Дневник путешествия в Париж 1802 г

ДНЕВНИК ПУТЕШЕСТВИЯ И.И. ВАЛЬБЕРХА В ПАРИЖ 1802 г.

Мои записки, не знаю, удастся ли далее писать, потому что поедем по почте.

Другу моему Софье Петровне, чтоб она знала, как я провождал время.

1802 года 3 февраля. Кенигсберг*.

Разрешение на командировку И. И. Вальберха в Париж было дано высочайшим повелением от 10 января 1802 г., которым предписывалось «уволить его в чужие края с сохранением всего жалованья» (вместе с женой в год 3200 руб. и 500 руб. экипажных денег). На время отсутствия Вальберха, по его указанию, его заместителем по должности инспектора балетной труппы был назначен танцовщик А. Греков. Заграничный паспорт (на имя «Двора нашего танцовщика» Вальберха) был выдан 11 января. 13 января Вальберху выданы на поездку в счет жалованья 800 руб.; 12 марта на его имя переведена в Париж через посольство «ссуда» — 1000 руб. Удержана эта ссуда с Вальберха не была, а, согласно «высочайшего соизволения» 23 марта 1803 г., была «обращена в награду ему».

20 января 1802 г.

Первое дорожное неудовольствие, случившееся в Klein Pungern, или Малая Пунгерн, где теперь уже около трех часов сидим, да еще сидеть должны столько же за недостатком лошадей. 20 Генваря в 2 часа пополудни хотя пред сим на станции прародительнице человеческого рода Еве по копейке на лошадь за версту лишнего [дано], чтоб не стоять, но где беде быть, там ее не миновать. Пожалейте, друзья, о бедном Валберхе […]

23 января. Рига

[…]Рига — город большой и торговый, где серебряными и золотыми деньгами торгуют, как у нас в Петербурге луком и репой, но грязный; улицы столь узки, что приезжающие из Митавы1 возы, ставши гужом, занимают всю ширину улицы, так что должно лазить через возы, если не хочешь стоять два часа, или, желая обойтить другими улицами, будешь плутать часа четыре, прежде нежели найдешь свое жилище, а не токмо какое другое место. Все улицы на один покрой, домы высокие о четырех жильях […]

24 января. Митава

[…] Везенкруг — корчма за 8 верст до Дубельна, 20 в. от Митавы. Думал ли я когда ехать в курятнике, над которыми столько раз смеялся в Петербурге? […] Какая разница, ехав по почте русской, вдруг трястись тихой рысцой в беспокойной, похуже театральной, фуре. Что делает сначала беспокойное любопытство человека, а потом и жадность кошелька! Что нудило меня выехать из России? Признаться искренно пред собой (потому что, обманывая людей, у кого совесть не умерла, тот себя обмануть не может), я сам не знаю. Видеть Париж? Кто мне поручится, что то, что я там увижу, вознаградит меня, — не говорю о беспокойстве, — но грусть, терпимую мной, разлучась с любезными сердцу моему особами […] А иначе нельзя было ехать, не имея своей повозки и туго набитого кошелька […]

30 января […]

Итак, уже я вне отчизны моей! Вне России, породившей и возрастившей меня! Теперь я чувствую, что у меня есть отечество и сколь оно любезно должно быть всякому честному человеку! Я осиротел совершенно, переехав границу отечества моего, и, ежели бы не видел Ивана Петровича 2, не ручаюсь, что, может быть, заплакал бы, как ребенок. Я уже в Пруссии. Сам себе еще не верю. Все для меня дико, все удивляет […]

31 января. Мемель

[…] Затащили меня в театр… вру, не в театр, в сарай, где за вход сдули по 60 копеек. Как грянули симфонию, то показалось мне, что, конечно, мемельские жители смеются мне, узнав, кто я, и, собрав осми нарочно худших гудошников — passez, — подымают завесу по стуку молотка; появляется граф Альмавива, Фигаро, Розина, Бартоло3; да как учали визжать, я еще более уверился, что надо мной смеются […] Зажал уши и убежал домой […]

1 февраля

Лишь только переехали на прусскую границу, то почувствовали во всем скудость, неопрятность, а бесстыдные иностранцы смеют хулить Россию! Любезное отечество! Без пристрастия какой безумец дерзнет сравнивать тебя с Пруссиею! […]

2 февраля. Кенигсберг

[…] В театр отменно хотелось идти, но, как сегодня была новая пиеса, то уже вЗ часа места не было. Вы подумаете, что, конечно, и актеры и содержательницы отменно богаты! Совсем нет! К лету, когда актеры отъезжают отсюда в Данциг, то оставляют долг по себе. По двум многочисленным собраниям не должно судить. Доказательство — наш театр, получающий, пока я был в России, двести тридцать четыре тысячи от казны […]

4 февраля […]

Вдруг после фурманской тихой езды — опять по почте, но на колесах! Грудь очень отколотило […]

5 февраля

От холоду, от бессонницы, ей-ей, чуть не болен и отнюдь в голову журнал нейдет. Еще терпеть пять ночей, пока доберемся до Берлина. Ой путешествие! Весьма дорого покупаются познания сего рода […]

9 февраля. Берлин

[…] Сюда въехали в час пополудни, остановились в «Золотом Солнце», под названием «Российской Постоялый двор». На самой лучшей улице, где гульбище, по-немецки Linden Strasse, т. е. Липовая улица. Это то же, что наш Невский проспект, но короче, домы не так хороши, хотя некоторые выше петербургских […] Мы своими зелеными шапками удивили весь Берлин и сапогами также. Все, встречавшие нас, шептали: «Вот русские шапки и сапоги», а смотрели на нас, как на чучел […] Ходили по городу, имели счастие быть заманиваемы берлинскими нимфами и очень приманчивыми. Но мы с И[ваном] П[етровичем Ленцем], как новые Улиссы, отвращали глаза и пробегали, подобно как царь Итакский, затыкая уши, чтоб не слышать очаровательного пения сирен.

Город прекрасен, — вот первый по выезде из любезного Петербурга, который мне понравился, но прочие все дрянь. Как в деревнях по Пруссии, так и в городах по большей части строения мазанковые. Реки, каналы — все есть, но не Нева, Фонтанка, Екатерининский канал и Мойка […]

В рассуждении театра я опоздал: время опер уже прошло, следовательно и танцоров здешних не увижу, ибо особых балетов, кроме аналогических4, здесь уже давно нет […]

10 февраля

[…] Прекрасный город, еще повторяю. Улицы широкие, строения красивые, два театра, арсенал, замок, по-нашему дворец […] Все возимся теперь с картою, чтоб кратчайший путь избрать до Парижа […]

20 февраля. Кассель

[…] Были в здешнем театре, сегодня играли «Деревенский маркиз»5; музыка Паизиелло. Довольно дурно, кроме прекрасного фарса, когда отец и сын выезжают на поединок на поддельных лошадях, что нас смешило очень и что намерен я по возвращении присоветовать Воробьеву6 в этой опере употребить […]

26 февраля. Майнц

Вантоза 13. Наконец вступили на землю Французской республики! То ли что близок уже к Парижу, как цели путешествия моего, следовательно и ближе к дому, или действительно от воображения и чтения кажется, что будто, вступя сюда, дышу свободней. Правда, едва перешли по мосту славный Рейн, все здесь живо, все на французскую ногу. Солдаты, молодежь. Первый, увидя нас при саблях, сказал: «Ce sont des Russiens, nous nous sommes battus contre eux; ils avaient dépareilles sabres». Осмотр в таможне был благородный чемоданов наших — и то для виду. Верили слову […] Уже величали нас названием Citoyen. Это новое для русского. Перед домом префекта департамента Громовой Горы развевается знамя республики. Когда еще здесь, в первом пограничном городе, который недавно принадлежит республике, да пахнет республикой, что ж в Париже?

Сегодня расстались с честным Грефером, — ремеслом он портной, а образом мыслей, честностью и благодарностью, привязанностью к России, кормившей его 20 годов, превосходит многих природных дворян. Я смело это говорю не потому, что уже во Франции, но то же скажу и в любезном отечестве моем в России, в прелестном Петербурге […] Возвратись Грефер в Петербург, я наплюю на пересуды дураков, полагающих все в чинах и богатстве; я приму тебя с удовольствием у себя. Много я видал дураков с чинами, бездельников богатых, видал плутов и в противных тому состояниях и принужденно с иными из них знался, то уподоблюсь им, когда постыжусь принять и угостить честного человека. На что мне знать, дворянин ли он, богат ли, с чином ли? […]

5 марта. Париж

[…] Еще с ума не сошел, хотя в Париже, который прежде глаз моих и ума поразил нос мой […]! Какая вонь в таком городе, про который столько говорили и уши прожужжали! Посмотрим, что скажут театры? А не то я — поклон, да и вон.

6 марта, из театра пришедши

Хожу [с помощью лакея], но еще не понимаю города ни капли. Что за многолюдство! Двадцать театров полны, а все улицы, кофейные домы […], кабаки по-нашему, полны. Гульбища! Куда не обернешься, везде кишмя кишит народ! Что за великолепие в Palais Royal7, золото, серебро, жемчуг, моды! И все в прельстительном беспорядке. О Париж! Ты удивителен! Но письмо, полученное мной от жены моей в такое время, когда я не ожидал, для меня более двадцати Парижев! Друг мой, Софья Петровна, ежели я умру, не доехав до Петербурга, по крайней мере Иван Петрович [Ленц] тебе доставит эти строки, и от него ты узнаешь, что я тебя люблю, как друга моего, с коим проводил 15 лет лучших жизни моей. Мадам Гюс8 меня лучше всех обласкала: она жену мою помнит, это мне было приятно.

7 марта

Николай Никитич [Демидов]9 принял ласково. Это изрядно […] Шарлатаны на бульваре каждую минуту попадаются. Улиц до сей поры не знаю и не узнаю никогда. Прощай, мундир, — давай делать фрак […] Денег еще не получил, мундир сделал понапрасну, шпаги, треугольные шляпы10 […]

Лувр, а более колоннада оного удивительны! Тюилери-дворец, сад! Монетный двор, новый мост, где стояла статуя Генриха IV и которой уже нет. Что за город! Что-то скажет портрет мой, посмотрим. Я одурел. Ничто в голову нейдет. Да беда и то, что негде учиться, — заплати, пожалуй, за комнату 80 рублей в месяц! Посмотрим, не торопясь, все. О, беда в Париже, у кого денег мало, а детей много: на каждом шагу видишь прельщение, и каждую минуту трусость берет, чтоб не обанкрутиться на возвратный путь. Все бы захватил!

8 марта Вчера была «Ифигения»11 опера и балет «Betour de Zéphire». Декорации наши лучше, платья также. Пели здесь лучше. В балетах Деге12 хорошо сделал, приятно танцует, но не по полу, вертится туда-сюда.

Ходили смотреть место, где была ужасная Бастилия. Видели восковые чудовищные головы Робеспьера, Каррие [Каррье], Шарет[т] или Пер дю Шень и пр., во весь рост славную Дюбарри, любовницу Людовика XV, которую также гильотинировали. Что за красавица! А вчера милую Ламбаль, наперсницу Марии-Антуанетты. Наш Луи не может выхвалить ее благотворность. Темница называется Temple, где последний король с семейством содержался.

Видел, что все это превосходит […] Шевалье-разбойника13; он рад, меня увидя, но дерет его за сердце книга Коцебу14.

Устал, Париж почти обошел, но без предместьев, а они еще составят три Парижа. Устресы сегодня поедим. Здесь все, как в опере «Венециянской ярмонке»15, по две копейки. Что за дешевизна!

9 марта Вчера были в театре Фе[й]до16, играли «Tableau parlant»17 et «Juliette et Borneo»18. Довольно дурно. Во Французский театр19, где играли «Баязета»20, за теснотой не попали. Денег еще нет. Завтра пойдем смотреть Пантеон21, где лежат прахи Вольтера22 и Руссо23, Абельярда24 и Элоизы25. Портрет к концу приходит, но уже во фраке, а не в мундире. Грязно. Пасмурно. Третьего дня раздавили человека каретой недалеко от нас. Нам это страх делает, потому что мы не умеем еще ходить по-парижски. Узость, скользость улиц опасна и самим парижанам, а не только нам. Фиякры кричат gare тогда, когда уже лошадь рылом в затылок ткнет […]

10 марта [… ]

Одевшись, иду к живописцу для окончания портрета своего. Ходили гулять до обеда в Елисейские поля, и стоял на той самой точке, где отрубили голову несчастному королю […]

Кабы я мог хорошенький сделать дивертисмент, приехать в Петербург? Но голова и ноги еще не в порядке. Подождем с терпением.

11 марта

Вчера в Montansier26 была прекрасная пьеса "Два гренадера27, надо перевести на русский язык. Поутру ходили смотреть так называемую Panorama — нарочно построенная круглая с крышкой беседка, на стенах которой, писанный на холсте, представлен Париж, отменно похож. Но я без книги, кою мне дали, ничего не понял бы. В театре оперы давали «Myst ères d’Isis»28, которая не что иное, как наша «Волшебная флейта». Но вода, огонь удивительно хорошо представлены […]

12 марта

Дружба с Гарделем29 стынет, благодарение наглости шевальевской; разгорячается Дегеева. Теперь из театра Лувоа30, играли «Счастливое заблуждение»31, «Мнимый отец»32 и «La nuit aux aventures»33. Играли хорошо, но я еще лучше расшиб себе левую ногу, обступясь, и ноет крепко, хотя вода и водка с мылом приложена.

Что за грязь по городу! Начали одни ходить до Дворца Равенства и даже до булевара. Какое просвещение, а домой день от дня сильнее хочется. Что за чудо — писем нет! Скучно, скучно! Любопытностей важнейших смотреть не могли, потому что нужны деньги, а у меня еще их нет! То-то вояжеры! В Париже без денег! У Кулона34 были.

13 марта

За неимением денег опять были в театре Монта[н]сье, по дешевизне. Четыре пиесы за полтину! Ну, правда, дешево, да гнило. А все-таки скучно, но коляска на примете.

14 марта

Входили в Пантеон, под и на Пантеон; под Пантеоном гробницы с прахом Вольтера и Руссо. Я касался гробницам обоих этих великих людей. Какая колоннада! […] Входили на самый верх Пантеона, с ужасом и трясясь почти, потому что это чудо выше московского Ивана Великого. Париж, как на ладони, втрое меньше кажется, нежели он действительно. Пятьсот с лишком ступеней от поверхности земли, да под землею превысокая зала с аркадами, где гробы Вольтера и Руссо. Прежде хотели из него сделать церковь С. Женевьевы, с тем и начато, но теперь лучшее употребление сделано. Строение еще не кончено. Ужас глядеть четыре купола одно над другим. Дерева куска нет, все железо и камень. Подле библиотека Пантеона, прежде принадлежавшая к С. Женевьеве. Теперь всякий туда ходит читать, делать выписки. Мы там также были.

Сегодня играют в «Opera» «Oedipe à Colone»35 и балет «Парисов суд»36. И Вестриса37 увидим. Но наперед про балет говорят, что он décousu, и это говорят танцоры. Здесь не жди исторически правильный балет, — легонький сюжет и много вертенья. Множество танцоров, танцорок. Хорошая музыка не всегда, — вот все. Но жена Гарделева38 и Deshays [Деге] мне очень нравятся

Парижане глупее и любопытнее русских мужиков […] Мы на все выпуча глаза смотрим, потому что для нас все ново, но они еще более и чаще нашего останавливаются смотреть шарлатанов, заманивающих прохожих разными фокусами к покупке притиранья, пластырей, порошков для чпщенпя пряжек, часов. О парижане! Истинное шампанское: пыль в глаза пустят как ученые, так и танцоры. Дай пройти несколько времени, увидишь, что шампанское сделается хуже русского квасу. Но, чтоб узнать суету всех бредней, чтоб иметь понятие о свете, должно побывать в Париже, — по крайней мере лгать тебе про него и что в нем не посмеют […]

15 марта

Вчера видел Вестриса-ломальщика. Боже милосердный, можно так ослепить людей? Что за Вестрис? Смотрел балет, искал славного танцора, но видел нашего разбойника Шевалье. Те ж ухватки, та же наглость, то ж смельство и коверканье. Нельзя лучше изъяснить тому, [кто] не врал этого […], что он, на мои глаза, то перед Деге39, что Огюст40 перед Шевалье. Первый благороден в танцах, статен собой, второй танцует почти без рук, вертится, как сумасшедший, и даже по временам язык высовывает. Но, спасибо, хотя дорого купил, да вышел из заблуждения. Видел его, дурака.

Вчера от правительства пред спектаклем на театре возвещен мир с Англиею.

3 часа. Видели огромную Национальную библиотеку и два шара безмерной величины: один небесный, другой земной, а денег получить еще менее надежды. Прекрасно жить в Париже, признаюсь, не так, как вам! Ходишь по бульвару, в Тюилери, в Palais Égalité. Пялишь на все глаза и, потупя нос, идешь, нехотя, есть домой. Хотя лучше, дешевле и веселее мог бы обедать в двадцати местах!

10 часов вечера. Ходили смотреть оптические представления, пение и привидение; они очень хороши, а пуще чревовещатель, о котором искусстве читал давно, но в первый раз сегодня видел. Это удивительно и забавно. Это много замечателю может объяснить непонятного в истории мирской и священной.

16 марта

Получил по поручительству Демидова две тысячи ливров от […] под расписку — и спасибо; уже гроша не было. Смотрели шар воздушный. Смелая женщина41! Лет двадцати пяти, недурна собой. Помчалась на воздух, так что зрители заахали. Чрез полчаса пропала из виду. Пушки палили и музыка играла. Это удивительная вещь. Были в театре Водевиль42, были пьесы «Рене ле Саж»43 и «Жорж Тим»44: последних двух не досмотрели. Спорили с Луи об Вестрисе, едва в рассудок привели его.

17 марта

Смотрел Дом инвалидов. Ноги устали, и коляску купили […] В театре Opera была опера «Астианакс»45, а балет «Психея»46. Здесь махины лучшие, а у нас балет и музыка превосходней, также и декорации.

18 марта

[…] Поутру смотрели и удивлялись удивительным статуям, приобретенным французами в Италии и других местах, между прочим известные во всем свете Лаокоон, Венера Капитолийская, Аполлон de Belvédère. Картинная галлерея […], в которой более всех поразила картина, изображающая Камбиза, царя персидского, судью, за несправедливое суждение повелевающего содрать с живого преступника кожу, а на другой уже над ним казнь сию производят в присутствии строгого, справедливого, но слишком жестокосердного царя. Как изображена боль и мучение несчастного! Каждая часть тела в ужас приводит.

Волочились в Palais Egalité, в Montansier театре были, где играли «Антресоли»47, «Le vieux ma […]», но мы ее не видали ни начала, ни конца, а таскались все по Галлерее […]

19 марта

[…] Купили пистолет, потому что разбойниками пугают. Смотрели восковые физические все части тела человеческого, как в целом, так и по частям: зародышей, уродов, женщин рожающих. Но что всего лучше — следствия распутства и наказание за оное в отвратительнейшем и ужасающем виде. Художник на шкапе написал: «Jeune homme, vois, penses et prends garde à toi». Ежели бы я был миллионщик, то, купя этот кабинет, сделал бы его публичным безденежно, дабы молодые неопытные и старые распутные могли его видеть, ужасаться, и тем бы по крайней мере ежегодно спасен был, наверное, не один человек от чудовища, пожирающего человечество около трехсот лет. А какой поучительный урок! Ни самый лучший проповедник не в силах в течение года целого воздержать от распутства юношества, сколько этот кабинет в одну четверть часа![…]

20 марта

Пятнадцать ден, как получил письмо, а второго до сей поры нет. Я бы желал быть в аду лучше, нежели в Париже. Что за грусть, что за скука! Боже мой, когда я в отечество возвращусь? Довольно наказан за любопытство или лучше за мечтательность мою.

Вчера были у Dugazon48, a ввечеру в Théâtre Franèais.

Была трагедия «Adelaide Duguesclin»49 и «Conteur»50. Тальма51 и Вангов52 очень хорошо играли. Смотрели равно вчера Монетный двор и имеющийся при нем Минеральный кабинет, и часть химическая довольно богатая. В театре Franèais пьесы были «Примиритель»53 и «Школа мещан»54. В обеих играл Флиори55.

На дорогу огнестрельного орудия накуплено довольно, недостает только пушек!

21 марта

[…] Пойдем сегодня в Опера, балет будет «Пигмалион»56. Смотрели Люксембург в предместье С.-Жермень, сад и строение, также подле так называемый Малый Люксембург. Прекрасную и великолепную церковь С. Сульпиция. Жаль, что столь изящное строение закрыто гнусными строениями. Думаю, что нашли дорожного попутчика — Офреня57 или Роленя […]

Вчера в Opera была «Дидона» 58 и балет «Пигмалион».

22 марта

Автор хотел сделаться умней Ж.-Ж. Руссо, выдумал свой сюжет и потому назвал «Пигмалионом», что в балете есть одна декорация, представляющая скульптурную камеру и статую. Переход любви от живой девушки к мрамору бестолков, одним словом […]

4 часа после обеда почти пьян, но еще шампанское должно пить, потому что я сегодня весел, счастлив, получил от жены письмо.

9 часов вечера. Были в театре Лувоа, но, соскучась, не дождались конца и пошли домой одни, несмотря что темно. Мы уже ходим по окрестностям квартиры своей без провожатого. Играли «Auberge de Ca lais»59, «La Petite ville»60 et «Le Café d’une petite ville»61. В сегодняшний бенефис славного Моле62 не попали, потому что все места заранее были откуплены, а должно было идти в парадиз за двойную цену и за два часа до начатия

Ой, чад парижский! Всякий день намереваюсь сделать то или другое, но не вижу, когда день пройдет, ноги болят, а день уже прошел. Хорошо, хорошо, можешь спать, уже только осталось горе мыкать здесь 22 дни, а потом на дорогу к Петербургу […]

23 марта

[…] Вчера были в театре «Ambigu Comique»63, играли «Песнолюбие»64 и «Соломонов суд»65, прекрасная мелодрама. Сегодня пойду смотреть в другой раз «Ифигению» и «Betour de Zéphire».

3 часа пополудни, еще не обедал. Видел великого человека Буонапарте в его комнатах или лучше в Palais de Tribunal, что прежде назывался Тюилери. В той зале, где резанца началась 10 августа над швейцарской гвардиею66.

[…] Ввечеру опять его видел в театре.

25 марта

Сегодня учился немного. Пойдем смотреть Jardin des Plantes и зверинец […] [Пойдем] в театр des Variétés67, где что-то про Вольтера будут играть под названием «Une Journ ée de Fernay»68 […]

26 марта

[…] Были в театре Французском: давали «Цинна»69, в которой Монвель70 играл Августа изрядно, но парижане, по обыкновению своему, приняли его с горячкой — о вольность! Все места Корнелиевой трагедии, похожие чем-нибудь на нынешнее положение Франции и первого консула, были приняты с рукоплесканиями великими, а особливо: «et vous avez fermé les portes de Janus». Меж тем здесь то, что при Павле у нас было, но в театре свистаньем, криком и прочим своевольством вызвали Монвеля на театр. Тальма его вывел, опустили завесу. Шалуны опять начали кричать, но Монвель не вышел и хорошо сделал, потому что эта каналья парижская кричала и звала от скуки, не зная, что лучше делать.

От жадности г-да актеры продали и оркестр. После троекратного ударения в пол ногой завеса поднялась без музыки. Равно между антрактами музыки не было, следовательно, трагедия кончилась получасом ранее обыкновенного, и я, право, на то не был сердит.

27 марта

[…] Вчера смотрели нашу коляску, она прекрасна; но плут каретник выжал еще двадцать один ливр за винты для укрепления сундука сзади […] В Опере сего дня будет «Анакреон»71 и балет «Телемак»72. Пойду непременно смотреть […]

28 марта

Вчера были вместе с Роленем и Фази в Опере. «Анакреон» если б не Лапе73, прекрасный певец и актер, нас усыпил было. Балет «Телемак» с большим толком всех прочих балетов Гарделевых. И что здесь делает красу балетов — множество танцев по великому числу танцоров и танцорок; у нас бы наскучило, потому что некем занять: когда одни люди и те же, то ни у них […], ни у зрителей терпения не станет74.

Сегодня обедают у меня Dugazon, Deshays, Ролень и Фази, а Гардель за пробою не может быть […]

Не забудь, г. Валберх […], что не даром бы ты мерз, терпел бессонницу и тряску сорок пять дней ! Если не для тебя, то для детей почаще это вспоминай и собери какие ни есть плоды для них за эту каторгу! Слушаю, милостивый государь, постараюсь, сколько сил моих будет, заслужить вашу похвалу и одобрение, а пока Аминь. Слуга ваш господин Влесогоров.

[…] 11 часов вечера, были в театре Фе[й]до, играли там «Стратонису»75 и «Дурачество»76, маленькую прекрасную оперу. Dugazon также не сдержал слова […]

29 марта

[…] В третий раз пойду смотреть «Betour de Zéphire» с оперой «Дарданюс»77. В Париже на главном театре, при таком множестве танцоров и танцорок, с такими средствами, каких у нас совсем нет, в продолжение двадцати четырех дней третий раз давать один балет! О, г. Гардель! Ты бережливо поступаешь и хорошо делаешь, потому что, кажется, поистощился, не сделав уже пятнадцать лет ни одного настоящего балета. Петербургские директоры и поддиректоры! В Париже балетов новых не дают уже пятнадцать лет […]

30 марта

[…] Пойдем сегодня в театр Feydeau, там дают «Ponce Léon»78, «Tableau des Sabines»79, «Le Maréchal ferrant»80.

Недурно заметить, что Вестрису сорок четыре года81, а он сохранил силу, потому что на нем не ездят здесь, как на мне г-жа дирекция некогда езживала; следовательно, не надо позволять, чтоб она впредь могла помышлять ездить. Тем более что Вестрис, как пес, или перст; есть жена, правда, да французская!.., а у меня русская и детей… не знаю теперь сколько.

31 марта

Начали, наконец, здесь епископов и архиепископов кроить, т. е. посвящать, а в народе начали некоторые на это ворчать […] Сегодня опять «Эдип» и балет «Психея», и во всех других театрах дают одни и те же спектакли! […] После спектакля. Опять «Психея». Когда буду делать свой балет «Торжество любви»82, не забыть групп из «Психеи». Он хорош, но должно переделать мужским вместо женского. Платья уже мной сказаны Бабинию83, еще когда прошлого году я его делал, т. е. разных цветов, а зеленому придать когти.

1 апреля

В Петербурге забавляются сегодня, друг друга обманывая, шутя, вместо того что в прочие триста шестьдесят четыре дня обманывают в самом деле. 01-е апреля! День привилегированный обманывать и не быть обманщиком и даже не нести имени сего! […]

Мерсье справедливо сказал, что в Париже удивительно время проходит. Возьми всякий день особо, нет ни одного, который бы не был полон и занят; собери их все вместе, удивишься, найдя их все пустыми и праздными. Tableau de Paris84.

Дурная погода, денег нет и писем также. Самое парижское житье! Ну, г. Влесогоров, посмотреть хотя на тебя. Ты, сукин сын, скоро будешь висеть у жены моей на шее.

В театре Фе[й]до были оперы «Маленький матрос»85 и «Окасейн и Николета»86, изрядная оперка и музыка Гретри87 не дурна также […]

2 апреля […] Благосклонное принятие публикою балета моего, сделанного на случай торжественного дня высочайшей коронации, ободрило меня сочинить «Жертвоприношение благодарности»88, дивертисмент, точно в том же роде, как и «Увенчанная благость»89. Я весьма далек, чтоб приписать изяществу балета моего лестные и, могу сказать, необыкновенные рукоплескания, которыми был он удостоиван при каждом представлении. Счастие мое, а не искусство в выборе сюжета составило успех сего балета. Какой Россиянин не был восхищен душевной радостью во время празднования коронации обожаемого государя? Точно та же причина уверяет меня в нестрогом суждении почтенной публики предлагаемого мной ей теперь балета. Увенчанный благостию, я был слабый отголосок сердечных чувств всех россов к милосердому монарху. В жертвоприношении благодарности дерзаю пред публикой изъявить чувства живейшей моей личной благодарности августейшему покровителю всех художеств за неизменное благодеяние, которым был осчастливлен посланием в чужие края казенным иждивением.

Вот что делает неприсылка писем: ни головы, ни духу не имею продолжать удачно начатое. Думаю, что многое я здесь начну, но ничего не кончу.

Деньги получил остальные чрез Демидова и… текут из рук быстрей здешнего мутного Сейна.

Г[…]нное гулянье в Longchamps в сравнении с нашим гуляньем Екатерингофским. Что за скудость экипажев! Что за принуждение! […] На каждых шести шагах солдат! Конных бездна, с обнаженными саблями, как будто бы неприятель был при воротах Елисейских полей. Демидов, как царь, был виден своим экипажем […]

3 апреля

[…] В люстре — 92, на кулисах — 90, напереди пред оркестром — 50 лампионов, в каждой масла на час нужно только унц. По расчету, театр осветить на четыре часа стоит 15 рублей, кроме коридоров.

Были в Parc des Sablons, что за Елисейскими полями. Был воздушный дрянной шар, фейерверк также, но место прекрасное. Храм точно такой сделать, как видел там, для балета, который хочу сделать по приезде. Колонн шесть ионического ордена. Сзади должны колонны быть освещены зеленым огнем, изображающим лавровые гирлянды, обвитые около их. Имя государя синего огня. Сколько могу, изображение виденного […]

12 час. ночи. Мы говорили, жалели о Павле Первом. Он был жалок как государь, а я как танцор, который не получает от жены своей четырнадцать дней писем […]

4 апреля

[…] Теперь с гулянья, где были в своей коляске. Какое множество народу, карет и верхами! Обедали в принадлежащем прежде графу д’Артоа увеселительном домике, Bagatelle называемом […] В Багатель есть Эрмитаж, где Фази, Ролень и мы начертили свои имена. Вообще гулянье длинней нашего, но экипажи не так блистательны. Чернь парижская, увидя нас четверых без женщин, иные говорили: Voilà quatre jésuites, a другие: «Marchands aux choux» […]

5 апреля

[…] В театре Фавар90 играли «Италианку в Лондоне»91. Опера гнусна и у нас была, а музыка Чимарозова92 здесь еще лучше, потому что оркестр прекрасный и многочисленный. Смотрели также настоящий институт слепых, славный издревле […] Купили там бритвы за 12 ливров в магазине национальной стальной фабрики, коя славится, что превосходит искусством английскую. Заказали парики, каждый за 30 ливров […] Купили арлекинскую маску за 9 ливров.

6 апреля

[…] Сегодня отдали письмо Нивлону93 […] Устал, как каналья, пришед с глупой травли, которая за городом, как и у нас была, в Предместье Храма, Faubourg du Temple. Потом таскались в Тюилери. Сад освещен, но не удивительно; народу зато бездна, и теперь, когда шли, идут еще туда и так много, что по улицам тесно, и назад также бездна. Но надо выходить уже сбоку, потому что Г[осподин] П[ервый] К[онсул] боится, или так для порядку […]

Завтра обедаю у Нивлона; этот обошелся по-русски.

7 апреля

[…] Сегодняшний день я собой доволен: хорошо и примерно учился, пай мальчик

Вечер. После выезда моего из Кенигсберга сегодня еще был только второй раз доволен приемами иностранных; там Конрад, здесь Нивлон. Угостил, обласкал и музыкою некоторою подарил. Прочие французы свиньи и эгоисты […] Нивлон величайший подарок мне сделал, объясня характер г. Дидло94. А! рябинький, сухонький Дидло! Ты с душком? Ты завидлив; ты любишь везде быть первым и господствовать под маской скромности? Спасибо Нивлону, я тебя теперь знаю. Бессилен, надут и мечтателен о себе втрое, чего ты стоишь. Ты был хуже Шевалье, когда был на его месте и в его время у нас! Тем лучше, теперь ты мне известен. Я так буду и должен с тобой обходиться.

8 апреля

Удивлялся и восхищался я установлением Училища глухих и немых […] 6-го часу половина, иду в театр смотреть опять «Астианакс» и «Психею» […]

Помнить, чтоб в «Дон-Жуане»95 и «Орфее» 96 переменить фурии и сделать горки, с коих бросаются; а пуще всего стараться сбить спесь Дидло и обойтиться по приезде хорошенько.

9 апреля

[…] В Амбигю Комик были. Три пьесы: «Странный поединок»97, и подлинно странный, т. е. глупый; вторая — «Жиганда», или дурная копия «Дон Кишота»98, третья — «Forêt noire»99, т. е. откуда Шевалье сделал свой балет «Разбойники»100, или, лучше, не взял, но сделал у нас то скверно, что я сегодня видел без танцев, правда, но двадцать раз лучше той чухи, кою он выдал у нас за свое.

11 апреля

Буду ли учиться? Не знаю. Вот что делает, что много вчера бегал, и теперь еще ноги не отдохнули! Хочется учиться, а ноги болят […]

Я тороплюсь ехать из Парижа! Как муж и отец жены и детей хорошо делаю; но как муж и отец хорошо ли делаю в рассуждении положения дирекции и обстоятельств ее? Посмотрим, посмотрим. Жить еще в Париже? По многим причинам не могу более. Наконец и спектакли стали скучать. Сегодня «Альцеста»101 с балетом «Les Noces de Gamache»102, но мы уж его не смотрели; правда, и потому, что завтра вставать для езды в Версаль.

Пламя адское отменно здесь хорошо делают, когда б у нас! Около храма в новом балете что-нибудь сделать похожее на это.

Это, кажется, довольно изрядно должно быть; но подумать! А этого-то я теперь сделать и не могу, потому что вместо балетов и рисунков для оных у меня в голове только Петербург! По крайней мере, начальная мысль набросана […]

12 апреля

Версаль. Местопребывание бывших королей французских. Есть люди, утверждающие, что ничего в свете нельзя видеть ему подобного. Но, будучи Россиянином, и, смею сказать, честным человеком, могу ль утерпеть и не выразить моей об нем мысли в сравнении увеселительных домов наших государей? Версаль хорош, прекрасен, я согласен; но Петергоф, Сарское село, Павловское, Гатчина самая? Внутренность дворца не могу судить, потому что, как сказывают, нет ничего похожего на то, как было прежде революции […] Со всем тем, что ни вообразить, не могу согласиться, чтоб он был великолепней наших. Жаль и весьма жаль, что, как дворец ныне пуст, вся живопись славной галлереи начала от времени, а более от сырости портиться […] Это место теперь на откупу от нации, и платят, например, в Petit Trianon за вход по 20 су с человека […]