Чувственное путешествие Стерна во Францию. Часть первая (Стерн) — ДО

ЧУВСТВЕННОЕ ПУТЕШЕСТВІЕ СТЕРНА ВО ФРАНЦІЮ.

Съ французскаго.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

МОСКВА,

Въ Губернской Типографіи у А. Рѣшетникова, 1803 года.

Съ дозволенія Московскаго Гражданскаго Губернатора.

ЕГО

ВЫСОКОПРЕВОСХОДИТЕЛъСТВУ

Господину

Дѣйствительному Тайному Совѣтнику,

Государственнаго Совѣта Члену,

Министру ІОстиціи.

Орденовъ:

Св: Александра Невскаго, Св: Анны 1го Класса, и Св Равноапостольнаго Князя Владимира большаго Креста 2й степени Кавалеру и Св: Іоанна Іерусалимскаго Командору,

ГАВРІИЛУ РОМАНОВИЧУ ДЕРЖАВИНУ

Милостивому Государю,

Въ малѣйшей знакъ

истинной, сердечной благодарности.

Предъ цѣлымъ свѣтомъ, я готовъ всегда признаться; Державинъ способъ далъ мнѣ жизнью утѣшаться. П. Домогацкой.

ОГЛАВЛЕНІЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

Глав.

I. Отъѣздъ-прибытіе

IL Кале-впечатлѣнія

III. Кале-монахь

IV. Причина раскаянія

V. Польза отъ стряпчихъ.

VI. Кале-почтоваяколлска

VII. Предисловіе въ почтовой коляскѣ

VIII. Невѣсткѣ на отмѣстку

IX. Кале-улица

X. Кале-каретной сарай

XI. Вся въ разговорахъ

XII. Кале-табакерка

XIII. Побѣда

XIV. Открытіе

XV. Другой воспользовался

XVI. Признаніе

XVII. Несчастіе и счастіе

XVIII. Способъ примѣчать

XIX. Монтріуль

XX. Надобно быть всѣмъ довольну

XXI. Предувѣдомленіе

XXII. Что дѣлаетъ добродѣтельнымъ

XXIII. Отрывокъ.

XXIV. Рѣдко вкушаемое удовольствіе

XXV. Лошакъ

XXVI. Мертвой оселъ

XXVII. Почталіонъ

XXVIII, Аміенъ

XXIX. Письмо

XXX. Парижъ

XXXI. Парикъ

XXXII. Пульсъ

XXXIII. Мужъ

XXXIV. Перчатки

XXXV. Переводъ

XXXVI. Карло

XXXVII. Роза

ГЛАВА I. Отъѣздъ-прибытіе.

Во Франціи эта часть, сказалъ я, несравненно лучше устроена. — А вы бывали во Франціи? спросилъ меня съ преучтивымъ и премудренымъ тономъ какой-то чудакъ, cъ которымъ я спорилъ.

Что за странность! подумалъ я: не ужь ли онъ считаетъ удивительнымъ дѣломъ мнѣ быть во Франціи, и еще тогда, какъ я только за двадцать одну милю отъ ней?.... Чудно! надобно думать что онъ имѣетъ какую нибудь причину.... Постараюсь отгадать. — Это предпріятіе прекратило споръ.... Я побѣжалъ домой — завернулъ въ чемоданъ полдюжины рубашекъ, и еще кое что; взглянулъ на кафтанъ, и найдя его довольно крѣпкимъ, пустился въ почтовой коляскѣ въ Дувръ. Тамъ сказали мнѣ, что пакет-ботъ отваливаетъ утромъ въ девять часовъ. Я сѣлъ. Въ три часа пополудни былъ уже на мѣстѣ, во Франціи, и ѣлъ соусъ съ цыплятами съ такою жадностію, что еслибы въ слѣдующую ночь я отправился на тотъ свѣтъ, то никто уже не могъ бы уничтожить силу закона о выморочныхъ имѣніяхъ. Увы! мои рубашки, мое кое что, мой чемоданъ, и все мое добро, чуть чуть не улетѣло въ гардеробъ Короля французскаго; даже и крошечной портретъ, помнишь Лизета, тотъ самой, которой я долго носилъ на шеѣ, и часто твердилъ тебѣ, что я велю зарыть его вмѣстѣ со мной въ могилу; да, Лизета, онъ — этотъ самой, совсѣмъ было достался Королю… Ахъ! его сорвали бы съ груди моей.... Право этотъ поступокъ не такъ-то великодушенъ! Хорошее ли дѣло возпользоваться обжорливостію безразсуднаго странника, котораго ласки и вѣжливость твоихъ подданныхъ заманили въ твое владѣніе? По чести, Ваше Королевское Величество, не весьма хорошо изволите дѣлать. Обладателю такого честнаго народа, котораго нѣжность и привѣтливость повсюду превозносится; совсѣмъ не годится такъ поступать съ тѣмъ, которой ничего больше не хочетъ, какъ узнать его, и покороче съ нимъ познакомиться.

А я едва переступилъ порогъ твой…

ГЛАВА II. Кале-впечатѣнія.

За обѣдомъ осушилъ я нѣсколько полныхъ стакановъ добраго вина за здоровье Короля французскаго, которому не только не желалъ зла, но еще почиталъ его чрезвычайно за хорошій и снисходительной нравъ. Радуясь такому доброму дѣлу, вышелъ изъ за стола, и мнѣ казалось, что я вершка на два подросъ, выше.

Нѣтъ! говорилъ я, нѣтъ! не сродно поколѣнію Бурбонскому быть свирѣпымъ.... Они могутъ быть жертвою пронырствъ.... Но можно ли предостеречь себя тогда, какъ это уже сдѣлалось общею участью всѣхъ земныхъ Владыкъ? Однакожъ, въ крови Бурбоновъ есть нѣчто особливо кроткое. Между тѣмъ какъ душа моя оправдывала сію истину, я почувствовалъ на лицѣ моемъ нѣкоторой румянецъ; но. только гораздо пріятнѣе того, которой могло бы произвести на мнѣ вино Бургонское.

Боже правосудный! вскричалъ я, оттолкнувъ лежащій у ногъ моихъ чемоданъ: Боже правосудный! есть ли какое нибудь благо въ мірскихъ сокровищахъ, когда они затмѣваютъ такъ нашъ разумъ, и раждаютъ толикія между нами распри?

Блаженъ миролюбецъ! блаженъ истинный другъ человѣчества! золото не прельщаетъ его души; оно гораздо для него легче пуха, и ничто иное, какъ спасительное орудіе несчастныхъ. Онъ повсюду ихъ ищетъ, и вынимая кошелекъ свой, съ радостнымъ восторгомъ раздѣляетъ его съ ними!

Въ сію минуту и я почувствовалъ какое зло, подобное сему забужденіе.... Казалось, что жилы мои разширились, и кровь полилась въ нихъ гораздо плавнѣе. Самая Парижская модница, со всѣмъ своимъ глубокомысліемъ, не приняла бы меня теперъ за машину. Система ея обратилась бы верьхъ дномъ.

Таковое размышленіе представило мнѣ Природу во всей наготѣ.... До сихъ поръ я жилъ согласно со всемъ свѣтомъ; а съ возрожденіемъ сей мысли заключилъ я союзъ съ самимъ собою. О! естьли бы на эту минуту сдѣлали меня Королемъ французскимъ съ какимъ пріятнымъ восхищеніемъ внялъ бы я гласу ограбленнаго сироты! съ какимъ удовольствіемъ возвратилъ 6ы я ему отцовской чемоданъ.

ГЛАВА III. Кале-монахъ.

Лишь только кончилъ я свое разсужденіе, какъ вдругъ явился передо мною монахъ францисканскаго ордена, и просилъ подаянія на свой монастырь, Кто захочетъ, чтобъ случай управлялъ его добродѣтелью? Великодушіе должно быть съ разсмотрѣніемъ, по словамъ Теологовъ: fed non ad hanc…

Какъ бы то ни было, но можно ли совершенно понимать перемѣны нашихъ нравовъ, и не извинять ихъ въ непостоянствѣ? Они, можетъ быть, подобны приливамъ и отливамъ морскимъ. Что касается до меня, то безъ сомнѣнія я желалъ бы лучше, чтобъ обо мнѣ говорили, что я хватаю съ неба звѣзды — въ чемъ нѣтъ ни стыда, ни грѣха — нежели по доброй моей волѣ вмѣшаться въ такое обстоятельство, гдѣ есть и то и другое.

Но дѣло не въ томъ; возвратимся къ своему предмету. При первомъ моемъ взглядѣ на монаха, рѣшился не давать ему ни однаго сольда. Я завязалъ кошелёкъ, и опустивъ его въ карманъ, приближился къ нему съ бодростью. Я думаю, что на лицѣ моемъ изображалось нѣчто непріятное и суровое. Образъ его по сію пору живо представляется въ глазахъ моихъ. И онъ заслуживалъ — какъ мнѣ помнится — лучшаго пріему. Судя по плѣшивой его головѣ и по малому количеству сѣдыхъ волосъ, изрѣдка на ней торчащихъ, можно было думать, что ему лѣтъ семьдесять; а по живости его глазъ — которыхъ еще не могло помрачить долголѣтіе — не льзя было больше дать шестидесяти. Можетъ быть истина была на самой срединѣ, то есть: что онъ имѣлъ лѣтъ шестьдесятъ пять. Вся его физіогномія въ томъ удостовѣряла, за изключеніемъ морщинъ, которыя могутъ быть и преждевременно.

Голова его была похожа на голову, обработанную животворной кистію Гвидо. Она изображала смиреніе и блѣдность. Въ ней не было совсемъ того невѣжества, которое раждаетъ высокоуміе; глаза его, если и потуплялись въ землю, то казалось для того, чтобъ разсмотрѣть, что дѣлается подъ нею. Богъ знаетъ, какою чудесною силою зашла эта голова на плеча монаха, къ томужь — и францисканскаго ордена! Она гораздо бы лучше пристала какому нибудь Брамину; но передѣлать уже не возможно: туловище монаха имѣло такую голову; и я — воздалъ бы ей честь, еслибъ она мнѣ попалась на лугахъ Индостанскихъ.

Остальная его наружность была обыкновенная; всякой живописецъ намалевалъ-бы её. Въ ней — такъ какъ въ характерѣ и выраженіяхъ его, не заключалосъ ничего пріятнаго и ничего отвратительнаго. Станъ его былъ бы выше посредственнаго, если бы онъ не наклонялъ его впередъ. Это была уловка монаха, обрекшагося скитаться по міру; и какъ теперь помню, горбатая фигура его дѣлала ему больше добра, нежели худа.

Переступивъ шага два черезъ порогъ, онъ прижалъ лѣвую руку къ сердцу, а правою оперся на свой дорожной костыль. Въ таковомъ положеніи началъ онъ мнѣ проповѣдывать о нищетѣ монастырской, а особенно — о своей братіи.

Онъ объяснялъ всѣ нужды такимъ естественнымъ, пріятнымъ, униженнымъ образомъ, что надобно быть околдовану, чтобъ не почувствовать надъ нимъ состраданія.

Одно только то можетъ оправдать мою нечувствительность, что я — уже прежде рѣшился не давать ему ни сольда.

ГЛАВА IV. Причина раскаянія.

Вѣрю, святой Отецъ! вѣрю вашему убожеству, сказалъ я ему въ отвѣтъ на его глаза, которые по окончанія своей проповѣди возвелъ онъ къ Небу. — Мнѣ весьма пріятно бы было, ежели бы Богъ умилосердился надъ скитающимися по міру; но того только боюсь, чтобъ безпрестанные попрошайки не надоѣли Ему скоро.

При словѣ попрошайки, глаза его опустились на рукавъ рясы… Краснорѣчіе мое довольно казалось убѣдительно. Признаюсь, продолжалъ я; что ваше платье, которое вамъ дается на три года, хотя довольно жестко и недорого, но со всѣмъ тѣмъ крайне жалко разточать его на такихъ тунеядцовъ, какъ монахи францисканскаго ордена. Оно могло бы послужить для совершенныхъ нищихъ, для увѣчныхъ и дряхлыхъ… Невольникъ, обремененный оковами, угнѣтающійся своею жизнію, томится и ждетъ куска хлѣба.... Для чего вы не ордена Милосердія, вмѣсто Св. Франциска? Я сколько самъ ни бѣденъ — какъ можете судить по малости моего чемодана — но съ величайшимъ удовольствіемъ вынулъ бы изъ него нужное для помощи несчастному. — Монахъ мнѣ поклонился; а я продолжалъ: бѣдные мои соотечественники имѣютъ преимущественное на то право. Какое множество оставилъ я ихъ на берегу моего отечества! — Онъ съ искренностію еще кивнулъ головою, и казалось, будто мнѣ давалъ знать, что во всемъ свѣтѣ обитаетъ такая же бѣдность, какъ въ его монастырѣ. Мы должны различать, говорилъ я держась за его рясу, въ намѣреніи отвѣчать ему на головной его знакъ должны различать хорошенько тѣхъ, которые достаютъ хлѣбъ трудами своими, съ тѣми, которые напротивъ того живутъ праздно и насчетъ другихъ; и которые, питаясь имянемъ Божіимъ, ничего не хотятъ работать.

Бѣдной францисканецъ не дѣлалъ ни какого возраженія. Небольшой румянецъ заигралъ на щекахъ его; казалось, что истощенная природа не надѣлила его ни малѣйшей частичкой злобы, по крайней мѣрѣ онъ никакихъ ея слѣдовъ не показывалъ. Не видя успѣха въ своемъ предпріятіи, взялъ свой костыль подъ мышку, сложилъ обѣ руки, и — съ спокойнымъ духомъ вышелъ вонъ.

ГЛАВА V. Польза отъ стряпчихъ.

Онъ еще не успѣлъ притворить дверь, какъ сердце мое упрекнуло мнѣ въ моей жестокости. Три раза покушался я принимать спокойной видъ; но всѣ наговоренныя ему грубости кружили мою голову. Мнѣ уже поздно приходило на умъ, что я никакого болѣе не имѣлъ права надъ бѣднымъ монахомъ, какъ только не давать ему милостину. И этотъ одинъ отказъ безъ поношенія его чести былъ бы ему довольно горестенъ. Я вспомнилъ сѣдые его волосы, благородную осанку, и мнѣ слышалось, будто онъ говоритъ мнѣ: что я вамъ сдѣлаъ? за что вы такъ сурово со мною поступили? — По чести я далъ бы за это время двадцать франковъ какому нибудь стряпчему, которой бы могъ все это дѣло сладить. — Между тѣмъ я немного утѣшился.... Худо, говорилъ я самъ себѣ, очень худо обошелся я въ самомъ началѣ моего путешествія! — но я только что начинаю… со временемъ обѣщаюсь исправиться.

ГЛАВА VI. Кале-почтовая коляска.

Я замѣтилъ, что чѣмъ мѣнѣе человѣкъ въ удовольствіи, тѣмъ болѣе разположенъ къ издержкамъ. Для ѣзды по Франціи понадобилась мнѣ карета; пѣшеходцы весьма въ худомъ почтеніи въ трактирахъ. Я вышелъ на дворъ, и въ ожиданіи кареты хотѣлъ купить или нанять одноколку, которыхъ тамъ было много, какъ вдругъ попалась мнѣ въ глаза одна старая почтовая коляска, стоявшая въ самомъ заднемъ углу; и я съ радостію вскочилъ въ нее. Она была покойна и мнѣ очень показалась. Я приказалъ позвать къ себѣ Г. Десейля, хозяина того дома; но его не было, онъ пошелъ къ вечернѣ. Это меня раздосадывало: я бы тотчасъ могъ кончить съ нимъ торгъ… Не имѣя охоты дожидаться его въ коляскѣ, хотѣлъ вытти вонъ, какъ увидѣлъ — на другой сторонѣ двора — монaxa, разговаривающаго съ какою-то не давно прибывшею барынею. Мнѣ не хотѣлось показаться; я сѣлъ опятъ, и задернулъ тафтяную занавѣску. Но что дѣлать въ коляскѣ? — Я позадумался, и вспомнилъ, что я хочу писать свое путешествіе. Чтожь помѣшаетъ мнѣ здѣсь приступить къ предисловію? Я вынулъ изъ кармана изломанной карандашъ — и началъ

ГЛАВА VII. Предисловіе въ почтовой коляскѣ.

Я не сомнѣваюсь, чтобъ какіе нибудь философы, послѣдователи Аристотелю, или другіе, не могли сдѣлатъ наблюденія, что Природа въ свое утѣшеніе — но къ неудовольствію человѣка — устроила во всемъ порядокъ. Что принадлежитъ до меня, я очень это замѣтилъ; и мнѣ кажется, что Природа дѣйствуетъ на человѣка, какъ не льзя лучше, что можетъ быть справедливѣе, какъ заставить его трудиться для его же собственныхъ нуждъ? Она дала ему способы сносить съ легкостію свое бремя, которымъ во всякомъ возрастѣ и во всѣхъ странахъ свѣта человѣкъ сильно угнетаемъ. Не смотря на то, часто намъ случается искать счастія далѣе нашихъ предѣловъ; но затрудненіе въ объясненіи, малое свѣденіе, слабость въ выраженіяхъ, разность въ воспитаніи, нравахъ, обыкновеніяхъ — все это предполагаетъ непреодолимое препятствіе къ изліянію нашихъ чувствованій, и слѣдственно — къ достиженію желаемаго.

По сему заключитъ можно, что всякой путешественникъ подверженъ многимъ невыгодамъ. Онъ часто принужденъ бываетъ тратиться безъ всякой необходимости, и бездѣльныя вещи покупать за дорогую цѣну. Какое множество бѣдствій, встрѣчаютъ сверьхъ того на каждомъ шагѣ бѣднаго странника!

Это разсужденіе сближаетъ меня съ моимъ предметомъ; и ежели не будетъ мнѣ тряско въ коляскѣ, я открою причины, побуждающія къ путешествію.

Праздные люди, уѣзжающіе въ чужестранныя государства, бываютъ къ тому принуждены тремя главными причинами:

Тѣлесною немощію;

Слабостью разсудка;

Необходимою надобностію.

Путешественники, изгнавшіе добровольно себя изъ отечества отъ гордости; любопытства, тщеславія, или отъ мрачности нрава, принадлежатъ къ двумъ первымъ причинамъ,

Третій классъ вмѣщаетъ въ себя тьму пилигримовъ, или лучше сказать: мучениковъ. Таковымъ-то образомъ путешествуютъ монахи всякаго ордена, съ письменнымъ увольненіемъ отъ Настоятеля; таковымъ-то образомъ спасаютъ ceбя преступники отъ опредѣленнаго наказанія. Счастливые сыны семейства, любезные своевольники! не такимъ ли манеромъ и вы пускаетесь въ странствіе, побуждены будучи къ тому жестокостію вашихъ родителей, возбраняющихъ вамъ гибнуть въ вашихъ развратныхъ удовольствіяхъ?

Но я едва не забылъ четвертой классъ. Не возможно въ такомъ сочиненіи сохранить всю нѣжность… Путешественники эти переплываютъ моря и живутъ въ чужихъ краяхъ для того, чтобъ сдѣлать тамъ свое счастіе, или чтобъ менѣе проживать, какъ въ своемъ отечествѣ. Самое живѣйшее воображеніе не можетъ постигнуть разнообразія ихъ предлоговъ. Можетъ быть они изобрѣтаютъ лишнихъ заботъ, уѣзжая изъ своего Государства.... Никакое поученіе не остановитъ ихъ отъ всемірнаго разсѣянія. Поелику причины ихъ путешествія не одинаковы съ причинами другихъ путешественниковъ, то я отличу ихъ только титуломъ простыхъ.

Слѣдующимъ образомъ раздѣляю я ихъ всѣхъ вообще:

Путешественники праздные.

Путешественники любопытныя,

Путешественники лжецы,

Путешественники гордые;

Путешественники тщеславные,

Путешественники угрюмые.

По томъ:

Путешественники по неволѣ,

монахи, бѣглецы и проч,

Путешественники невинные и несчастные.

Путешественники простые.

Наконецъ, естьли вамъ угодно: путешественники чувственныя. Въ этомъ то классѣ мнѣ самому быть хочется. Я намѣренъ дать отчетъ въ моихъ путешествіяхъ. Естьли спросятъ: для чего я путешествую? Я скажу съ охотою; у меня нѣтъ ничего закрытаго: я такую же къ тому имѣю необходимость, какъ и всякой другой.

Я знаю, что примѣчанія мои совсѣмъ другаго разбора съ примѣчаніями моихъ предшественниковъ, и что я могъ бы помѣщенъ бытъ въ особенномъ спискѣ; но желая обратить на себя вниманіе, должно прежде присвоить себѣ право тщеславнаго путешественника. Я оставляю это до основанія гораздо лучшаго, нежели то, которое сдѣлано въ моей коляскѣ.

Читатель мой, если когда нибудь странствовалъ — можетъ самъ себя помѣстить въ такой классъ, въ какой заблагоразсудитъ. Для этого не нужно ему много знать, ни размышлять долго. Такое помѣщеніе будетъ первымъ шагомъ къ познанію самого себя, и я, не смотря на его странствіе, готовъ биться объ закладъ, что въ немъ еще этого осталось стариннаго.

Тотъ, которой изъ Бургоніи прежде всѣхъ перенесъ виноградныя лозы на мысъ Доброй Надежды, конечно никогда не воображалъ — хотя былъ и Голланецъ — что онъ будетъ тамъ пить такое же вино, какое пивалъ на отлогостяхъ Бона и Помара. Флегматическое расположеніе не допускало его предвидѣть такія событія; однакожъ онъ не отчаявался пить на мысѣ Доброй надежды, что нибудь на то похожее. Онъ зналъ, что это не отъ него зависитъ, а отъ времени, которое можетъ споспѣшествовать его намѣреніямъ, или — изпровергнуть ихъ. Между тѣмъ онъ ожидалъ лучшей удачи. Но Ванмингеръ легко могъ бы ошибиться въ своихъ предположеніяхъ, могъ бы разрушить прежній свой виноградный садъ, и быть — людскимъ посмѣшищемъ.

Похожее на то случается и съ бѣднымъ путешественникомъ, который разъѣзжаетъ на кораблѣ, или проскакиваетъ на почтовыхъ всѣ просвѣщеннѣйшія Государства для пріобрѣтенія разныхъ познаній.

Хотя и можно, рыская по всему свѣту, нѣкогда успѣть въ своемъ исканіи, но по большой части на выдержку. Это еще мало, чтобъ только чему нибудь научиться; надобно умѣть пользоваться знаніями. По нещастію всѣ эти выгоды чаще обращаются на выворотъ. Судя по тому заключаю, что человѣкъ, могъ 6ы прожить весьма покойно въ своемъ Государствѣ, не обременяя свою голову посторонними ученіями, а наипаче тогда, какъ онъ и нужды въ нихъ никакой не чувствуетъ. Меня всегда бѣситъ, когда встрѣчается со мною любопытный путешественникъ, странствующій по свѣту за такимъ открытіемъ, которое могъ бы онъ, не топтавъ сапогъ, не хуже у себя дома сдѣлать. Просвѣщеніе — благодаря нашему знаку — такъ разпространилось, что почти нѣтъ въ Европѣ уголка, которой бы не былъ озаренъ его свѣтомъ и не имѣлъ сношенія: съ другими. Много есть и такихъ наукъ, за которыя, какъ за площадную музыку въ Италіи, ничего не платятъ. Свидѣтель самъ Богъ, что я говорю безъ хвастовства, и Коему нѣкогда дамъ въ этомъ отчетъ: что нѣтъ на земли такого Государства, въ которомъ была бы такъ сильна словесность; въ которомъ процвѣтали бы такъ много науки; въ которомъ скорѣе и удобнѣе можно выучиться; въ которомъ всякія художества были бы такъ крѣпко поддержаны и усовершенствованы; въ которомъ Природа моглабы быть такъ коротко познана; въ которомъ появлялисъ бы чаще Геніи. Здравствуйте, земляки! куда васъ Богъ несетъ?

Насъ? отвѣчали они: никуда. Мы смотримъ на коляску. — Покорной слуга, сказалъ я имъ, выпрыгнувши изъ ней и снявъ шляпу. — Одинъ изъ нихъ, какъ видно любопытный путешественникъ, говорилъ мнѣ, что они, примѣтя качаніе коляски, захотѣли узнать тому причину. — Съ удовольствіемъ это колебаніе произходило отъ предисловія, которое я въ ней писалъ. — Отъ предисловія? прервалъ другой, по примѣчанію моему простой путешественникъ — я отъ роду не слыхивалъ, чтобъ можно было писать предисловіе въ почтовой коляскѣ. — Конечно, отвѣчалъ я: въ визави несравненно удобнѣе.

Что за рѣдкость!.. Англичанину смотрѣть на Англичанъ? — Я ушелъ въ свою комнату.

ГЛАВА ѴШ. Невѣсткѣ на отместку.

Потупя голову, расхаживалъ я по коридору, какъ вдругъ какая-то тѣнь, несравненно огромнѣе моей, затмила дорогу. Я взглянулъ, и увидѣлъ Г. Десейна, возвратившагося отъ вечерни. Прижавъ къ груди свою шляпу, учтивымъ образомъ спрашивалъ меня: на что я его къ себѣ звалъ? — Предисловіе мое поселило въ меня какую-то ненависть къ этой коляскѣ; мнѣ уже хотѣлось имѣть совсѣмъ другимъ манеромъ. Г. Десейнъ говорилъ мнѣ объ ней съ нѣкоторою ужимкою, давая разумѣть, что она для меня не годится. — Я тотчасъ догадался, что эта коляска принадлежала какому нибудь бѣдному страннику, которой, положившись на добрую душу Г. Десейна, довѣрилъ ему ее продать. Четыре мѣсяца, какъ стоитъ она неподвижно въ заднемъ углу сарая. Тамъ — прокатясь по цѣлой Европѣ — опредѣлила ей судьба кончить бѣгъ свой. Бѣдная! она не могла безъ починки ни шагу со двора сдѣлать съ того времени, какъ разшиблась съ горы Сенисъ. Всѣ ея приключенія никого не приводили въ жалость и праздное отдохновеніе въ каретномъ сараѣ Г. Десейна не дѣлало ей никакой пріятности, можетъ быть она заслуживала лучшую участь… можетъ быть принадлежала она какому нибудь несчастливцу.. .Когда есть способъ облегчить бремя одними словами, не ужьли сыщется такое чудовище, которое и въ этомъ откажетъ страждущему?

Ежели бы я былъ на вашемъ мѣстѣ, сказалъ я Г. Десейну, уткнувъ пальцами въ его брюхо: то отъ одного стыда сбылъ бы съ рукъ эдакою коляску. Мнѣ кажется, что всегда, какъ вы ни подходите къ ней, она вамъ дѣлаетъ упреки.

Клянусь Богомъ, милостивый государь! что мнѣ барыша отъ ней нѣтъ ни на волосъ. — Выключая того, прервалъ я, который люди отличнаго смысла получаютъ отъ собственныхъ своихъ чувствованій. — Я очень увѣренъ, что человѣкъ, принимающій участіе. — Перестаньте, сударь, дѣлаться чувствительнымъ; я васъ такъ знаю, какъ цѣлой вѣкъ жилъ съ вами. Приходило ли вамъ когда нибудь въ голову, что васъ самихъ можетъ застигнуть ненастная ночь? Или вы такъ же чувствуете, какъ и коляска?

Я примѣтилъ, что если Англичанинъ начинаетъ выговаривать еще не самую бровь, то онъ не такъ сердитъ. Француза такою бездѣлкою не уколешь. — Г. Десейнъ мнѣ поклонился.

Конечно, сударь, вы правду изволите говорить, но въ этомъ случаѣ, я однѣ хлопоты промѣняю на другія, и гораздо худшія. По судите, если я вамъ продамъ коляску, которая на половинѣ дороги разобьется въ дребезги; посудите какое о себѣ подамъ я мнѣніе такому разумному и разсудительному барину?

Какъ аукнется, такъ и откликнется. Дѣлать нечего! надобно было проглотить пилюлю. — Я поклонился Г. Десейну, также какъ и онъ мнѣ; и не говоря ни слова болѣе о слѣдствіяхъ совѣсти, пошли мы въ его каретной сарай, выбирать другую коляску.

ГЛАВА IX. Кале-улица.

Обитаемой нами шаръ похожъ на сварливую старуху. Вѣроятно ли, чтобъ какую нибудь бездѣльную одноколку не льзя было безъ того купить, чтобъ не надѣлать такого шума, какой бываетъ у старыхъ бабъ на улицѣ? Стоило только сказать послѣднюю цѣну, и все бы кончилось. Я смотрѣлъ на хозяина моего съ такою злобою, какъ будто бы шелъ въ Гаид-Паркъ съ нимъ драться. Я не слишкомъ мастеровато управлялъ шпагою, потому я не хотѣлъ испытывать искуства Г. Десейна. Но это не воспрепятствовало мнѣ чувствовать всѣ тѣ ощущенія, которыя въ таковыхъ случаяхъ имѣть надобно.

Я осматривалъ его быстрыми глазами, смотрѣлъ нa него съ боку, потомъ прямо въ лицо; то казался онъ мнѣ Жидомъ, отъ Туркомъ. Парикъ его мнѣ отмѣнно не полюбился. Я заклиналъ его всѣми Святыми убираться отъ меня къ дьяволу.

Стоитъ ли за дрянь надрывать такъ свое сердце? Что значитъ три лишнихъ луидора?… Страсть гнусная! сказалъ я отворотясь съ стремительностію, свойственною такому человѣку, который мгновенно перемѣняетъ свою мысль страсть гнусная и презрительная! ты водворяешь брань между людьми; они должны бы гнушаться тобою!

Боже меня избави! вскричалъ кто-то позади меня. Я обернулся — и увидѣлъ ту барыню, которую монахъ подцѣпилъ на дворѣ. Мы и не примѣтили, что она шла за нами. — Сохрани васъ Богъ отъ того, сударыня! сказалъ я, подавая ей руку. Черныя шелковыя перчатки не закрывали маленькихъ пальчиковъ; она безъ всякой церемоніи ее приняла — и мы пошли къ каретному сараю.

Чортъ возьми эти проклятые ключи! кричалъ Г. Десейнъ; и сколько ни прилаживалъ, ключи были не тѣ. Мы не менѣе его спѣшили войти въ сарай. устремивъ на него все мое вниманіе, совсѣмъ забылъ, что рука барыни по сію пору была въ рукѣ моей. Не находя настоящаго ключа, Г. Десейнъ оставилъ насъ въ томъ же положеніи, божась, что онъ черезъ пять минутъ прибѣжитъ назадъ.

Иногда и въ пять минутъ можно наговорить больше, нежели говорятъ цѣлой вѣкъ на улицѣ. Тамъ судятъ о дѣлахъ постороннихъ.... Но если глаза устремлены на одинъ предметъ, и стоятъ на немъ неподвижно, тогда изъясняются языкомъ особеннымъ, языкомъ сердца. Въ такомъ-то положеніи былъ я; тутъ и минута молчанія надѣлала бы тьму пакостей барыня непремѣнно бы отъ меня ушла. Предохраняя, себя отъ бѣды, тотчасъ началъ я разговоръ.

Я не для того пишу, чтобы оправдать слабости моего сердца. Путешественникъ долженъ быть справедливъ въ своихъ повѣствованіяхъ, и я изображу все тогдашнее мое состояніе.

Можетъ быть скажутъ, что я описываю его очень просто. — Какая нужда дѣлать прикрасы тамъ, гдѣ нѣтъ надобности?

ГЛАВА X. Кале — каретной сарай.

Я прежде уже сказалъ, что мнѣ не хотѣлось выходить изъ коляски тогда, какъ увидѣлъ монаха, бесѣдующаго съ пріѣзжею барынею; сказалъ справедливо, но не совсѣмъ. Пригожій ее видъ подѣйствовалъ надо мною столько же, какъ и надъ монахомъ, если только не болѣе. Я боялся, чтобъ онъ ей не пересказалъ о моемъ угощеніи. Это до безконечности меня трогало. Я дорого заплатилъ бы за то, чтобъ монахъ цѣлой день не выходилъ изъ своей кельи.

Когда сердце упреждаетъ разсудокъ, то послѣдній избавляется многихъ хлопотъ. Мнѣ казалось, что она имѣла красоту Ангельскую; а всякая красота привлекаетъ вниманія. Но въ иное время новый предметъ приводитъ въ забвеніе старой. Опустивъ занавѣску, я началъ писать предисловіе, и барыня изчезла съ своею красотою. Я не думалъ объ ней больше. Но встрѣча моя съ нею возобновила во мнѣ прежнее впечатлѣніе. Откровенной и скромной ее видъ, съ которымъ подала она мнѣ руку, удостовѣрялъ меня, что она хорошо воспитана и имѣетъ нѣжныя чувства. Провождая ее, ощущалъ я какую-то необыкновенную отраду.

Съ такимъ товарищемъ, подумалъ я, не скучилось бы мнѣ объѣхать весь свѣтъ!

Мнѣ не удалось еще видѣть ея лица. И какая нужда? я уже описалъ ее портретъ. Воображеніе мое нарисовало такую головку, какая бываетъ-ли и у самихъ богинь. О мечта! какою чародѣйственною силою обольщаешь ты нашъ разумъ! сколько разъ въ одинъ день перемѣняешь ты прелестныя твои картины, и всегда съ такою пріятностію, съ такою уловкою, съ такимъ блистаніемъ, что по истиннѣ жалко съ тобою разстаться.

Подходя къ каретному сараю, она сняла съ себя покрывало, и я увидѣлъ женщину лѣтъ двадцати шести, свѣтлорусую, пригожую, не нарумяненую, не пудреную, и весьма просто причесаную. Если разбирать подробно черты ея, то она не покажется красавицею; но въ ней было что-то такое, которое, въ тогдашнемъ разгоряченномъ моемъ воображеніи, чрезвычайно меня плѣняло. Однакожь она имѣла видъ величавый и казалась вдовою, преодолѣвшею жестокую горесть, и потомъ утѣшенною. Но все это ничто иное, какъ только одна моя догадка. Впрочемъ тысяча другихъ нещастныхъ обстоятельствъ моглибъ оставить такіе же слѣды на ея лицѣ… Мнѣ отмѣнно хотѣлось знать исторію ея нещастій. Еслибъ не вышелъ изъ моды образъ разговоровъ, употребительной во времена Эздры, я тотчасъ спросилъ бы у ней: что вамъ сдѣлалось? отъ чего такой унылой видъ? что васъ тревожитъ? что причиною вашего смятенія? — Короче: я питалъ бы къ ней неизъяснимое чувствованіе, и рѣшился бы всякими манерами за ней волочиться.

Такимъ-то непредвидимымъ случаемъ предался я соблазну! До какой крайности могъ онъ довести меня! Мы были одни; рука ея была въ рукахъ моихъ, и безъ всякой нужды, стояли прислонившись къ сараю.

ГЛАВА XI. Вся въ разговорахъ.

Не правда ли, сударыня, началъ я приподнявъ тихонько ея руку; не правда ли, что этотъ случай открываетъ чудесное предопредѣленіе Судьбы? Безъ ея содѣйствія. Возможноль было намъ — безъ сомнѣнія живущимъ въ различныхъ углахъ земнаго шара не видавъ никогда другъ друга, съѣхаться вмѣстѣ, съ такимъ притомъ дружественнымъ разположеніемъ, какое едва ли въ цѣлой мѣсяцъ самое короткое знакомство произвести можетъ? — Правда, сударь! и самое разсужденіе ваше показываетъ, сколько вы встревожены этимъ случаемъ.

Я почувствовалъ всю мою глупость. Да и въ самомъ дѣлѣ, съ какой стати говорить о чудесахъ Судьбы на счетъ такого положенія, которое столько же выгодно, какъ и пріятно?

Вы упрекаете Судьбу, продолжала она: и правильно дѣлаете. Никогда не надобно оспоривать сердце. Сказала — и вырвала свою руку съ такимъ взглядомъ, которой довольно хорошо истолковалъ мнѣ ея внутреннее волненіе,

Признаюсь: это меня много огорчило. Иногда несравненно важнѣйшія причины меня такъ много неразтрогивали. Отнятіе руки, такимъ несноснымъ образомъ, терзало мою душу. Никогда и никакая глупая опрометчивость не дѣлала мнѣ столько неудовольствія, какъ эта.

Но торжество надъ таковыми побѣдами, не бываетъ долговременно. Сердце благонравной женщины скоро имъ скучаетъ. Спустя пять или шесть секундъ, явленіе перемѣнилось: она оперла на меня свою руку, какъ будто хотѣла что-то говорить; и я, не зная какою волшебною силою, очутился въ прежнемъ своемъ положеніи. Сколько ни ждалъ ея словъ, на не могъ дождаться.

Замѣтя изъ ее отвѣта довольно много остроты и важную мою въ ней ошибку, я далъ тотчасъ другой оборотъ глупому моему привѣтствіе. Она взглянула мнѣ въ лицо; я сдѣлалъ то же, и на немъ уже не было прежней краски. Всѣ черты ея стали тихи, и я опять увидѣлъ на нихъ печать горести, которая съ начала меня поразила. Какъ тяжело смотрѣть на такую умную, нѣжную женщину, снѣдаемую печалію! Сердечно жалѣлъ я о судьбѣ несчастной. Можетъ быть смѣшно покажется чувствительному сердцу, когда скажу, что въ сію минуту согласился бы я взять ее на руки, и безъ всякаго стыда, хотябъ то было на большой улицѣ, прижать къ груди своей.

Пальцы мои сжимали механически ея руку, и сильное біеніе моихъ жилъ давало ей знать о возмущеніи моей души.

Я боялся, чтобъ въ это безмолвіе она ощущительнѣе не почувствовала давленіе моей руки; я боялся, чтобъ она еще не отняла ее — не для того, чтобъ только отнять, но для того, что могло опять притти ей на мысль неосторожное мое объясненіе. Я прибѣгнулъ къ небольшой хитрости, послѣднему средству, предохранить себя отъ грозящей опасности. Я развелъ мою руку, и держалъ ее такъ слабо, какъ будто бы мнѣ въ ней не было никакой надобности. Лукавство мое удалось; она не отнимала ее прочь до тѣхъ поръ, пока неявился жъ намъ Г. Десейнъ съ ключами. Провалъ его побери! какъ онъ былъ досаденъ! мнѣ опять пришелъ въ голову проклятой монахъ, которой, казалось, пересказалъ ей обо мнѣ все до крошки. Я выдумывалъ, какимъ бы образомъ себя оправдать.

ГЛАВА XII. Кале — табакерка.

Въ самомъ дѣлѣ онъ былъ легокъ на поминѣ. Доброй старой монахъ въ четырехъ шагахъ стоялъ за нами. Онъ съ робостію подходилъ ближе, какъ бы боялся надоѣсть собою. Наконецъ приближился: онъ, держа въ рукахъ роговую табакерку, отъ добраго сердца подчивалъ меня табакомъ. — Понюхайте моего, сказалъ я ему, подавая свою черепаховую. — Славной табакъ! отвѣчалъ онъ мнѣ. — Оставьте же его у себя и съ табакеркою, на память того человѣка, которой принялъ васъ очень грубо, и которой по чести не желалъ вамъ зла.

Лицо старика сильно загорѣлось. Клянусь Творцомъ, говорилъ онъ сжимая свои руки: вы никогда не были противъ меня грубы.

О! за это и я отвѣчаю, сказала барыня: что онъ не способенъ сдѣлать грубость…

Пришла и моя очередь краснѣть… А отъ чего? оставляю на догадку чувствительнымъ.

Ахъ! простите меня, сударыня! я виноватъ, очень виноватъ передъ нимъ…

— Невозможно! прервала она. — Точно такъ, сударыня! вскричалъ монахъ совсѣмъ другимъ голосомъ: это произошло отъ моей ошибки, отъ моей нескромности…

Барыня не вѣрила его признанію; я взялъ ея сторону, утверждая, что такой честной старикъ не сроденъ никого огорчить.

До сего времени не зналъ я чтобъ споръ, могъ произвести такое жестокое волненіе. За споромъ послѣдовало молчаніе; но однакожь намъ не такъ было скучно какъ бываетъ въ какомъ нибудь собраніи, когда всѣ замолчатъ.

Монахъ потиралъ табакерку свою о рукавъ рясы. Какъ скоро навелъ на нее небольшой глянецъ, то поклонясь сказалъ мнѣ: что лучше забыть обо всемъ прошедшемъ… И какъ бы то ни было, сударь! я всепокорнѣйше прошу васъ, принять мою табакерку на обмѣнъ вашей. Онъ подалъ мнѣ ее съ чистымъ удовольствіемъ, а мою поцѣловавъ положилъ въ карманъ — и ни слова не говоря, ушелъ отъ насъ.

Табакерка его и теперь у меня цѣла. Она подкрѣпляетъ мою вѣру, и вспомоществуетъ моему разуму возвышаться превыше всего бреннаго. Я ношу ее всегда съ собою. Она напоминаетъ мнѣ о смиреніи и умѣренности ее стараго хозяина, котораго при всякой прискорбной встрѣчѣ поставляю себѣ примѣромъ. Бѣдный! онъ испыталъ ихъ множество. Жизнь его — какъ послѣ я узналъ — была сцѣпленіе различныхъ горестей. Онъ переносилъ ихъ до сорока пяти лѣтъ, и потомъ, удрученный прискорбіями, разтроганный человѣческою неблагодарностію, испытавшій вѣроломство обожаемой имъ женщины, онъ отказался отъ свѣта, отказался отъ прекраснаго пола — и обратился къ святилищу, или — къ самому себѣ. Я не могу вспомнить безъ сердечнаго соболѣзнованія, когда возвратясь въ Калѣ узналъ, что доброй монахъ Лорензо нѣсколько уже мѣсяцовъ умеръ. Онъ погребенъ былъ на небольшомъ кладбищѣ, въ двухъ верстахъ отъ города. Я захотѣлъ поклониться его гробу, и сѣвъ на камень — подъ которымъ покоился прахъ усопшаго — оборвалъ около его растущую крапиву, и смотрѣлъ на табакерку. Такое зрѣлище столъ сильно потрясло мои чувства, что слезы ручьемъ полились изъ глазъ моихъ. Какая слабость! — Чтожъ дѣлать? я такъ слезливъ, какъ женщина. — Я желалъ бы лучше, чтобъ о мнѣ пожалѣли, нежели осмѣяли нѣжность мою къ отцу Лорензу.

ГЛАВА XIII. Побѣ;да.

Между тѣмъ я не выпускалъ прекрасную руку. Мнѣ казалось, крайне неучтиво выпустить ее безъ поцѣлуя; и я — отважился. О Боже! какое чудесное дѣйствіе. О Природа! какое заключаешь ты въ себѣ волшебное, непостижимое могущество!

Въ ту самую критическую минуту, оба путешественника, разговаривавшіе со много на дворѣ, подошедъ къ намъ, сочли насъ безъ сомнѣнія за мужа съ женою, или — на то похожее.