Путевые записки

ПУТЕВЫЕ ЗАПИСКИ И. А. ВТОРОВА (МОСКВА-ПЕТЕРБУРГ)

Среди обширного рукописного наследия Ивана Алексеевича Второва,1 литератора конца XVIII — начала XIX в. (жил и трудился в Симбирске, Ставрополе, Самаре, Казани, несколько раз посещал Петербург и Москву) выделяется не опубликованный до сих пор в полном объеме текст, озаглавленный «Моя записная книжка с 1801 года» и датированный 1818 г. Беловая рукопись этого произведения хранится в РГАЛИ (в фонде Второва),2 несколько машинописных копий с него, выполненных в XX в. потомками, — также в РГАЛИ3 и ОР РНБ.4 Внимание к воспоминаниям Второва было привлечено еще в XIX веке, впервые фрагменты из них были опубликованы М. Ф. Де-Пуле, как часть его хроники «Отец и сын» — о И. А. и Н. И. Второвых.5 Это были наиболее интересные для тогдашнего читателя части, касающиеся пребывания Второва в Москве и его знакомства с московскими литературными кругами — семейством Тургеневых, Н. М. Карамзиным, И. И. Дмитриевым и др. Яркие характеристики, данные Второвым московскому литературному быту периода самого конца правления Павла I и начала царствования Александра I, несколько затмили оставшуюся часть воспоминаний, относящихся в основном к самому Второву и его ближайшим друзьям; она осталась неопубликованной. Между тем во второй половине XX в. оформился исследовательский интерес к самому писателю и к его наследию. Обращения к материалам его воспоминаний как в рукописном виде, так и в машинописи многочисленны.

Воспоминания интересны не одной мемуарной стороной — свидетельствами современника об окружавших его людях и исторических событиях. Их можно рассматривать не столько как биографический материал, сколько как литературное произведение или даже объединенные под общим титулом несколько литературных произведений, отмеченных влиянием сентиментализма. По словам современного исследователя, «воспоминания Второва не только содержат ценнейшие сведения о столичной и провинциальной культурной жизни и служат важнейшим источником для биографии крупнейших русских писателей, но и отражают своеобразную личность автора, сложившуюся под сильным воздействием популярной в годы его молодости сентиментальной культуры».6 Фактически о том же писал автор некролога Второву, имея в виду дневник литератора: «Весьма замечательно в нем то постоянство, с каким он вел свои дневные записки начиная с раннего детства до глубокой старости. В этих записках, этой непритворной исповеди сердца, как в верном зеркале, отражается вся эта прекрасная душа, с ее благородными стремлениями, любовью к добру, стараниями за правду!»7

Изучение архива писателя показывает, что его обработанные произведения мемуарного характера часто основаны именно на дневнике, который он вел на протяжении многих лет, и уже на этапе дневника они получали художественное оформление. В полной мере относится это и к входящим в состав дневника и воспоминаний путевым заметкам, посвященным поездке из Москвы в Петербург в мае 1802 г. Первоначально записи о поездке велись в дневнике, там же подверглись первой авторской правке, а в 1818 г. были (с небольшими по сравнению с остальной частью воспоминаний поправками) включены в «Мою записную книжку…». Именно это обстоятельство, целостность фрагмента, позволяет нам считать его заслуживающим публикации отдельно от остальной части воспоминаний. Вопрос датировки произведения не решается однозначно. В тексте самих заметок есть указание на то, что они были полностью написаны и отправлены московским друзьям Второва в мае 1802 г., и хотя подтверждений этому мы не имеем, однако считать 1818 г. датой создания окончательной редакции путевых заметок, а не только датой включения их в состав воспоминаний оснований еще меньше.8

Собственно, путешествие Второва в широком смысле длилось два года от отъезда из Самары до возвращения в нее и включало длительное пребывание в Москве и менее продолжительное в Петербурге.9 Ироничное замечание повествователя предполагает возможность такой широкой интерпретации путешествия: «Хозяйка моей квартиры, спрашивая меня о месте, откуда я еду, приняла Симбирск за Сибирь и удивлялась, как можно ехать так далеко. Гаврила мой сказал, что мы уже едем с лишком год — что некоторым образом справедливо».10 Однако это не вполне справедливо для текста. В. Э. Вацуро, отмечая в составе дневника Второва автономный и более обширный, чем публикуемый нами, текст путешествия из Самары в Москву и Петербург, подчеркнул, однако, что включенное в него описание переезда из одной столицы в другую имеет композиционное сходство с «Путешествием из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева.11 Эти записки и по содержанию (подробное описание дороги), и по основному тону (критическое восприятие действительности) отличаются от остального повествования в «Воспоминаниях». Выделенный нами для публикации фрагмент текста начинается отъездом из Москвы и заканчивается прибытием в Петербург. Отъезд очерчен автором следующим пассажем: «Вот часть из моих записок дорожных, которые по приезде в Петербург послал я в Москву к моим друзьям с первою почтою». Конец описания поездки также маркирован: «Итак, любезные друзья мои, теперь я на месте, кончилось путешествие мое до Петербурга. Я не буду уже скучать вам подробным описанием безделок и обыкновенных приключений, в дороге случающихся со всяким». Таким образом, Второв сам дает жанровое определение своему произведению. При этом он, во-первых, характеризует путевые заметки в русле традиции сентиментального путешествия (обращенное к друзьям описание дорожных приключений, а именно «безделок»), во-вторых, указывает на то, что это цельный текст (записано в дороге, отправлено одним пакетом с первой почтой по приезде). Очевидно, существенные для Второва жанровые координаты заставили его обозначить отрывок, посвященный переезду, как путешествие или, вернее, путевые записки.

Отметим сразу несколько недомолвок автора. Прежде всего, нам неизвестно ничего о том, отправлял ли он что-либо друзьям в Москву, но заполненные описанием путешествия страницы дневника — явно подлинны и отражают его непосредственные впечатления. Кроме того, вошедшее в «Мои воспоминания» — это не часть путевых записок, а обработка всего связанного с поездкой материала, сохранившегося в дневнике Второва. Наконец, обыкновенность приключений, на которой настаивает мемуарист, тоже мнимая. Не все из «случающегося со всяким» во время путешествия входит потом в описание поездки, и подбор материала отличает текст Второва от большинства «травелогов» конца XVIII — начала XIX в. «Рамка» заметок написана позже и, по-видимому, отражает ретроспективный взгляд автора, повторяя общие места из подобных обращений к читателю.

Заявленное как типичный плод дружеского расположения к адресатам, путешествие Второва, впрочем, сразу же демонстрирует несоответствие между тоном обращения и дальнейшим изложением, резко отличающим его от других проявлений жанра.12 Не будет преувеличением сказать, что основная тема на протяжении большей части повествования — изображение неприглядной реальности, с которой столкнулся путешественник между двумя столицами.

Только на небольшом пути от Москвы до Твери сконцентрированы дорожные впечатления исключительно с отрицательным знаком. Приведем перечень того, что подряд встретилось путешественнику: сюда не вклинилось ни одного происшествия, хоть сколько-нибудь положительного. Солдаты на станции, выпрашивающие деньги, дорожная пыль и грязь, преследовавший путешественника пьяный мужик на телеге, «буянство одного проезжего офицера», обидевшего почтальона, потерявший единственного сына ямщик, «безбожный» расчет хозяев квартиры, драка пьяных мужиков, ненастье, тяжелое положение просителя перед судейским чиновником, дотла сгоревшее поселение Городня и зрелище несчастных погорельцев. Обратим внимание: социальное зло и природные препятствия предстают на одном уровне восприятия. Перечисленный ряд производит вид намеренного нагнетания ужасов, вызывает в памяти образы книги Радищева и дает заподозрить, по аналогии с этим, рисовавшим жестокие картины русской действительности путешествием, что текст Второва — не запись увиденного в течение одной поездки, а по крайней мере обобщение эмпирических наблюдений автора, если не вообще компиляция услышанных или прочитанных историй.13

Один из наиболее красочных эпизодов, посвященный пьяной драке, демонстрирует, что отношение путешественника к народному быту все же скорее брезгливое, чем критическое: «Мимо квартиры моей прошел обоз. Вдруг сделался шум; я посмотрел в окошко и увидел, как пьяные тутошние мужики били некоторых из проезжающих. У одного лицо было всё в крови, другого, лежащего на земле, били кулаками и вязали ему руки. Женщины, выбежавшие из домов, били сковородниками и кулаками пьяных забияк. Это были их матери. Жалкая и смешная сцена. Крестьяне по воскресеньям гуляют, то есть напиваются до безумия. Теперь поутру или не проспались еще, или уже опохмелились. — Пьяный пастух ударил одного из проезжающих за то, что скотина из его стада забежала в обоз и едва не задавлена. Его толкнули за то, а может быть, и ударили самого. Он закричал, и вот вся причина драки. — Каково правосудие пьяных скотов! Каковы подмосковные мужики!»

Пристрастие Второва к изображению недостатков делает внезапной перемену тона в Твери. Цитируя путеводитель и гуляя по городу, путешественник восхищается всем увиденным и на прощание приберегает расхожую сентиментальную формулировку: «Я завидовал удовольствиям тверитян; они достойны сей участи. Никогда не забуду я прекрасного тверского воксала на берегу Волги. Прощай, любезная Тверь, с счастливыми добрыми жителями твоими!»

Но «чувствительные» описания в путешествии Второва все же редки. Только два места по дороге из Москвы в Петербург окрашены подобным образом — Тверь и Новгород. И если восхищение Тверью выглядит вполне наивным, то в Новгороде путешественник шутит над самим собой и своими ожиданиями о сохранении исторической памяти в народе (тема, открытая и развивавшаяся сентиментальной литературой). Переправляясь в сопровождении пожилой новгородской мещанки через Волхов к месту, где, по мнению, высказанному в путеводителе, располагался в древности город Славянск, он расспрашивает попутчицу о Гостомысле, о Вадиме Новгородском, о Марфе Посаднице, на что получает предсказуемо невежественный ответ: «Што это, батюшка, святые, што-ли, были?» После этого она рассказывает нелепый бытовой анекдот о двух местных святых (противопоставленный историческому преданию в литературной обработке, бывшему источником воодушевления второвского путешественника), один из которых выгонял другого со своего огорода, и последний, споткнувшись о кочан капусты, получил за это прозвание «Кочанов» (речь о действительно почитавшемся в Новгороде святом Николе Кочанове). Этот контрастный эпизод, как нам кажется, проливает свет на функционирование сентиментальных фрагментов в тексте путевых записок: их наличие в меньшей степени показатель зависимости автора от традиции и в большей — спор с нею. Столкновение ожиданий, продиктованных прочитанным, с увиденным собственными глазами несет в себе полемический заряд по отношению к формировавшейся традиции.

Будучи практическим филантропом на государственной службе, Второв в то же время — не в последнюю очередь благодаря многочисленным поездкам по должности14 — знал реальную жизнь страны без прикрас. Развенчать несколько идеализированные представления о простом народе, зародившиеся в литературе сентиментализма, было бы для него естественной и несложной задачей. При этом сентименталистское восприятие действительности вызывает его отпор не столько в содержательной части, сколько как подражательная и несамостоятельная форма выражения. Как раз перед отправлением в дорогу он касается вопроса о художественных достоинствах «Путешествия в полуденную Россию» В. В. Измайлова в споре с истовым защитником последнего — Н. А. Куниным, ставившим Измайлова выше Н. М. Карамзина. Этот эпизод также остался в неопубликованной части воспоминаний и заслуживает того, чтобы привести здесь выдержки из него: «Вчерась зашел я купить Измайлова Путешествие в Университетскую лавку. — Тут какой-то молодой человек Н. К<унин> <…> перервал сей разговор <…>. Я читал некоторые места из „Путешествия“ Измайлова — для меня бесподобного человека. Я влюблен в сочинения такого рода. Г. Ку<нин> в лавке утверждал с определенностью, что он пишет превосходнее Карамзина. Я не нашел за нужное вступать с ним в диспут, а сказал только, что он подражает Карамзину очень близко».15

Сошедшийся в Москве с братьями Тургеневыми Второв несомненно был знаком с их оценками актуальной литературы, в частности, должен был знать мнение Ан. Тургенева о произведениях Измайлова и других сентиментальных писателей второго ряда.16 Провинциальный новичок мог противопоставлять этим авторам не только Карамзина, но и собственное произведение. Вместо готовых формул, называющих, но не описывающих чувства (хотя и им находится здесь место), в путевых заметках Второва мы видим стремление умного и насмешливого наблюдателя передать свои подлинные чувства и переживания. И значительно позже времени своего путешествия Второв проявлял недоверие к излишнему выражению чувствительности. Его тетрадь с выписками из прочитанных книг содержит следующее мнение о «Путешествии в Молдавию, Валахию и Сербию» (1810) Д. Н. Бантыш-Каменского: «Книга сия довольно любопытна и занимательна, имеет хороший слог и хорошие мысли, исключая некоторых неправильных выражений и ошибок (так! — А. С.) против языка. Я не знаю, почему автор <…> в каждом почти письме и даже весьма некстати единообразно повторяет „любезный друг“, между тем как и камердинера своего, по-видимому в насмешку, называет „любезный камердинер“, и киевский Леванда у него также „любезный проповедник“; одним словом, почти нет никакого другого прилагательного кроме „любезный“».17

Впрочем, говорить о неприязни к сентиментализму автора, высоко ценившего творчество Карамзина и Августа Коцебу и публиковавшегося в «Приятном и полезном провождении времени», вряд ли приходится. Скорее, следует говорить о недовольстве несоответствием между сентиментальным слогом и сентиментальной же установкой на «невымышленность», «документальность», заданной Карамзиным в «Письмах русского путешественника».

Следует также учесть, что полемизировать Второв мог не столько с сентиментализмом, сколько с его изводом в менее притязательной литературе. Упоминавшийся путеводитель И. Глушкова «Ручной дорожник» так описывает занятия сельских жителей (и в этом описании сентиментальный стиль практически растворяется в хвалебно-рекламном стиле «дорожника», от него остаются только отдельные выражения и образы): «Нет ничего интереснее для городского жителя, как в праздничный день проезжая мимо какого-нибудь селения, видеть деревенские веселости. Все тогда на улице — ребятишки в белых рубахах толпами прыгают и резвятся — прелестные девушки в красных сарафанах то рядами прогуливаются по селу и поют дышащие чистою любовью песни, то веселятся на качелях, то, составя кружок, под звон скорой русской песни резво пляшут, с ними разделяют веселье щеголивые крестьяне, умильно взглядывают на своих любезных и, будучи награждены благосклонною улыбкою, со всею живостью продолжают игры, а несчастные в любви, удаляясь под тень кудрявой липы, томно выражают в чувствительных песнях тоску огорченного сердца своего — недалеко оттуда пожилые крестьянки любуются на легкую резвость дочерей своих; между тем как румяные молодушки нежно переглядываются с мужьями, которые под навесом клети богатого старосты разговаривают с почтенными сединою старичками — словом, все тогда веселятся, радуются от чистого сердца и многоразличными, но невинными шутками разгоняют свои годовые заботы и печали».18

Именно этой «обывательской» чувствительности, приторно восхваляющей сельскую простоту, противостоит, развенчивая ее, и приведенный выше эпизод с пьяными подмосковными мужиками, и все произведение Второва.

Как уже было сказано выше, мы располагаем не только обработанным текстом путевых заметок Второва в составе его воспоминаний, но и подлинным журналом путешествия на вшитой в дневник тетрадке.19 Бумага, соответствующая времени поездки, расположение материала на листах, листов относительно друг друга, последовательность использования чернил и крайне неровный почерк убеждают в том, что перед нами документ, созданный не только единовременно, но и «где и как случалось, дорогою, на лоскутках, карандашом».20 Наличие первоначальной редакции позволяет судить не только об изменениях, внесенных в текст, но и о том, какие особенности произведения возникли в нем уже на первой стадии оформления.

Тетрадка, в которой велись записи путешествия, начинается еще московскими заметками. Несколько первых листов заполнены одним типом чернил, вслед за ними вставлен лист другого формата, с другими чернилами (те же чернила использованы для правки предыдущего текста). Он содержит несколько упражнений в стилистической перелицовке предназначенных для вставки фрагментов. Места для их помещения в основной текст отмечены специальными знаками. Оставшиеся листы заполнены третьим типом чернил, исправления на них, по-видимому, производились одновременно с написанием. В конце заметок идет запись от 7 мая, выполненная дрожащим почерком: «Утро 5 часов. Итак, я в Петербурге»,21 а затем запись лишь от 9 мая, содержащая подробное описание въезда в город.

Итак, имеющийся в нашем распоряжении материал заключает первоначальный слой и одновременную его обработку. По характеру записей трудно предположить, чтобы дневник заполнялся значительно позже, чем происходило описываемое в нем. Скорее всего, в свободные минуты Второв заносил сведения о событиях последнего дня.

При сопоставлении двух редакций видно, что журнал путешествия практически не претерпел изменений, перейдя в новое произведение.

Дневник. Первый слой

|

Дневник. Правка

|

«Моя записная книжка…»

Ивановая колокол<ьня> — Сухарева башня и московск<ая> Бастилия всего более были в виду моем. Сия последняя привела меня в размышление. — Из идеи в идею, и я готов был приписать некоторое добро и совершенным злодеям, извинять их и соразмерить наказания. Между сих размышлений, проехавши петров дворец, я и не чувствовал, как меня сзади подталкивают, скачущую лошадь с пьяным мужиком . Другая лошадь еще за ней привязана была к передней назади ей. Сбоку в телеге лежал нис лицом и блевал. Закричал я, чтоб он не близко наезжал; он <нрзб> нарочно погнал лошадь почти на телегу. Я, видя его бесчинствие, погрозил ему палкою. Подошел к его телеге, замахнулся на него палкою и ударил по пыльному зипуну его. <…> признаюсь, что я в сию минуту забывал человеческое, и о Московской Бастилии сделались совсем другие мысли. | Ивановая колокол<ьня> — Сухарева башня и московск<ая> Бастилия всего более были в виду моем. Сия последняя привела меня в размышление. — Из идеи в идею, нравственность, сострадание, сердце мое жалело о неща<стных> преступниках, и я готов был приписать некоторое добро и совершенным злодеям, извинять их и соразмерить наказания. Между сих размышлений, проехавши петров дворец, я почувствовал что меня сзади подталкивают, оглянулся и увидел скачущую лошадь с пьяным мужиком, кача<ющимся> в т<елеге>. Другая лошадь еще за ней привязана была к передней назади ей. В телеге лежал нис лицом бесчувственный уже труп. — Не наезжай! закричал я переднему пьянице; он нарочно погнал лошадь и более толкал меня. Я погрозил ему палкою, он всио не унимался. Принужден остановиться, подошел к его телеге, замахнулся на него палкою и ударил по пыльному зипуну его. <…> Какова первая встреча! — признаюсь, что я в сию минуту забывал все доброе в человечестве, жесток был для злодеев и о Московской Бастилии переменил свои мысли.22 | Ивановская колокольня, Сухарева башня и Московская бастилия, или городской тюремный замок, долее всего были видимы. — Сия последняя привела меня в размышление: сострадательное сердце мое жалело о несчастных преступниках, я полагал некоторое добро и в совершенных злодеях, готов был извинять их и облегчать наказании. Между сих размышлений почувствовал я, что меня сзади подталкивают, оглянулся и увидел скачущую лошадь с пьяным мужиком, качающимся в телеге; к ней привязана была другая лошадь с телегой же, на которой лежал вниз лицом уже бесчувственный труп, изрыгающий винный смрад. — «Не наезжай!» — закричал я переднему пьянице. Он нарочно погнал лошадь и больше начал толкать меня. Я погрозил ему палкою, но он всё не унимался. Принужден остановиться, подошел к его телеге, замахнулся палкою и ударил мужика по пыльному зипуну его <…> — Какова первая встреча! Признаюсь, что я в сии минуты забывал всё доброе в человечестве, жесток был для злодеев и о Московской бастилии переменил свои мысли.

Почти всем эпизодам окончательной редакции путевых заметок в свою очередь находятся соответствия в журнале. Единственный случай, когда сильно меняется внешнее оформление эпизода, следующий. Повествователь с драматическим эффектом прерывается на самом интересном месте рассказа о странном поведении ямщика:

Не доезжая до Зимогорья версты четыре, ямщик мой вдруг соскочил с козел и, не сказав ни слова, побежал изо всей силы в сторону — далее — далее, в овражек, в лесок и — скрылся. Представьте меня на крутых холмах, между лесов и пропастей, в темную ночь, едва освещаемую из-за тучи луною, одного с моим Гаврилою. — «Что ему сделалось? — думал я. — Не помешался ли он в уме? — Нет ли у него какого злодейского умысла? — Что нам делать? — Куда ехать?..» Тысячи химер кружили мою голову…

Продолжение было оставлено до другого времени.

После этого приводится письмо из Торжка, отчасти повторяющее уже описанное в путешествии и якобы отправленное в Москву 29 апреля (судя по дневнику, Второв прибыл в Торжок в ночь с 29 на 30 апреля), а после — продолжение истории о сбежавшем ямщике:

Я был с четверть часа в таком положении, как появился наш беглец из леса с двумя деревянными брусками.

— Что с тобой сделалось?

— Да вот спрятал давеча в лесу и насилу нашел, — отвечал он мне. Браниться с ним было бесполезно, я посоветовал ему вперед не пугать так сумасбродно своих пассажиров.

В дневнике этот фрагмент выглядит иначе. Последняя фраза первой части истории составляет единое предложение с первой фразой второй части: «Тысячи химер кружили мою голову, и я был около четверти часа в таком положении, как появился наш беглец из лесу».23 При новом обращении к тексту автор внес в него элемент игры с читательским ожиданием.

При этом все остальные фрагменты, происхождение и оформление которых можно связать скорее с литературной обработкой, чем с реальными дорожными впечатлениями, — те, что кажутся сконструированными и нарочно вставленными в повествование: чтение путеводителя и восторги по поводу Твери, противопоставление народной и исторической памяти в Новгороде и т. п., — появляются уже в журнале путешествия. А число неприятностей на дороге между Петербургом и Москвой после обработки дневника даже уменьшено. Так, например, удалено описание караульного офицера на Тверской заставе, которого путешественник застал не в надлежащем виде, смягчены выражения, касающиеся догонявших повествователя пьяных мужиков и т. п. Содержательная правка сосредоточена в основном уже в тексте дневника и, как сказано выше, одновременна его заполнению, а во второй редакции, за исключением проанализированного выше композиционного решения, изменения только стилистические.

Таким образом, мы имеем дело с произведением-фрагментом произведения большего объема, функционирующим внутри разных эпистолярных жанров — дневника и воспоминаний — обладающим постоянным набором характеристик, связывающих его с традицией путешествия в литературе сентиментализма, и одновременно отчасти противостоящим ей. Именно столкновение непосредственных впечатлений очевидца с заданными традицией стилем и образом сентиментального путешественника (и в редакции дневника, и в редакции воспоминаний) определяет своеобразие путевых записок И. А. Второва и позволяет прочесть их как литературный эксперимент начала XIX в.

1 Вацуро В. Э. Второв И. А. // Словарь русских писателей XVIII века. Л., 1988. Вып. 1: А-И; Зорин А. Л. Второв И. А. // Русские писатели. 1800—1917: Биографический словарь. М., 1989. Т. 1: А-Г. С. 497.

2 РГАЛИ. Ф. 93 (Второвы И. А. и Н. И.). Оп. 1. Ед. хр. 24. 295 л.

3 Несколько единиц хранения в том же фонде.

4 РНБ. Ф. 163 (Второвы И. А. и Н. И., Синакевич О. В.). Ед. хр. 7. Экземпляр дефектный, не имеет конца.

5 Де-Пуле М. Ф. Отец и сын // Русский вестник. 1875. № 4-9. Перепечатано: Второв И. А. Казань в начале XIX в. // Русская старина. 1891. № 4.

6 Зорин А. Л. Второв И. А. С. 497.

7 Цит. по автографу некролога, хранящемуся в РНБ (F.XVIII.61. Л. 64).

8 Подробнее к творческой истории текста произведения мы обратимся ниже.

9 С начала 1801-го до конца апреля 1802 г. — в Москве, с мая по август 1802 г. — в Петербурге, в августе 1802-го Второв возвращается в Москву.

10 Здесь и далее при цитировании из публикуемого произведения ссылки на архивную нумерацию не приводятся.

11 Вацуро В. Э. Второв И. А.

12 К опубликованным ко времени поездки Второва оригинальным образцам путешествий в России относятся «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина, «Путешествие в полуденную Россию» В. В. Измайлова и «Путешествие по всему Крыму и Бессарабии в 1800 году» П. И. Сумарокова.

13 Отметим: ни прямых, ни косвенных свидетельств о знакомстве Второва с «Путешествием из Петербурга в Москву» нет. Другая аналогия — записки иностранцев в России, наполненные, в частности, и тем, что их неприятно поразило в ней, — также не годна для поиска источников, по той же причине. При этом можно назвать книгу, точно использованную Второвым и при подготовке к самой поездке, и в ее описании: Глушков И. Ручной дорожник. 2-е изд. СПб., 1802. Цитаты и реминисценции из путеводителя разбросаны по всему тексту Второва, и он сообщает о внимательном чтении этой книги: «Приготовляясь к отъезду в Петербург, я читал описание сего города и замечал, где и что мне там должно видеть любопытного; купил „Ручной дорожник“, в коем описаны все станции на расстоянии от Москвы до Петербурга, и рассчитывал, как выгоднее и безубыточнее ехать…» (РГАЛИ. Ф. 93. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 56 об.). Во втором издании «дорожника» приведена таблица прогонов, а также вместо описания маршрута София-Тосна-Любань-Чудово дано новое: София-Ижора-Тосна-Померанье-Чудово, что отражало реальное изменение пути между столицами (и по нему-то — в обратном порядке — следовал Второв). По всей видимости, было использовано это издание, что не имеет, однако, принципиального значения: текст «дорожника» остался в целом неизменным. Он предлагал почти официальный, вполне благостный взгляд на то, что может встретить путешественник на главной российской дороге; разумеется, никаких пьяных мужиков и жестокосердых начальников здесь нет.

14 См. его путевые журналы, ведшиеся в должности заседателя самарского нижнего земского суда: РГАЛИ. Ф. 93. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 220—227.

15 Там же. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 135.

16 Отзыв Ан. Тургенева о «Путешествии в полуденную Россию» В. В. Измайлова см. в его письме к отцу от 16 мая 1802 г.: «Вы изволите читать Измайлова, я еще не читал его; но осмеливаюсь не согласиться с вами в похвалах ему <…>. В нем одно принуждение, одна натяжка; он не оттого пишет, что смотрит на прекрасный предмет, но смотрит для того, чтобы написать о нем; а ничего нет хуже. Конечно, с этою ложною силою описал он и свидание с кормилицей и торжество природы в ту минуту, как он подал копейку нищему у заставы. Но посмотрите же, извольте прочесть в Карамзине многие места, которые, хотя не имеют этой мнимой силы, но трогают гораздо, гораздо более» (Архив братьев Тургеневых. СПб., 1911. Вып. 2. С. 92).

17 РГАЛИ. Ф. 93. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 90 об. Отметим близость этого высказывания к защите карамзинистами категории вкуса.

18 Глушков И. Ручной дорожник. С. 97-98.

19 РГАЛИ. Ф. 93. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 135—144.

20 Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Изд. подгот. Ю. М. Лотман, Н. А. Марченко, Б. А. Успенский. Л., 1984. С. 393 (сер. «Литературные памятники»). Если сравнить эти записи со сделанными в бытность Второва в Москве, то степень подробности дорожных записок впечатлит: в дневнике московскому периоду с начала 1801 г. до поездки в Петербург (то есть больше года) уделено всего семь листов (л. 128—134 об.), тогда как путешествию в столицу — девять (л. 135—144). Сам автор с сожалением вспоминал, что в Москве мало записывал «любопытнейших вещей»: «В праздности и суетах московской жизни моей я не удосуживался тогда записывать в своем журнале всех любопытнейших предметов и происшествий, мною виденных. Жалею о том сердечно» (РГАЛИ. Ф. 93. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 47).

21 Там же. Ед. хр. 17. Л. 144.

22 РГАЛИ. Ф. 93. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 135—135 об.

23 РГАЛИ. Ф. 93. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 140 об.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Текст публикуется по беловому автографу «Моих воспоминаний» Второва, хранящемуся в РГАЛИ (Ф. 93. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 57-95 об.). Пунктуация и орфография приведены в соответствие с современными нормами, за исключением имен собственных, некоторых заимствованных слов, диалектизмов, имитации простонародной речи и речи иностранцев; в области пунктуации сохраняется тире между фразами, обозначающее паузу. Примечания Второва даются подстрочно.

<Дорожные записки>

Вот часть из моих записок дорожных, которые по приезде в Петербург послал я в Москву к моим друзьям с первою почтою.1

Для вас, мои почтенные друзья, написал я сии записки. Любя меня, вы желали знать, где я буду, что увижу и что приключится со мною. Вместо частых писем моих, буду сообщать вам отрывки из моей записной книжки; вы не найдете в них ни приятного слога, ни умных замечаний, но узнаете, где был друг ваш, что видел и чувствовал,2 — много мелочи, вздору; но мелочь и вздор отсутствующего друга — ежели любят его — бывают иногда занимательны.

Можно ли сумневаться мне в любви вашей, после такого опыта? Больше года жил я как ближний родственник в добром любезном семействе и приятном обществе ваших родных и знакомых. Любовь и ласки ваши сильно привязали к вам мое сердце. Вы помните, с каким чувством я расставался с вами: сердце у меня так стеснено было, что я ни слова не мог сказать вам при прощании; поспешно скрылся от вас из вида и до самой заставы сидел, как осужденный преступник, повеся голову. Я не стыжусь слабости детского сердца моего; но на что пустословить, вы меня коротко узнали.3

Апреля 27. Воскресенье. 6 часов пополудни.

Тверская застава. «Стой! — закричал часовой у шлагбаума. — Надобно записаться». Я взошел в кордегардию. Молодой офицер Навагинского полка,4 украшенный Мальтийским орденом,5 взял мою подорожную и приказал записать ее. Дело кончено в две минуты. Прощайте, сударь! Я садился в повозку. — Первый солдат у дверей, второй у фронта, третий у шлагбаума, — все трое просили на квас; я всех наделил по… слову и поскакал с звоном колокольчика по пыльной дороге. Вы видели экипаж мой, знаете тогдашнее время;6 до Петровского дворца7 я уже засыпан был весь пылью. — «Поезжай тише», — сказал ямщику и, обернувшись, устремил взоры свои на громаду Москвы, любовался картиною города и его окрестностей, до тех пор покуда скрылась сия громада из виду. Ивановская колокольня,8 Сухарева башня и Московская бастилия, или городской тюремный замок, долее всего были видимы. — Сия последняя привела меня в размышление: сострадательное сердце мое жалело о несчастных преступниках, я полагал некоторое добро и в совершенных злодеях, готов был извинять их и облегчать наказании. Между сих размышлений почувствовал я, что меня сзади подталкивают, оглянулся и увидел скачущую лошадь с пьяным мужиком, качающимся в телеге; к ней привязана была другая лошадь с телегой же, на которой лежал вниз лицом уже бесчувственный труп, изрыгающий винный смрад. — «Не наезжай!» — закричал я переднему пьянице. Он нарочно погнал лошадь и больше начал толкать меня. Я погрозил ему палкою, но он всё не унимался. Принужден остановиться, подошел к его телеге, замахнулся палкою и ударил мужика по пыльному зипуну его, сел опять и поехал прытко. Пьяный мужик скакал за мною изо всей силы, кричал, что он свяжет руки и ноги и что он сам графский (Шереметева).9 Провожая меня таким образом более четырех верст, отстал. Напоследок, когда мы уже отъехали около трех верст, он прискакал опять, уже верхом и, с бешенством ругая, ехал перед нашими лошадями, брал их несколько раз под уздцы, не давая бежать им. — Ямщику моему пришла сильная охота побить его, и он надрывался с досады, но я не велел ему. Наконец мы принуждены были остановиться. Я с грозным видом говорил ему, что в первом селении велю связать его как разбойника. Он отъехал в сторону и сбоку еще конвоировал меня более версты, ругал жестоко, прибавляя часто к своей брани: «Табашник!»10 — Бедная лошадь его была измучена и, может быть, одно это только заставило его отстать от нас. Ямщик мой видел, как он ковырял у себя нос до крови. — Я не знаю, какое имел он намерение. Близ десяти верст гнался он за нами, однако ж, проезжая чрез два небольшие селения, отставал, а догонял опять в поле. — Какова первая встреча! Признаюсь, что я в сии минуты забывал всё доброе в человечестве, жесток был для злодеев и о Московской бастилии переменил свои мысли.

Черная Грязь. 28 верст от Москвы. — Первый весенний вечер встретил я в поле на чистом воздухе. Городской шум уже не окружал меня. Сижу теперь в крестьянской избе; на улице раздаются женские голоса хороводных песен. Давно уже не слыхал я сельских утешений, даже и гул шумящей толпы мужиков, около повозки моей собравшихся, приятен для моего слуха. — Я пишу записку к вам с московским ямщиком моим, между тем как словоохотный почталион записывает мою подорожную и рассказывает мне о буянстве одного проезжего офицера, обидевшего его с женою, на которого он послал рапорт. Старуха смотрит на часы мои и говорит мне: «Какой ты добрый барин, говоришь с нами, а к иному боимся мы и подойти». — «Не прикажете ли чайку, ваше благородие?» — сказал почталион, вытянувшись. — Вошедший ямщик: «Лошади готовы, сударь». — Прощайте! я поехал.

Апреля 28. Понедельник. 6 часов утра.11

Пешки, вторая станция от Москвы. — Из Черной Грязи вез меня бедный старик, рассказывал дорогою, как он недавно лишился кормильца своего, последнего сына, оставившего ему жену и детей. «Какой был добрый, работящий парень!» — говорил он, прерывая голос рыданием. Лунная ночь позволяла мне видеть слёзы, горестное движение лица его и — сострадать ему. Мы приехали в Пешки перед утренней зарею, остановились ночевать в одной крестьянской избе, близ почтового двора. Я спал мало и очень худо, голова моя разболелась. На тех же лошадях с бедным стариком еду до Клина. Расчет хозяина со мною был самый безбожный: за остаток ночи, которую я промучился в беспокойной избе его, взял он столько, сколько берут за сутки в трактирах; за ложку сливок 10 коп<еек> и столько же за огонь, на котором варили мне кофе.