца, спокойнаго патріарха и любимаго наставника. Матеріалы, добытые нами изъ семейства покойнаго романиста, вполнѣ оправдали справедливость сказанныхъ догадокъ. Александръ Петровичъ Степановъ несомнѣнно принадлежалъ къ разряду людей, о которыхъ думать отрадно и полезно. Жизнь его была достойна его лучшаго сочиненія — какъ оно, эта жизнь оказывалась широкою, поэтическою и ненапрасною жизнью, исполненною неровностей и, можетъ быть, причудливостей, по во всей своей сложности изобилующей, твердостью, добромъ и поученіемъ.

Александръ Петровичъ Степановъ родился въ 1781 году, Калужской губерніи, Мѣщовскаго уѣзда, въ старинномъ имѣніи своего отца, Зеновкѣ. Родъ Степановыхъ ведетъ свое начало издревле; еще при великомъ князѣ Василіѣ Іоанновичѣ Степановымъ были пожалованы помѣстья по Хопру, въ Саратовской губерніи, до настоящихъ дней находящіяся во владѣніи этого рода. Нѣсколько именъ Степановыхъ встрѣчается въ исторіи, между прочими имя Василія Степанова, новгородскаго думнаго дьяка, котораго убилъ Грозный, и потомъ внесъ въ свой номинальный списокъ, предписывая молиться объ успокоеніи души его. Имя Степановыхъ очень просто, и часто встрѣчается въ народѣ, но документы и семейныя бумаги, хранящіяся въ родѣ Александра Петровича и саратовскихъ Степановыхъ, показываютъ ихъ родство съ новгородскимъ Степановымъ. Зная, какъ мало наши соотечественники интересуются генеалогическими подробностями, и сверхъ того, сами не находя въ нихъ большой занимательности, мы пропускаемъ все, что могли бы сказать, на основаніи доставленныхъ мамъ свѣдѣній, объ отдаленныхъ предкахъ, дѣдахъ и прадѣдахъ нашего романиста. Только объ отцѣ и дядяхъ Александра Петровича позволимъ мы себѣ сказать нѣсколько словъ, ибо они всѣ были людьми оригинальными II замѣчательными какъ по своему характеру, такъ и по событіямъ, связаннымъ съ ихъ жизнью. Отъ Семена Моисѣевича Степанова, дѣда нашего писателя, родилось три сына, Ипполитъ, Руфъ и Петра, (отецъ Александра Петровича); на ихъ личностяхъ и приключеніяхъ намъ нельзя не остановиться.

Ипполитъ Семенычъ, старшій братъ, служилъ при императрицѣ Екатеринѣ въ конной гвардіи, и потомъ, оставивъ службу, поселился въ своихъ имѣніяхъ. То былъ человѣка- ума смѣлаго и дерзкаго, предпріимчивости достойной самыхъ романическихъ временъ, по соединенной, какъ кажется, съ характеромъ необузданнымъ. Назначенный депутатомъ въ извѣстную коммисію, для которой императрица начертала свой «Наказъ», великій памятникъ ея генія, Степановъ прибылъ вторично въ Петербургъ, гдѣ въ скоромъ времени, но своей жосткости, мстительности и заносчивости, пріобрѣла, враговъ весьма сильныхъ. Смѣшивая свои личныя антипаніи съ политическими воззрѣніями, Ипполитъ Семеновичъ навлекъ на себя въ скорости справедливое наказаніе. Замѣшанный въ разныхъ предосудительныхъ поступкахъ, онъ былъ сосланъ въ Камчатку и тамъ сошелся съ всѣмъ извѣстнымъ авантюрьеромъ Беньовскимъ. Вѣчно безпокойный характера. Ипполита не утишился въ ссылкѣ — вмѣстѣ съ новымъ своимъ товарищемъ онъ придумалъ плана, освобожденія. Съ компаніей людей, имъ подобныхъ, эти отчаянные люди захватили судно, стоявшее въ Большерѣцкомъ портѣ, снялись съ якоря и пустились въ открытое море. Но тутъ произошолъ раздоръ между авантюрьерами. Ипполитъ Семеновича, составила. заговоръ противъ своего недавняго товарища. Часть экипажа рѣшилась высадить Беньовскаго куда нибудь на берегъ, бросить съ нимъ вмѣстѣ людей, ему преданныхъ, и плыть куда придется, подъ начальствомъ Степанова. Но коса нашла на камень: перехитрить Бепьовскаго было трудно — участь, предназначенная ему, выпала на долю его непримиримому недругу. Соумышленники Степанова были схвачены, и самъ онъ оставленъ на островѣ Явѣ, чѣмъ все дѣло и кончилось. Что сталось на Явѣ съ Ипполитомъ Степановымъ, никто не знаетъ, вѣроятно, никогда и знать не будетъ. Нея эта исторія подробно описана въ запискахъ Бепьовскаго, всегда любившаго выставлять себя добродѣтельнымъ героемъ. Очень вѣроятно, что высадка Степанова на Явѣ есть Фантазія сочинителя мемуаровъ, а что въ самомъ дѣлѣ — Беньовскій или убилъ, или повѣсилъ человѣка, противъ него злоумышлявшаго.

Отъ такого мрачнаго и необузданнаго лица довольно пріятно перейти къ другому брату, Руфу Семеновичу, мудрецу и мистику старыхъ годовъ, оригиналу недавнихъ временъ, словно отдѣленныхъ отъ насъ цѣлыми столѣтіями. Онъ служилъ въ гражданской службѣ, отличался честностью и знаніемъ дѣлъ; изъ заслугъ его памятнѣйшею было основаніе гернгутеровской колоніи въ Саратовской губерніи, при чемъ онъ составилъ постановленіе для колонистовъ, долгое время руководствовавшее ихъ бытомъ и даже получившее между ними названіе «руфовыхъ законовъ». Наклонность къ мистицизму и сильно, но не совсѣмъ правильно, развитая способность мышленія скоро сдѣлали Руфэ Семеновича не только замѣчательнымъ лицомъ въ обширномъ кругѣ мистиковъ стараго времени, но какъ бы ихъ оракуломъ и наставникомъ. Онъ изучалъ духовидцевъ и иллюминатовъ, бесѣдовалъ съ своими друзьями о сокровеннѣйшихъ таинствахъ науки, видѣлъ видѣнія, разговаривалъ съ мертвецами и такъ далѣе. Все это не мѣшало ему быть человѣкомъ набожнымъ, благотворительнымъ и всѣми уважаемымъ. Когда онъ лишился зрѣнія подъ старость, его домъ въ Москвѣ никогда не оставался пустымъ. Образованнѣйшіе люди столицъ ѣздили къ нему, читали ему духовныя книги и слушали его бесѣду. Нерѣдко, если въ его комнатѣ случалось сидѣть людямъ молодымъ и не просвѣтленнымъ мудростью, этихъ посѣтителей безъ церемоніи удаляли, какъ профановъ. Слѣпецъ дожилъ до 1828 года и умеръ въ Москвѣ, окруженный общимъ почетомъ.

Третій братъ, Петръ Семеновичъ, представлялъ собой совершенно иную сторону русской старой жизни: въ немъ жилъ типъ человѣка, преданнаго философіи энциклопедистовъ. Онъ былъ выпущенъ изъ шляхетнаго корпуса въ армію подпоручикомъ. Стоя съ полкомъ въ Смоленской губерніи, познакомился онъ съ семействомъ К—скихъ, людей богатыхъ, гордыхъ своими связями при дворѣ императрицы. У старика К—скаго было три дочери, изъ которыхъ въ старшую страстно влюбился Петръ Семеновичъ. Сильный своей молодостью и взаимностью дѣвушки, юный офицеръ сдѣлалъ предложеніе, но, какъ и слѣдовало ожидать, не получилъ ничего, кромѣ отказа, по всей вѣроятности самаго жосткаго. Бремя, проведенное въ сношеніяхъ съ изящнымъ и знатнымъ семействомъ, не прошло безъ пользы для молодого Офицера, а между тѣмъ любовь его, по своей силѣ, не могла погаснуть вслѣдствіе препятствій. Открылась кампанія съ Пруссіей. Петръ Семеновичъ въ ней участвовалъ. По заключеніи мира съ Пруссіей, онъ пробылъ нѣсколько времени въ Берлинѣ и имѣлъ случай представляться Фридриху Великому, говорить съ королемъ-философомъ, сѣвернымъ Соломономъ, котораго слава наполняла собой всю Европу. Очарованный умомъ, привѣтливостью и славой великаго государя, Петръ Семеновичъ, подобно многимъ изъ своихъ современниковъ, избралъ его своимъ героемъ, своимъ идеаломъ, споимъ кумиромъ. Все, что любилъ Фридрихъ, стало дорого русскому Офицеру. Онъ проводилъ ночи за твореніями философовъ, которымъ покровительствовалъ король Прусскій. Вольтеръ сталъ вожатаемъ, законодателемъ Петра Семеновича, который, однакоже, благодаря удивительной способности русскаго человѣка, не во всемъ соглашался съ Фернейскимъ мудрецомъ, и увлекаясь имъ, хранилъ многія убѣжденія стараго русскаго времени. Кому изъ насъ во время дѣтства не случалось встрѣчать этихъ оригинальныхъ стариковъ, чтителей Вольтера и его философіи, но вмѣстѣ съ тѣмъ не утратившихъ даже частицы своей самостоятельности и своихъ вѣрованій? До какой степени понятія Петра Семеновича расходились съ понятіями его вождей и кумировъ, мы не имѣемъ очень положительныхъ свѣдѣній. Достаточно будетъ сказать, что онъ не разорвалъ всей связи съ убѣжденіями своей первой молодости. Твердый въ своемъ міросозерцаніи, онъ былъ не менѣе твердъ въ своихъ привязанностяхъ. Болѣе осьми лѣтъ оставался онъ вѣренъ избранницѣ своего сердца, а она, въ свою очередь, отвергала всѣ представлявшіяся партіи. Ни походы, ни веселости Берлина, ни эпикурейскія теоріи тогдашнихъ философовъ не поколебали постоянства въ молодомъ человѣкѣ. Онъ вернулся въ Россію уже премьеръ-маіоромъ и снова посватался на Пелагеѣ Степановнѣ К—ской. На этотъ разъ отецъ дѣвушки не повторилъ своего отказа. Онъ позволилъ влюбленнымъ вступить въ бракъ, но не далъ за дочерью никакого приданого, кромѣ одежды и нѣсколькихъ служителей.

Вскорѣ послѣ брака, Степановы поселились въ Зеновкѣ, Калужской губерніи, гдѣ, какъ мы уже сказали, и родился у нихъ сынъ Александръ, предметъ настоящаго этюда нашего. Младенецъ былъ счастливъ со дня своего вступленія на свѣтъ Божій — судьба дала ему добрыхъ и умныхъ родителей. Петръ Семеновичъ служилъ сперва городничимъ въ Козельскѣ, потомъ но выборамъ — судьей въ Мѣщовскомъ уѣздѣ; домашнее хозяйство и управленіе имѣніемъ лежало на заботливости Пелагеи Степановны. Въ деревню счастливыхъ супруговъ часто съѣзжались ихъ друзья и сосѣди, жизнь текла мирно и весело, когда скоропостижная смерть главы семейства произвела большое измѣненіе въ Зеновкѣ. Петръ Семеновичъ умеръ отъ апоплексическаго удара, оставивъ жену съ дсвяти-лѣтнимъ сыномъ; но онъ могъ умереть спокойно: единственное его дитя оставалось на рукахъ женщины, находившейся въ полной силѣ зрѣлаго возраста, ума и характера. Личность Пелагеи Степановны, такъ какъ она представляется намъ послѣ прочтенія краткихъ семейныхъ замѣтокъ, передъ нами находящихся, по многомъ напоминаетъ лучшее созданіе въ «Воспоминаніяхъ» С. Т. Аксакова, его Марью Николаевну Багрову.

«Это была женщина» — такъ значится въ замѣткахъ — «ума необыкновеннаго. При воспитаніи старинномъ, самомъ слабомъ, она не только не теряла въ присутствіи просвѣщенныхъ людей, но блистала разговорами и разсужденіями въ самомъ образованномъ обществѣ. Дѣла по управленію имѣніями повела она отлично. У ней были только двѣ деревни: Зеновка въ Калужской и Ивлево въ Московской губерніи, по вскорѣ она прикупила еще три. Выстроила прекрасную каменную церковь и вблизи отъ нея большой деревянный домъ на каменномъ фундаментѣ. Кромѣ того развела фруктовой садъ, приносившій доходъ, построила каменный оранжереи, выстроила мельницу. Подъ ея руками все шло живо и двигалось впередъ. Весь околодокъ до того ее уважалъ, что иныя барыни, пріѣзжавшія къ ней въ домъ, подходили къ ручкѣ хозяйки. Пелагея Степановна еще болѣе бы увеличила свое состояніе, но сынъ ея, достигнувъ совершенныхъ лѣтъ, оказался человѣкомъ далеко ао экономнымъ, такъ что ей часто приходилось платить долга Александра Петровича. До сихъ поръ имя ея помнится и съ уваженіемъ произносится но только въ ея бывшихъ владѣніяхъ, но и во всемъ околодкѣ.»

«Не получивъ самаго основательнаго воспитанія» — такъ продолжаются замѣтки, служащія намъ главнымъ источникомъ по части біографическихъ подробностей — Пелагея Степановна не могла сама руководствовать воспитаніемъ Александра Петровича. Она попробовала взять къ себѣ въ домъ иностранца-гувернера, придала сыну въ товарищи занятій одного изъ своихъ племянниковъ, но, несмотря на родительское наблюденіе, ученье шло плохо. Пелагея Степановна, не долго думая, рѣшилась пожертвовать материнскою нѣжностью и разстаться съ сыномъ. Молодого Степанова отправили въ московскій университетскій пансіонъ, имѣвшій славу лучшаго учебнаго заведенія въ Госсіи, а между тѣмъ, по ходатайству дѣда своего, оберъ-церемоніймейстера Матвѣя Оедоровича К — снято, мальчикъ былъ записанъ лейбъ-гвардіи въ Преображенскій полкъ сержантомъ. Распоряженіи Пелагеи Степановны были награждены совершеннымъ успѣхомъ, ибо замѣчательныя способности ея сына ждали только первой возможности развитія. Успѣхи Александра Петровича въ пансіовѣ не только были хороши, по и весьма замѣчательны для своего времени. Тогда Карамзинъ произвелъ сильный переворотъ въ русской словесности измѣненіемъ формъ языка. Вси молодежь увлеклась его нововведеніями, всѣ стала писателями, и Александръ Петровичъ Степановъ принялся за поэзію еще на школьной скамейкѣ. А. А. Антовскій, тогдашній инспекторъ пансіона, поощрялъ въ дѣтяхъ развитіе литературныхъ стремленій."

Молодой Степановъ далеко еще не кончилъ курса своего воспитанія, когда въ его жизни произошла важная перемѣна, увлекшая мальчика, вмѣстѣ со многими его сверстниками, изъ мирнаго храма науки на поприще ранней практической дѣятельности. Императоръ Павелъ Петровичъ, вступивъ на престолъ, положилъ предѣлъ огромному скопленію неслужащихъ воинскихъ чиновъ въ полкахъ гвардіи. Молодыхъ дворянъ въ ней записанныхъ, потребовали на дѣйствительную службу и шестнадцати-лѣтній А. П. явился въ свой лейбъ-гвардіи Преображенскій полкъ. Но сверхъ-комплектныхъ молодыхъ людей но гвардейскимъ полкамъ собралось столько, что ихъ приказано было перевести въ армію, съ повышеніемъ чина. Степановъ получилъ чинъ прапорщика и отправился къ новому мѣсту служенія, въ Московскій гренадерскій полкъ, уже поступившій въ составъ войскъ, двигавшихся въ Италію, подъ предводительствомъ безсмертнаго Суворова.

Офицеры-дѣти не были рѣдкостью въ то время, но по всей вѣроятности, А. П., или но малому своему росту, или но своему хорошему воспитанію, или но наружности своей, сколько нибудь отличался отъ своихъ молодыхъ товарищей. Очень вѣроятно, что въ войскахъ находились начальники, помнившіе его отца и дѣлавшіе съ нимъ не одну компанію, очень можетъ быть, что связи и рекомендаціи Пелагеи Степановны оказались не лишними для юноши. Какъ бы то ни было, начальники А. П. принимали въ немъ искреннее участіе. Вообще, изъ разсказовъ, слышанныхъ нами отъ старыхъ суворовскихъ ветерановъ, мы очень хорошо знаемъ, что жизнь молодыхъ офицеровъ въ то время (особенно при походахъ) не была жизнью очень тяжелою. Генералы сдавали мальчиковъ на руки полковымъ командирамъ, съ предписаніемъ о нихъ заботиться, полковые командиры поручали новыхъ служакъ бдительности лучшихъ капитановъ въ полку, кормили ихъ своими обѣдами и вообще обращались съ ними какъ съ учениками, къ которымъ невозможно примѣнять правилъ военной дисциплины по всей строгости. Вовремя дѣла къ маленькимъ прапорщикамъ приставлялись надежные унтеръ-офицеры, наблюдавшіе за ихъ сохранностью и умѣрявшіе въ нихъ порывы ребяческой храбрости, способные повредить общему дѣлу. Ласковое, снисходительное значеніе, которое до сихъ поръ еще придается въ нашемъ войскѣ слову прапорщикъ, прямо перешло къ намъ черезъ нѣсколько поколѣній. При Суворовѣ слово прапорщикъ означало ребенка, котораго надо было беречь но мѣрѣ своихъ силъ, которому въ походѣ слѣдовало давать пустое мѣсто въ повозкѣ, котораго надо было при тяжеломъ переходѣ сажать на лафетъ орудія а при настоящемъ дѣлѣ держать за фалды для обузданія его пылкости. «Прапорщикъ не Офицеръ», — улыбаясь говорили старые служаки, къ большому огорченію шестнадцати-лѣтнихъ прапорщиковъ. Нынче прапорщики старѣе годами и готовѣе къ трудностямъ службы, но идеи, сопряженныя съ этимъ званіемъ, существуютъ какъ одно изъ милыхъ и поэтическихъ военныхъ преданій. Даже нѣмецкое слово фендрихь, въ незапамятныя времена, бывшее синонимомъ прапорщика въ нашей арміи, до сихъ поръ понятно и офицерамъ, и солдатамъ.

Вниманіе начальниковъ къ молодому прапорщику Степанову, во время итальянской кампаніи, не ограничивалось обѣдами у полкового командира, надежнымъ капитаномъ для наблюденія за юношей и пустымъ мѣстомъ въ какой нибудь полковой повозкѣ. Юному воину давались нетрудныя порученія и должности, его назначали то ординарномъ, то адъютантомъ; такъ онъ перебывалъ въ свитѣ у Кушникова, у Багратіона и наконецъ поступилъ въ штабъ самого главнокомандующаго. Суворовъ обращался съ нимъ, какъ съ ребенкомъ, а узнавъ, что онъ хорошо владѣетъ перомъ, поручалъ ему писать отвѣты на поздравительныя оды, которыя присылались во множествѣ въ главную квартиру. Нѣсколько разъ Суворовъ, довольный трудами А. П., звалъ его «своимъ маленькимъ Демосѳеномъ». Въ какомъ-то городѣ, гдѣ назначена была торжественная раздача орденовъ (мы заимствуемъ этотъ анекдотъ изъ бумагъ, намъ доставленныхъ наслѣдниками А. П.), Суворовъ поручилъ прапорщику сочинить слова на польскій, которые и были пропѣты военными пѣвчими, при собраніи отборнаго итальянскаго общества. Вовремя раздачи наградъ, великій полководецъ подозвалъ къ себѣ Степанова, надѣлъ ему крестъ ордена Іоанна Іерусалимскаго, и обратясь къ дамамъ, вскричалъ, указывая на мальчика: «eccolo il nostro piccolo Demosteno!» (вотъ онъ, нашъ крошечный Демосѳенъ!) Нужно ли говорить, что восторженныя чувства А. П. къ особѣ Суворова, чувства общія ему со всей итальянскою арміею, дошли до обожанія, вслѣдствіе близкихъ сношеній съ великимъ военачальникомъ. Въ «Постояломъ Дворѣ», книгѣ имѣющей замѣчательный автобіографическій характеръ, находимъ мы нѣсколько словъ о Суворовѣ, ясно показывающихъ, что преданное сердце бывшаго маленькаго Демосѳена никогда не остывало, подъ старость даже, къ памяти великаго человѣка и воина. Не всегда, однакоже, нашъ юный воинъ видѣлъ одну ласку со стороны своего обожаемаго командира. Но живости своего характера, А. П. позволялъ себѣ иногда шалости, совершенно извиняемыя его годами, но не всегда сообразныя съ военной осторожностью. Не смотря на чинъ поручика, ему данный, но годамъ онъ все-таки оставался шалуномъ-прапорщикомъ, а боевая жизнь, полная впечатлѣній, новый край и полная свобода поступковъ, дѣлали его еще болѣе воспріимчивымъ. Сынъ Фельдмаршала, Аркадій Александровичъ, былъ очень друженъ съ молодымъ Степановымъ. Одинъ разъ они оба уѣхали безъ спроса изъ главной квартиры и цѣлый день прогуляли по Конскому озеру и на Изола-Белла. по всей вѣроятности, время было опасное и отлучаться никому не дозволялось, — иначе трудно намъ объяснить себѣ эту отлучку безъ спроса, гнѣвъ Суворова и его великое безпокойство объ участи ослушниковъ приказа. Когда, къ ночи, туристы вернулись къ штабу, ихъ встрѣтило извѣстіе о томъ, что фельдмаршалъ въ жестокомъ гнѣвѣ. Аркадія Александровича, не смотря на его генеральское званіе, тотчасъ же взяли подъ арестъ; какая же участь должна была, послѣ этого, ожидать мальчика-прапорщика Степанова? Суворовъ потребовалъ къ себѣ А. П. и объявилъ ему, что сейчасъ же его высѣчетъ. «Высѣку» — говорилъ фельдмаршалъ — «высѣку мальчишку, и къ матушкѣ отпишу!» Только горькія слезы шестнадцати-лѣтняго Демосѳена понемногу смягчили гнѣвъ фельдмаршала. Другихъ послѣдствій шалость не имѣла и великій человѣкъ не измѣнился въ снисходительности своей къ маленькому подчиненному.

Изъ Швейцаріи Суворовъ послалъ князя Горчакова въ Баварію — просить у короля зимовки и отдыха для войскъ, измученныхъ переходомъ черезъ горы. Къ свитѣ князя Горчакова присоединился, по приказанію главнокомандующаго, и поручикъ Степановъ. Увеселенія и праздники, даваемые русскимъ офицерамъ на пути до Мюнхена и въ самой столицѣ Баваріи, навсегда остались однимъ изъ самыхъ свѣтлыхъ оазисовъ въ памяти А. II. Но скорый конецъ похода положилъ предѣлъ его быстрымъ повышеніямъ по службѣ. По возвращеніи въ Россію, Степановъ назначенъ былъ адъютантомъ къ генералу Б-ву, шефу Старооскольскаго пѣхотнаго полна. Отъ блистательной дѣятельности молодому человѣку пришлось перейти къ дѣятельности скромной, отъ похода, будто совершеннаго но волшебной силѣ, въ странѣ, полной волшебной прелести, обратиться къ прозаической армейской службѣ. Но для А. П. измѣненіе совершилось незамѣтно. Пора любви для него наступила, онъ плѣнился пятнадцатилѣтней дочерью своего генерала, Катериной Ѳедосѣевной, которая брала у него уроки итальянскаго языка. Осьмнадцати-лѣтній Абеларъ безъ труда овладѣлъ сердцемъ своей Элоизы, и любовь и уроки шли рядомъ; не теряя времени, Л. И. отписалъ къ своей матери, прося у нея родительскаго благословенія. Пелагея Степановна отвѣтила совершеннымъ, рѣшительнымъ отказомъ. Она знала, что генералъ Б-въ не имѣетъ никакого состоянія; но едва ли это обстоятельство, хотя важное само по себѣ, было причиной ея гнѣва. Она сама вышла безъ приданаго за небогатаго человѣка. Но она вышла замужъ послѣ осьмилѣтней любви, не за несовершеннолѣтняго мальчика. И теперь рѣдкая мать позволитъ жениться сыну, не имѣющему еще двадцати лѣтъ отъ роду, а въ старое время, когда дѣвушки тринадцати и четырнадцати лѣтъ безпрепятственно вступали въ бракъ, осьмнадцатилѣтній мужъ считался предметомъ общаго посмѣянія. Генералъ, отецъ Катерины Ѳедосѣевны, смотрѣлъ на дѣло тѣми же глазами, хотя и объявилъ своему адъютанту, что если его мать измѣнитъ рѣшеніе, то и онъ со своей стороны не станетъ препятствовать соединенію влюбленной пары.

Получая отказы со всѣхъ сторонъ (мы снова выписываемъ отрывки изъ семейныхъ замѣтокъ, почти безъ измѣненія), А. П. рѣшился обвѣнчаться безъ согласія. Подговоривъ двухъ пріятелей быть свидѣтелями, онъ выбралъ вечеръ, отправился въ церковь съ Катериной Ѳедосѣевной и тамъ обвѣнчался. Возвратясь домой, нашли отца невѣсты за партіей бостона, упали ему въ ноги и попросили благословенія. Дѣлать было нечего. Генералъ благословилъ новобрачныхъ, потребовалъ шампанскаго и спокойно продолжалъ партію, прерванную такъ оригинально. Но Пелагея Степановна, на извѣщеніе о женитьбѣ, запретила сыну показываться на глаза, и отказала ему во всякой помощи. Генералъ не могъ дать ничего за дочерью, у А. П. въ наличности не было тоже ничего, а жить было надо. Вышелъ онъ въ отставку, ровно двадцати лѣтъ отъ роду, поѣхалъ въ Петербургъ и опредѣлился въ министерство юстиціи. Министромъ юстиціи былъ тогда И. И. Дмитріевъ. Извѣстный поэтъ покровительствовалъ поэту начинающему, отличалъ его и представилъ Державину. Всѣмъ хорошо было бы жить А. П., по средства его были ничтожны, дѣти у него родились, умирали и все-таки ихъ оставалось много. Положеніе его съ семьей начинало становиться невыносимымъ, когда наконецъ Пелагея Стенановна стала смягчаться. Она потребовала, чтобъ сынъ перешолъ на службу въ Калугу; А. П. исполнилъ ея желаніе, получилъ мѣсто прокурора, переѣхалъ куда требовала мать, купилъ въ Калугѣ домъ и зажилъ въ немъ спокойно и весело. Пелагеи Степановна простила дѣтей, но оставалась холодна къ невѣсткѣ и до самой смерти обращалась съ нею безъ особенной ласки."

Острый, веселый и очень любезный въ обществѣ, А. П. былъ любимъ всѣми и всѣми уважаемъ, какъ человѣкъ, чиновникъ и литераторъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ его вступленія въ новую должность, въ Жиздренскомъ уѣздѣ продавалось село Ловать съ деревнями, за крайне дешевую цѣну: шесть-сотъ душъ были оцѣнены въ 20,000 руб. ассигнаціями. Какъ не купить? но денегъ не было, и хотя Пелагея Степановна имѣла небольшой капиталъ, но до полной суммы много недоставало. Жилъ тогда въ Калугѣ старикъ князь Ч—й, мизантропъ и чудакъ, не водившій ни съ кѣмъ знакомства, но А. П. рѣшился обратиться къ нему, потому-что у него одного во всемъ городѣ постоянно имѣлись въ распоряженіи большія деньги. Разсчетъ на успѣхъ былъ плохой, но къ общему удивленію, князь далъ А. П. просимую сумму, съ самой радушной готовностью. Такъ его всѣ любили. Управленіе купленнымъ имѣніемъ приняла на себя Пелагея Степановна, хотя ей, по ея благородно-патріархальнымъ понятіямъ, крайне не нравился винокуреный заводъ, устроенный въ новомъ имѣніи.

Такъ прошло время до 1812 года. Французы грозно двигались на Россію, — все поднялось, все взялось за оружіе противъ общаго врага; кто могъ, тотъ поступалъ въ военную службу, помѣщики удалились изъ имѣній, лежавшихъ на пути слѣдованія Французовъ. А. П. отправилъ мать и всю семью въ тамбовское имѣніе своего дяди Руфа Семеновича, а самъ вышелъ въ отставку, для того, чтобъ снова пойти въ военную службу. Главная квартира русской арміи находилась уже въ Тарутинѣ, когда Степановъ къ ней прибылъ. Тутъ нашелъ онъ одного изъ бывшихъ своихъ начальниковъ и спутниковъ но итальянскому походу — Милорадовича, который охотно вызвался взять его въ адъютанты. Встрѣтилось однако затрудненіе въ чинѣ Степанова: онъ былъ давно коллежскимъ совѣтникомъ, а въ поенную службу могъ онъ вступить только старымъ своимъ военнымъ чиномъ штабсъ-капитана.

Пока А. П. колебался, твердо рѣшась однакоже не сидѣть безъ дѣла посреди общаго движенія, ему представилась новая дѣятельность, сообразная и съ его способностями, и его служебнымъ разсчетомъ. Онъ поступилъ по особымъ порученіямъ къ сенатору Каверину, на котораго были возложены важныя порученія по продовольствію арміи, а потомъ по приведенію въ порядокъ губерній, опустошенныхъ непріятелемъ. Работы было много и Степановъ усердно занимался ею до прекращенія занятій, возложенныхъ на Каверина. Но изгнаніи непріятеля и устройствѣ дѣдъ въ областяхъ, имъ раззоренныхъ, А. П. оставилъ службу и поселился въ своемъ имѣніи. Дѣти подростали, надо было ихъ образовать. Сверхъ того, начатки литературнаго воспитанія, полученные имъ въ университетскомъ пансіонѣ, клонили А. П. къ литературной дѣятельности. Вниманіе Суворова къ его первымъ трудамъ, знакомство съ Державинымъ и Дмитріевымъ, но могли не подѣйствовать на Степанова съ большой силою. Проживай въ деревнѣ, онъ всякое утро проводилъ въ своемъ кабинетѣ, много писалъ стихами и прозою, если же вдохновеніе не приходило, то составлялъ записки по разнымъ предметамъ для преподаванія дѣтямъ. Въ его Ловати составился цѣлый маленькій пансіонъ изъ дѣтей самого хозяина, да еще нѣсколькихъ мальчиковъ, присланныхъ его друзьями и родственниками. Дѣло воспитанія производилось со тщаніемъ и любовью, самъ А. П. читалъ ученикамъ географію, исторію, преподавалъ имъ правила русскаго языка и слѣдилъ за уроками другихъ преподавателей.

«Образъ жизни А. П., въ своемъ имѣніи, былъ пріятенъ и правиленъ. Хозяиномъ онъ былъ плохимъ, но деньги тратилъ въ изобиліи, съ пользой и удовольствіемъ. Онъ построилъ прекрасный долъ, садъ свои украсилъ рѣдкими растеніями, ибо страстно любилъ садоводство, устроилъ обширныя оранжереи и теплицы. Мы сказали уже, что утро его было занято литературными занятіями, послѣ обѣда онъ спалъ, принималъ сосѣдей, запинался съ дѣтьми, а къ ночи очень часто опять запирался въ кабинетѣ. Одинъ предметъ болѣе всего похищалъ времени у А. П., по предметъ этотъ быль его любимѣйшимъ и задушевнымъ предметомъ. Онъ обработывалъ и оканчивалъ поэму „Суворовъ“, задуманную и начатую еще въ Калугѣ. Въ видѣ отдыха отъ большого труда, писалъ онъ разныя мелкія стихотворенія, отсылалъ ихъ въ Москву и Петербургъ, гдѣ они и печатались въ разныхъ періодическихъ изданіяхъ. Наконецъ поэма была кончена, отвезена въ Москву и напечатана. Конечно, „Суворовъ“ не могъ доставить славы сочинителю, но онъ не заслуживалъ тѣхъ ожесточенныхъ критикъ, какія отовсюду посыпались на поэму. Трудъ многихъ лѣтъ палъ окончательно и, кажется, своимъ паденіемъ отбилъ у А. П. охоту къ дальнѣйшимъ стихотворнымъ опытамъ.»

Мы не читали поэмы «Суворовъ», не знаемъ и суровыхъ рецензій, ею возбужденныхъ. по всей вѣроятности, критики были правы въ своемъ приговорѣ, по-крайней-мѣрѣ самъ сочинитель поэмы въ томъ откровенно сознавался. Въ «Постояломъ Дворѣ» имѣется, какъ мы ужо сказали, множество подробностей чисто-автобіографическихъ. Горяновъ, содержатель постоялаго двора, мирный философъ на склонѣ лѣтъ, честный наблюдатель, утомленный бурями жизни, но не смотря на то, вполнѣ сохранившій всю чистоту своего правдиваго сердца, есть самъ Степановъ — въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія. Въ этомъ лицѣ сосредоточились не только всѣ физическія и моральныя черты автора, но самый его взглядъ на вещи, самыя его фантазіи, самыя его невинныя слабости. По описанію Горянова въ «Постояломъ Дворѣ», мы можемъ комментировать жизнь А. П., какъ по лучшему собранію біографическихъ данныхъ. И такъ, вотъ что говоритъ самъ авторъ про образованіе и литературную дѣятельность своего героя.

«Горяновъ учится въ университетѣ, но ученымъ человѣкомъ не былъ. Оставя училище, онъ имѣлъ познанія энциклопедическія, но довольно ограниченныя. Науки точныя были ему невѣдомы. Поэтъ въ душѣ, не могъ однакоже съ успѣхомъ отличаться на аренѣ литературы. Сначала журналы встрѣтили его похвалою; на безлюдьи и дуракъ человѣкъ», говаривалъ Горяновъ, разсказывая про свои литературные подвиги. Державинъ состарѣлся до уродливости. Странная судьба генія! Отчего поэтъ фернейскій, какъ началъ, такъ и кончалъ? Отчего Богдановичъ написалъ одну только «Душеньку»? Отчего геній философа Нанта развернулся лишь при старости? Современникъ Державина, Дмитріевъ, этотъ корифей поэзіи прошлаго столѣтія, сдѣлавшись человѣкомъ государственнымъ, замолкъ; но явился новый геній во «станѣ русскихъ воиновъ», преобразователь нашей поэзіи. Всѣ пѣвцы затихли и слушали. Горяновъ на бѣду запѣлъ одинъ; запѣлъ, какъ поютъ птицы ночныя въ дуплахъ вѣковыхъ дубовъ; разумѣется, его освистали. Объ пересталъ пѣть по совиному, но не могъ отвыкнуть чирикать по воробьиному."

Вообще надъ бытомъ и познаніями Горянова будемъ мы еще не разъ останавливаться, какъ надъ дорогимъ матеріаломъ, поэтическимъ и вмѣстѣ съ тѣмъ неоспоримымъ поясненіемъ заключеній нашихъ.

Пока все вниманіе А. П. устремлено было на литературу, дѣла по имѣнію шли весьма худо. Степановъ не былъ разсчетливъ, любилъ просторъ и довольство, хозяйство довѣрялъ управляющимъ и не наблюдалъ за ихъ управленіемъ. Воспитаніе дѣтей стоило большихъ денегъ. Приходы не сходились съ расходами, подряды на вино брались большіе, а хлѣбъ для завода приходилось покупать за высокую цѣну, ибо наступили голодные года съ неизбѣжной дороговизною. Имѣніе пошло въ залогъ, въ казну и частнымъ лицамъ; А. П. началъ убѣждаться въ томъ, что онъ не рожденъ для занятій сельскимъ хозяйствомъ. Дѣти уже подростали: старшимъ мальчикамъ было по 13 и 12 лѣтъ; ихъ рѣшился онъ отдать въ Московскій университетскій пансіонъ, съ тѣмъ, чтобы самому поступить на службу. Отвези дѣтей въ Москву, Степановъ самъ проѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ еще у него оставались многія близкія лица изъ прежнихъ сослуживцевъ: Пушниковъ, князь Кочубей и Милорадовичъ. По ихъ ходатайству, ему даны были чинъ статскаго совѣтника и мѣсто губернатора во вновь открывавшейся Енисейской губерніи. Въ 1822 году, славь имѣніе въ управленіе своей матери, А. П., взявъ съ собой всю семью, кромѣ двухъ старшихъ сыновей, отправился къ новому мѣсту служенія.

Всякому извѣстно, до какой степени всѣ просвѣщенные люди, находившіеся по службѣ или по частнымъ своимъ дѣламъ въ разныхъ губерніяхъ Сибири, восхищаются богатствомъ, разнообразіемъ, оригинальностью и величественной природою итого края, предназначеннаго со временемъ быть величайшею драгоцѣнностью въ ряду земель и областей русскихъ. А. П., принимая новую должность, сознавалъ, что его дѣятельности открывается безграничное поприще, но безъ основанія думалъ, что новый край, съ его свѣжестью, съ его богатствомъ, съ сто почти нетронутыми сторонами, въ скорости привяжетъ къ себѣ все его вниманіе. Такъ и вышло. Степановъ страстно полюбилъ страну, ему ввѣренную, и самъ заслужилъ въ ней общее уваженіе. По своей физической и нравственной бодрости, соединенной съ поэтически-здравымъ настроеніемъ духа, онъ былъ какъ нельзя способнѣе къ своему дѣлу во всѣхъ отношеніяхъ. Нѣсколько разъ онъ нашелъ время объѣзжать огромную губернію къ сѣверу до Туруханска, и на югъ до горъ, отдѣляющихъ се отъ китайскихъ владѣній, представляя отчеты о своихъ объѣздахъ Государю Императору, который постоянно оставался ими доволенъ. Отчеты Степанова были замѣчательны по живости, занимательности изложенія, обилію новыхъ фактовъ, наконецъ по тому литературному достоинству, которое въ послѣдствіи такъ замѣчательно проявилось въ его «Описаніи Енисейской Губерніи». Въ своихъ статистическихъ отчетахъ А. П., если можно такъ выразиться, былъ поэтомъ на столько же, на сколько онъ имъ не былъ въ «Суворовѣ» и мелкихъ своихъ стихотвореніяхъ. Его картины природы живы и вѣрны, его подробности о нравахъ населенія изложены превосходно, его служебныя замѣчанія высказаны съ изяществомъ, нисколько не исключающимъ дѣла и необходимыхъ фактовъ. Искренняя любовь къ краю производила эту пріятность въ изложеніи. Степановъ, по своей безпредѣльной честности, не могъ говорить хладнокровно о злоупотребленіяхъ со стороны лицъ, глядѣвшихъ на обязанности службы но его глазами; страстно любя естественныя науки, онъ умѣлъ оживлять свѣдѣнія о произведеніяхъ и природѣ края, — антикварій и любитель археологіи, онъ толковалъ о народной старинѣ, о народныхъ преданіяхъ, какъ о споемъ любимомъ предметѣ. Всѣ вышеразсказанныя особенности, соединясь въ одно цѣлое, придавали жизнь даже офиціальному слогу новаго губернатора. Стоить только прочитать одну главу «Описанія Енисейской Губерніи», чтобы совершенно убѣдиться въ справедливости словъ нашихъ.

Главныя занятія А. Н., но устройству края, происходили въ городѣ Красноярскѣ, назначенномъ губернскимъ городомъ. Въ этомъ средоточіи области новый губернаторъ поселился не безъ особенной радости. Мѣсто приходилось ему но сердцу, климатъ оказывался отличнымъ и здоровымъ для малолѣтнихъ его дѣтей…