Ничего (Бюлер) — ДО

НИЧЕГО.

Хроника Петербургскаго Жителя.

(Князю В. Ѳ. Одоевскому.)

I. ЗА-ГОРОДОМЪ.

Избери маловажные свѣтскіе случая, всѣ будутъ говорятъ: онъ пишетъ вздоръ, никакой нѣтъ глубокой нравственной цѣли; избери предметъ, сколько-нибудь имѣющій серьезную нравственную цѣль, будутъ говорить: не его дѣло, пиши пустяки. | Н. Гоголь.

Какъ плѣнительна въ первые годы замужства свѣтская женщина, въ которой умъ и сердце сочетались съ красотой. Кажется, два существа какъ-бы слились и образовали очаровательное цѣлое. Ребяческая веселость еще не измѣнила ей, а нѣтъ и слѣдовъ дѣвической робости. Все обратилось въ щеголеватость, утонченное кокетство. Восхищенный говоръ обожателей преслѣдуетъ ее всюду, а дивному деспоту остаётся лишь затрудненіе въ выборѣ — кому дать привилегію на безнадежные вздохи и тщетныя мольбы.

Александра Николаевна Сѣрпова еще недавно явилась въ свѣтѣ подъ этимъ именемъ, а уже ей надоѣли своей пустотой свѣтскій шумъ и вѣчный блескъ. Появленіе ея на балахъ осталось по-прежнему эффектнымъ. Для ней оно не перестало быть насущною потребностью. Но никогда еще такъ глубоко не увѣрялась она въ обманчивости свѣтскаго счастія, какъ теперь. Это счастіе измѣняло ей съ самаго дѣтства, хотя отъ колыбели а окружало ее какое-то мишурное благополучіе. Свѣтъ былъ стихіей, въ которой этой женщинѣ суждено было теперь гоняться за несбыточною мечтой. Ея осуществленія не нашла Александра Николаевна ни въ семействѣ, гдѣ общество мужа бы для нея тяжко и невыносимо скучно, ни на балахъ, гдѣ пестрая толпа вздыхателей надоѣдала ей заученными фразами. Александра Николаевна скоро догадалась, что довольно на ихъ комплименты отвѣчать, какъ случится, что пренебрегать пустомелями можно, что пускаться съ ними въ разсужденія — не стоитъ. Она догадалась также, что отличить двухъ-трехъ поклонниковъ, очаровать ихъ и заставить всюду прославлять ея красоту и любезность, упрочить себѣ восторженную любовь нѣсколькихъ надежныхъ вздыхателей — вѣрнѣйшее средство поставить себя на высокую ступень въ свѣтѣ и досадить завистливымъ соперницамъ, вотъ что постигла Александра Николаевна, и первымъ ея избраннымъ былъ графъ Риттеръ. Свѣтъ разомъ наговорилъ объ обоихъ и перевелъ на свой грубый языкъ подмѣченную взаимность. Неотлучнымъ спутниковъ Александры Николаевны сталъ являться Риттеръ на балахъ я гуляньяхъ. Взглянемъ на нихъ хоть теперь. За обѣдомъ, въ большой залѣ, гдѣ сотня гостей пестрѣетъ разнообразіемъ лицъ и одеждъ, Риттеръ сидитъ возлѣ Александры Николаевны и говоритъ съ нею; но говоритъ громко, почти во всеуслышаніе. Отъ-того, разговоръ ихъ сухъ и безцвѣтенъ. Да что такое ваши свѣтскіе разговоры? За исключеніемъ немногихъ, прибавлю — весьма-рѣдкихъ, они періодически ограничиваются сужденіями о свадьбахъ, о погодѣ и — иногда о музыкѣ. Былъ у насъ Листъ; пріѣхалъ Орасъ Верне; вотъ и Рубини въ Петербургѣ, и каждый ни нихъ поочередно, но не надолго доставлялъ запасъ общимъ толкамъ и пересудамъ. То ли дѣло — погода! Съищите другой неистощимый, предметъ для разговоровъ празднаго свѣта. Слушая, часто сбиваются бесѣды наши на эту тэму, невольно подумаешь, что здѣсь что человѣкъ, то и естествоиспытатель. Ею начинаются свѣтскія знакомства, ею иногда и поддерживаются. Но еще страннѣе и смѣшнѣе то, что порою самый пошлый разговоръ о дождѣ или засухѣ пролагаетъ вѣрный путь сердечному признанію… И во сколько изъисканныхъ формулъ облекаютъ сужденія о погодѣ, а особенно обѣ климатѣ вашемъ, которому въ этихъ случаяхъ достается порядка, отъ почитательницъ Маріенбада и Кастельмаре!.. Хоть оно я досадно, а надо признаться, что Александра Николаевна и графъ Риттръ говорили не о чемъ другомъ, какъ о погодѣ. Крещенскіе морозы были ими признаны баснословными, рецептъ на снѣгъ затеряннымъ, надежда на русскія зимы въ будущемъ утраченною; обсуждено было вліяніе погоды на расположеніе духа, — но вдругъ Александра Николаевна перебила ученую диссертацію Риттера.

— Давно ли, спросила она: — вы познакомились съ нашимъ климатомъ? Правда ли, что вы родились въ Бразиліи, когда отецъ вашъ былъ тамъ нашимъ министромъ? Осталось ли у васъ что-нибудь въ памяти о вашемъ дѣтствѣ?

И графъ Риттеръ сталъ пересказывать Александрѣ Николаевнѣ Орловой увлекательно-краснорѣчиво воспоминанія о странахъ далекихъ, которыя теперь сдѣлались для него столь же недоступными, какъ и минувшія лѣта дѣтства. Между-тѣмъ, одна дама антипатическаго свойства, которая при всякомъ удобномъ случаѣ мстила графу за какую-то давнюю шутку и теперь подслушала начало его разбора, обратилась къ своему привилегированному вздыхателю съ замѣчаніемъ:

— У графа Риттера только и рѣчь о погодѣ, дождѣ и снѣгѣ: настоящій ходячій барометръ! Ну, ужъ одолжила судьба Александру Николаевну… дала ей кавалера!

Въ эту пору, нескромной порицательницѣ поднесли мороженую стерлядь, и недоброжелательность дамы обратилась на рыбу и на всю чешуйчатую породу. Между-тѣмъ, шумъ приборовъ и стакановъ слились въ одинъ неясный гулъ съ говоромъ пирующихъ; лакеи суетились, разносили блюда, разливали вина. Гастрономы, и въ томъ числѣ уже знакомая намъ дама, то хвалятъ, то осуждаютъ, другіе ѣдятъ безъ разбора. Говорѣ, шумъ, смѣхъ. Уста жуютъ…

Воспользуемся этимъ мгновеніемъ, чтобъ бросить взглядъ на залу вообще и на пирующихъ въ-особенности. Зала старинная, убрана цвѣтами и зеленью; бархатнымъ экраномъ отгорожено мѣсто для оркестра. Но эта зала не аристократическая, не столичная. Замѣтно, что въ ней все прибрано и разукрашено на одинъ день; что послѣ мало кто будетъ заботиться и вспоминать объ ней; за полчаса въ ней танцовали и крутились въ вальсѣ, а теперь въ ней же усѣлись запросто обѣдать… И кто же? Цвѣтъ петербургскихъ салоновъ, l'èlité du beau monde, избранный высшій кругъ: и графиня Волынцова, и княгиня Красносельская, и княжна Галинская, и вы, которой каждое движеніе обворожительно, и вы, которой такъ пристало черное платье, вы, чьей таліи нѣтъ подобной, и вы, чей страстный, проницательна, испытующій взоръ и чудная прическа равно очаровательны. Тамъ были и графиня Холмская, и Сокольницкая; тамъ были и вы, олицетворенное совершенство,

Чей голосъ гибкій и прелестный

Намъ вѣетъ музыкой небесной…

А кавалеровъ и не перечесть. Всю бы азбуку надо было выписать для обозначенія ихъ именъ начальными буквами. Были и просто дворяне, были и графы, была и бароны, и князья… и остроумные, всегда непринужденно смѣшной С***, забавный присяжный увеселитель прекраснаго пола М***; да ещё одинъ, всегда готовый судить объ языкъ, литературѣ, законодательствѣ, трюфляхъ, театрѣ, процессахъ и модахъ.

Гдѣ же собралось это блистательное общество, куда оно попало? Вѣрно на dejeuner dansant, на journée folle? — Нѣтъ. Въ городѣ посовѣстились бы принять въ такой залѣ и сажать за столъ тамъ же, гдѣ танцовали. Но, взглянувъ въ окно, мы объяснимъ себѣ загадку. Среди грязи, множества пестро-сгруппированныхъ экипажей и праздной толпы кучеровъ, одиноко возвышается столбъ съ тремя надписями, указывающими три разныя дороги… Прочитавъ: «въ Ижору, въ Царское Село, въ Петербургъ» — не трудно догадаться, чтобы въ почтовомъ домѣ въ десяти верстахъ отъ Петербурга, на Средней-Рогаткѣ или у Трехъ-Рукъ, — какъ угодно. Дѣло въ томъ, что домъ этотъ, съ самаго утра того дня принялъ особый праздничный видъ. Съ крыши сбросили цѣлыя глыбы снѣга, которыя, повинуясь иконамъ метемпсихозы, преобразовалось въ лужи передъ домомъ; потускнѣвшія стекла старинныхъ оконъ начали снова проясняться. Жаль, что моему воображенію нельзя нарисовать на нихъ ледяныхъ узоровъ: они становятся у насъ невидалью. Жаль еще, что не могу упомянуть о поэтическихъ сосулькахъ, «которыя намъ шлетъ Аврора вмѣсто слезъ», и которыми нѣкогда такъ славилась и красовалась сѣверная столица, но которыя нынѣ уже считаются сказкою. Правда, давно не выглядывали онѣ съ петербургскихъ крышъ, и разсказъ о томъ, какъ сосулька, въ аршина два длиною, задавила будочника, уже давно причисленъ къ миѳамъ… Да, все перемѣнилось на Руси! Не поотстали мы и въ климатѣ отъ Парижа, Лондона и Вѣны…

Но, относя перемѣну погоды къ успѣхамъ просвѣщенія, я и забылъ досказать, что сегодня съ ранняго утра съѣхалось множество кибитокъ къ среднерогатской станціи; что изъ нихъ выгружали сервизы; скатерти, блюда, корзины съ шампанскимъ; пріѣхали и Сальваторъ, и Лядовъ, и похожій на Эрика-Бернара тучный прикащикъ мадамъ Сен-Жоржъ, и Григорій Михайловичъ, привилегированный буфетчикъ высшаго общества, необходимый и равнодушный зритель всѣхъ свѣтскихъ увеселеній, всегда озабоченный требованіями чая, шампанскаго, зельцерской воды или паштета… Немного позже съѣхалась молодежь, пожертвовавшая собою для веселія другихъ, юные франты обоихъ разборовъ: мундирнаго и фрачнаго, выбранные въ распорядители пира, въ директоры празднества… Ахъ, да я не сказалъ еще, что это былъ пикникъ, придуманный графинею В. среди зѣванья на скучныхъ концертахъ великаго поста, среди катанья на горахъ, безотчетнаго созерцанія живыхъ картинъ и фокусовъ Боско; это была безподобная partie de plaisir: обѣдъ, танцы утромъ, танцы вечеромъ, ужинъ — ну, словомъ, чудно снаряженная экспедиція. Едва мысль объ этомъ пикникѣ улыбнулась графинѣ, какъ облетѣла мигомъ набережныя, Морскія, Невскій-Проспектъ и Литейную. Двойные туалетіы заказывались у Сихдеръ и Швальё, а портные… Если вы когда-нибудь видѣли у Беггрова гравюру съ надписью «Daniel dans la fosse aux lions», то вотъ вѣрнѣйшее изображеніе ихъ затруднительнаго, ученическаго положенія. Львы осадили ихъ мастерскія, заказывали себѣ рейтфраки, требовали поставки ихъ въ сорокъ-восемь часовъ, гнѣвомъ и бранью платили за отговорки, морщились, ворчали, грозили портнымъ обезславить ихъ, лишить репутаціи; а мученики извинялись, не смѣли отказываться, не смѣли и браться за срочную работу. Но наконецъ въ нихъ заговорило чувство собственнаго достоинства, они всполошили всѣхъ подмастерьевъ своихъ и работниковъ, усадили ихъ за дѣло и, не разгибая ногъ въ-продолженіе двухъ сутокъ, между страхомъ и надеждою, не въ шутку напуганные присяжными львами, модные портные съумѣли одѣть ихъ. И всѣ франты genre fracas прибыли въ условный часъ, — кто въ пошевняхъ, кто въ прозрачныхъ плетеныхъ саночкахъ, кто на рысакѣ, кто на иноходцѣ на Англійскую-Набережную къ дому графини Волынцевой, Который былъ заранѣе указанъ какъ point de réunion.

Когда всѣ собрались, положено каждой дамѣ ѣхать съ однимъ изъ кавалеровъ, и разрѣшеніе вопроса этого предоставить жребію. Много удовольствія и смѣха обѣщала себѣ отъ игры случая всегда ребячески-веселая графиня. Но на дѣлѣ вышло, что случай какъ-то угодилъ всѣмъ и сообразился съ предпочтеніемъ каждой дамы. Графиня очутилась въ саняхъ S.; О. всѣ привыкли видѣть съ G., графа Риттера съ Сѣрповой — и никто не вздумалъ смѣяться сочетанію столь привычному, обыкновенному, вседневному… Одна лишь дама, которой имя, богатство и щегольство давали право на почетный титулъ львицы и исправленіе должности красавицы, была крайне-недовольна, что ей пришлось сѣсть въ сани молодаго франта, съ которымъ разговаривала она только случайно, который пренебрегалъ ея приглашеніями и, всегда занятый двадцатью другими львицами, проектами охоты, покупкой лошадей и посѣщеніемъ Михайловскаго-Театра, никогда не заботился о своемъ представленіи той, которую жребій назначилъ ему теперь въ спутницы…

На улицахъ было грязно. Снѣгъ, выпавшій наканунѣ, таялъ и превращался въ лужи. Пробило часъ на адмиралтейской башнѣ, и по площади промчались сани радужною вереницею. Разноцвѣтныя попоны, блестящія сбруи, пестрыя шляпки, наклоненныя на лица красавицъ, кисейныя вуали; ковры, развевавшіеся на спинкахъ охотничьихъ саней, удалыя тройки, кучера въ бархатныхъ шапкахъ на-бекрень и въ кафтанахъ съ бобровой опушкою, гордые коренные и ловкія пристяжныя — все это пронеслось дивною фантасмагоріею минутнымъ явленіемъ волшебнаго фонаря, по оживленнымъ улицамъ Петербурга и достигло Московской Заставы. Тамъ понеслось съ сугроба въ ухабъ, со снѣга въ лужу — и весь этотъ поѣздъ саней остановился забрызганный, запачканный, обезображенный у Средней-Рогатки. — За туалетомъ послѣдовали танцы, за танцами обѣдъ, за обѣдомъ балъ, за баломъ ужинъ, и графиня Волынцева, навальсировавшись вдоволь и ловко ускользнувъ изъ рукъ Римбаха, призналась, что никогда такъ не веселилась, какъ на этомъ безтолковомъ пикникѣ.

— Это отъ этого, замѣтилъ какой-то интриганъ, любившій говорить длинно и чопорно: — отъ-того, что вамъ нравится все, что выходитъ изъ круга обыкновеннаго, и этотъ пикникъ, эта взлелѣянная вами мечта, онъ живъ, веселъ, прелестенъ, какъ вы сами…

— И также безтолковъ, смѣясь возразила графиня.

— О, нѣтъ! онъ очаровательно-милъ, носитъ печать необыкновеннаго, того, что Французы удачно называютъ excentricité, которое рождено нашимъ временемъ. Смотрите: это балъ не балъ, даже не то, что завтракъ съ танцами; наряды дамскіе просты, на насъ не сюртуки и не фраки, а что-то среднее между тѣмъ и другимъ, — все это вѣрное отраженіе вашего вѣка, полнаго странностей и противоположностей, бѣгущаго во слѣдъ невозможному, неуловимому, породившему пароходы, вальсъ въ два такта, проволочные мосты, игру въ преферансъ, стеклянныя платья, и занятаго примѣненіемъ дѣйствія паровъ къ аэростатамъ… — Ораторъ вдругъ остановился.

Графини уже не было въ залѣ. Одинъ свѣтскій чурбанъ, boeuf à la mode, дремалъ тамъ на стулѣ; другой господинъ, котораго уши всегда готовы къ услугамъ любаго болтуна, раболѣпно слушалъ бредни интригана, и когда онъ остановился, то вдругъ подхватилъ довольно-неудачно:

— Прекрасный потолокъ, прочное строеніе, прежде былъ загородный дворецъ, теперь станція, — sic transit gloria mundi!

— Все въ мірѣ станція: и палаты вельможи, и хата нищаго, сухо отвѣчалъ интриганъ, разобиженный невниманіемъ къ его изъисканнымъ фразамъ.

Между-тѣмъ, дамы въ третій разъ переодѣлись. Въ сѣняхъ и у подъѣзда заторопился разъѣздъ. Мужчины толпились въ прихожей и оттискивали свои калоши съ такимъ же тщаніемъ, какъ сыны Мухаммеда ищутъ свои туфли при выходѣ изъ мечети. Въ бархатномъ салопѣ вишневаго цвѣта, съ кружевнымъ платочкомъ на головѣ, сидѣла графиня Волынцева на ступеняхъ лѣстницы въ ожиданіи кареты. Риттеръ задумчиво прислонился къ периламъ.

— Что такъ занимаетъ ваше сіятельство? спросила его графиня и прибавила шопотомъ: — не давишняя ли спутница ваша, не дама ли мазурки, не сосѣдка ли за столомъ?.. и всѣмъ имъ одно имя, вѣрный, постоянный рыцарь, — Александра Николаевна Сѣрпова, не такъ ли?

— Нѣтъ, графиня, не то. Я не на шутку озадаченъ… Не могу равнодушно видѣть возрастающее съ каждымъ днемъ число хорошихъ вальсёровъ. Этого никогда не бывало; оно не къ добру: я тоскую при мысли, что насъ скоро замѣнятъ какими-нибудь паровыми машинами…

Громкій хохотъ графини въ сопровожденіи привычной фразы: «послушайте, какъ онъ мило бредитъ», перешелъ электрическою искрою отъ львицы къ львицѣ. Риттеръ, довольный такимъ успѣхомъ, сталъ острить и шутить. Всѣ смѣялись, веселились и разстались, какъ сошлись, безъ особенной радости и сожалѣній. Садясь, при помощи Раттера, въ свою карету и прощаясь съ нимъ, Александра Николаевна сказала графу: завтра нѣтъ ни раута, ни концерта; я дома.

Вслѣдъ за тѣмъ, молодежь разсѣялась по санямъ, закуривъ пахитосы, регаліи, папилитосы и маниліи. При блѣдномъ сіяніи луны, вяло тянулась процессія по большой дорогѣ. Шлагбаумъ ровно полчаса былъ поднятъ и часовой равнодушно глядѣлъ на проѣзжавшіе экипажи, удовольствовавшись лаконическими отвѣтами двухъ-трехъ лакеевъ: «съ дачи, отъ Трехъ-Рукъ!»

Когда въ залъ почтоваго дома раздавались торжественные звуки мазурки, когда она попеременно обращалась то въ вальсъ, то и галопъ, къ станціи подъѣхала забрызганная бричка, влекомая запалёной четверкой, и колокольчикъ смолкъ у подъѣзда. Слуга, промокшій до костей, соскочилъ съ облучка и высадилъ полусоннаго барина. При свѣтѣ фонаря на лѣстницѣ, не трудно было разглядѣть его нарядъ: смѣсь чего-то воинственнаго и фантастическаго. Молодому человѣку было лѣтъ девятнадцать; на головѣ его была фуражка, съ отвагой надвинутая на правый бокъ и украшенная густою шолковой кистью; темные волосы спадали кудрями на плечи; лицо у путника было усталое, глаза сонные; верхняя одежда ни шуба, ни пальто, ни дать ни взять — мѣшокъ съ прорѣхами и карманами для трубки, кисета, фосфорическихъ снарядовъ и подорожной; пара пистолетовъ, выглядывавшая на груди изъ-подъ меховой опушки верхней одежды, довершала странный нарядъ.

— Лошадей! сказалъ онъ, встрѣтивъ на лѣстницѣ смотрителя котораго отродье такъ удачно назвалъ князь Вяземскій —

Коллежскій регистраторъ,

Почтовой станціи диктаторъ.

Отвѣтъ былъ лаконическій — « нѣтъ».

— Давайте скорѣе, ѣду по казенной надобности! прикрикнулъ проѣзжій.

— Нѣтъ лошадей… всѣ въ разгонѣ, сударь, возразилъ жалобнымъ тономъ тощій диктаторъ: — хотите, осмотрите сами конюшню…

Между-тѣмъ, звуки штраусова вальса достигли очарованнаго слуха путника, — и смотритель, уловивъ на лицѣ его свѣжіе слѣды быстраго перехода отъ досады къ удовольствію, поспѣшилъ прибавить:

— Да что вы, сударь, сумлѣваетесь? чемъ ждать въ моей душной каморкѣ, посмотрите, какъ у насъ наверху веселятся, пляшутъ…

— Вошь, что выдумалъ; довольно видѣлъ я вашихъ глупыхъ свадебъ!

— Нѣтъ, сударь, не таковская свадьба, какъ говорить изволите; а у насъ и обѣдали, и танцуютъ, и ужинать будутъ всѣ городскія княгини и графини.

— Смотритель или пьянъ… или правъ, подумалъ проѣзжій, и когда онъ разузналъ на верху въ чемъ дѣло, тотчасъ же сбросилъ съ себя пальто, обчистился и вошелъ въ черномъ бархатномъ сюртукъ въ комнату, сосѣднюю съ танцовальной залой…

Проѣзжій этотъ былъ князь Волгинъ, лишившійся родителей въ дѣтствѣ и теперь окончившій курсъ въ Московскомъ Университетѣ со степенью кандидата. Пока скупые опекуны и жадный попечитель поочередно высасывали производительныя силы изъ его родовыхъ вотчинъ, князь не вмѣшивался въ убыточное управленіе и въ-замѣнъ получилъ неограниченную свободу въ распоряженіи своею особою. Изъ него вышелъ дѣльный повѣса, всегда готовый покутить на студенческой пирушкѣ и провести ночь за диссертаціей о пандектахъ и новеллахъ, побраниться на лекціи, помириться за бокаломъ аи… Но теперь Волгинъ стоялъ уже на рубежѣ между жизнью академическою и свѣтскою. Давно уже привѣтною мечтою улыбался ему въ свѣтскомъ созвѣздіи плѣнительный образъ графини Волынцевой; давно уже онъ мѣтилъ во львы, — и вотъ, среди большой дороги ему пахнуло петербургскимъ большимъ свѣтомъ, ему представился случай быть незамѣтно наблюдателемъ бала, гдѣ собрались избранные члены столичнаго ареопага… О, этого случая не пропустилъ Волгинъ! Ни одно изъ словъ, случайно долетавшихъ до него, ни одна поза, ни единый шагъ, не ускользнули отъ его вниманія. Все понялъ онъ и постигъ въ пять минутъ, и Волгинъ-студентъ, никогда невидавшій свѣтскихъ сборищъ, уже на другой день былъ одѣтъ и причесанъ какъ левъ, танцовавшій съ очаровательной графиней, имѣлъ его манеры и походку и, послѣ нѣсколькихъ прогулокъ по Невскому, прослылъ франтомъ, въ ожиданіи выдачи патента на почетное званіе льва. Не успѣлъ однакожь совсѣмъ оглядѣться Волгинъ, какъ вѣсть о смерти тетки и наслѣдствѣ заставила его скакать на почтовыхъ въ Кострому. Пока передъ княземъ пестрѣютъ въ грязномъ разнообразіи избитыя дороги, мосты, канавы, станціи, селы, города; пока аппетиту его представляются единственною отрадою баранки, вафли и торжковскія котлеты, пока для него часто

Столбы заставъ бѣлѣютъ

пока передъ нимъ толпятся праздная дворня, бородачи-оратаи, тунеядцы-прикащики и сварливыя ключницы, ну, словомъ — пока герой нашъ, свободный житель міра, почетный гражданинъ поднебеснаго пространства, — онъ намъ не нуженъ. И такъ, пожелаемъ ему счастливаго пути и скораго свиданія на петербургскомъ паркетѣ.

II. ПАЛАГЕЯ ТЕРЕНТЬЕВНА.

Судьбѣ, какъ Турокъ иль Татаринъ, За все равно благодаренъ., М. Лермонтовъ.

Не смотря на искреннее желаніе нарисовать поэтическую картину съ безоблачнымъ небомъ, необозримо-свѣтлымъ горизонтомъ и солнцемъ, озаряющимъ златымъ сіяніемъ массивныя зданія города, вызваннаго волею генія изъ болотъ Ингерманландіи на высокую ступень политическаго міра; не смотря на страшную охоту описывая живую дѣятельность незыблемаго театра великихъ дѣлъ государственныхъ, торговыхъ предпріятій, спекуляцій, веселыхъ бредней, сплетней и пошлостей, — я принужденъ, чтобъ достигнуть палладіума моего авторскаго самолюбія, чтобъ добыть прозваніе добросовѣстнаго повѣствователя, снова низойдти съ высоты увлекательныхъ мечтаній до грязной существенности. Я долженъ признаться читателю, что, при такой же дурной, грязной и туманной погодѣ, какую нашелъ онъ въ первой главѣ этого разсказа, неслась по Каменностровскому-Проспекту щегольская коляска, запряженная парой вороныхъ коней, миновавъ Дворцовую-Набережную и Троицкій-Мостъ. Въ коляскѣ сидѣло двое молодыхъ людей. Они равнодушно смотрѣли на влажную, сырую природу, ихъ окружавшую. Ихъ вниманіе не привлекали ни стаи галокъ, свободно разгуливавшія по поднебесью, ни автоматы, вооруженные алебардами, ни Чухны, попадавшіеся имъ на встрѣчу въ одноколкахъ съ четырьмя шестами по угламъ; ни круглолицыя Охтенки, ни тучныя купчихи, обремененныя лисьими салопами; ни ледъ, таявшій на рѣкѣ: — видно было по всему, что наши герои, по какому-то необъяснимому чувству, чуждались уличнаго быта, и что пока пара борзыхъ коней несла ихъ на Петербургскую-Сторону, мысли ихъ были далеки отъ скуднаго міра, ихъ окружавшаго. Окрыленная воспоминаніемъ, неслась ихъ мечта къ возвышенному пьедесталю, на которомъ каждый изъ нашихъ сантиментальныхъ путниковъ видѣлъ свою… львицу.

Но чего искать имъ, чопорнымъ поклонникамъ красавицъ высшаго тона, на Петербургской-Сторонѣ, гдѣ живутъ одни отринутые большимъ свѣтомъ ремесленники, непризнанные таланты, кой-какія купцы. Фабриканты и скромные труженики-чиновники? — Вы думаете озадачить совѣстливаго повѣствователя такимъ вопросомъ? Подивитесь же, въ свою очередь, быстротѣ его отвѣта и сознайтесь въ своемъ безпечномъ невѣдѣніи и непростительномъ равнодушіи ко всему необычайному.

Вотъ уже два мѣсяца, какъ только и говорятъ въ петербургскомъ высшемъ кругу о Палагеѣ Терентьевнѣ, почтенной шестидесятилѣтней вдовицѣ, живущей на Петербургской-Сторонѣ, въ Бомбардирской-Улицѣ, въ домѣ сенатскаго регистратора Цыбулькина. И вы не знаете ея, васъ не представили ей? Помилуйте, къ ней ѣздятъ всѣ модныя дамы; всѣ мужчины, хоть нѣсколько извѣстные, на-перехватъ навѣщаютъ ее. Такъ знайте же: Палагея Терентьевна не что иное, какъ предальновидная персона, доморощенная m-lle le Normand. Дама съ вѣсомъ однажды заговорила о ней въ модной гостиной — и всѣ стали ѣздить къ Палагеѣ Терентьевнѣ. Загадочные отвѣты и меткія предсказанія пиѳіи озадачили многихъ, и скромная звѣзда Палагеи Терентьевны внезапно возсіяла извѣстностью. Ловкими изрѣченіями, искуснымъ гаданіемъ ворожея пріобрѣла и утвердила за собой въ большомъ свѣтѣ патентованное прозваніе: «la devine-resse fashionablement infaillible».

Вотъ куда несло непреодолимое любопытство нашихъ героевъ въ іохимовой коляскѣ. Одного изъ нихъ мучила двусмысленная пріязнь Александры Николаевны Сѣрповой, и онъ рѣшился поднять завѣсу будущаго, покрывало русской Изиды. Этотъ любознательный левъ былъ графъ Риттеръ. На другой день послѣ пикника, онъ еще потягивался въ кровати, хотя былъ уже первый часъ, когда къ нему вошелъ Гуляевъ, давній пріятель, всегда замысловатый на выдумки поразвлечься, всегда живой и болтливый, всегда встававшій съ разсвѣтомъ и ложившійся при первомъ крикѣ пѣтуха, — совершенство, до котораго никакъ не могъ достичь Риттеръ, ложившійся поздно, и для котораго раннее вставанье губило цѣлый день. Вакштафъ, сигары, «жуковъ» и потребныя ко вкушенію ихъ орудія, разбросанныя по комнатамъ графа, всегда отдавались въ полное распоряженіе Гуляева. Онъ войдетъ, бывало, скажетъ: «здравствуй, mon cher», закуритъ трубку, подсядетъ къ Риттеру на кровать и понесётъ свѣтскую околёсицу. Говоритъ, говоритъ, и не думаетъ о томъ, слушаетъ его графъ, или нѣтъ. Тотъ-себѣ дремлетъ ли подъ его говоръ, перелистываетъ ли докладъ, допиваетъ ли чашку мокскаго кофе, дочитываетъ ли романъ, — гостю и горя мало. Болтаетъ, болтаетъ, и кончитъ всегда тѣмъ, что предложитъ Риттеру какую-нибудь partie dе plaisir, па которую графъ почти противъ воли согласится, или вытащитъ на свѣжій воздухъ, увлечетъ на Невскій, гдѣ подцѣпятъ они князя Коршунова, Г*** совѣтника, Д'** повѣреннаго въ дѣлахъ, и станутъ-себѣ разгуливать фешенёблями,

Пока недремлющій брегетъ

Не прозвонитъ для нихъ обѣдъ…

А тутъ посыплются предложенія идти отвѣдать новаго кушанья à Іа Soubise, или à la Montenegro; пойдетъ диссертація о превосходствѣ Сен-Жоржа надъ Дюма, и рѣдко-рѣдко удастся Риттеру отдѣлаться отъ докучливаго, но добраго и милаго товарища увѣреніемъ, что отозванъ къ границѣ Долининой, или къ старой тетушкѣ княгинѣ Сицкой, которой обязанъ уваженіемъ, почтеніемъ, а особенно пунктуальнымъ появленіемъ въ урочные дни въ ея штофной гостиной.

Но какую роль играетъ Гуляевъ въ большомъ свѣтѣ? спросите вы. Онъ богатъ, и у него нѣтъ связей. Чтобъ отвязаться отъ докучливыхъ просьбъ его познакомить съ высшимъ кругомъ, университетскій товарищъ князь Коршуновъ привозилъ изрѣдка Гуляева на балы графини В. и представилъ нѣсколькимъ львицамъ. Однакожь, не смотря на то, что зналъ большой свѣтъ болѣе по-наслышкѣ, Гуляевъ всегда готовъ былъ описывать любой праздникъ, судить о достоинствѣ ліонскихъ гобеленовыхъ тканей, украшающихъ залы княгини Г. и графа К.; бранить балы, на которые его не приглашали; восхищаться китайской посудой графини Б. и булевыми шкапами княгини В., пересказывать, какъ графъ Р. завѣщалъ свою библіотеку въ 6,000 томовъ князю Н. Г., описывать во всей подробности костюмы д—скаго маскарада, называть домъ графа Г. l’ideal du comme il faut, хотя всѣ старанія его полюбоваться этимъ совершеннѣйшимъ соединеніемъ комфорта съ роскошью оставались втунѣ; хвалить вкусные обѣды графа С.; отъ разсказа о послѣднемъ спектаклѣ бросаться къ разсужденіямъ о магнетизмѣ и электричествѣ, превозносить дивный голосокъ княгини Л., описывать всю прелесть, всю чудную гармонію дуэта, пѣтаго ею съ Рубини, — и все это не смотря на то, что Я — и никогда не приглашали Гуляева на свои музыкальные вечера, что онъ никогда не обѣдалъ въ знатномъ кругу и лишь изрѣдка принимали его по утрамъ, и то изъ жалости, между-тѣмъ, какъ всего чаще его не пускали далѣе прихожей, при чемъ онъ обыкновенно вынималъ карточки, на которыхъ виднѣлись скромно, но золотыми вычурами выпечатанныя слова: «Michel Gouliajeff», и загибалъ ихъ безпощадно въ-слѣдствіе лаконическихъ отвѣтовъ горделивыхъ швейцаровъ: «дома нѣтъ, почиваютъ, извиняются, нездоровы» и т. п. И визиты эти, увы! оставались безъ послѣдствій и отплаты; а прійдетъ, бывало, къ Риттеру Гуляевъ, его такъ и снѣдаетъ досада, какъ увидитъ кучу визитныхъ карточекъ на особомъ столикѣ. И онъ безжалостно кусаетъ ногти, когда на нѣсколькихъ свѣжихъ карточкахъ прочтетъ громкія имена князя Л., графа В., нѣсколькихъ министровъ, дипломатовъ, каммергера III., дѣйствительнаго статскаго совѣтника Февралева… Безсмысленно посмотритъ Гуляевъ на разнородные шрифты билетиковъ и потянетъ Риттера къ допросу.

— Что, братецъ, сами у тебя были графъ Василій Дмитріевичъ и Д*** повѣренный?

— Да, отвѣчаетъ разсѣянно Риттеръ.

— А посолъ? а князь Л.?

— Помилуй, о чемъ тутъ спрашивать, вѣтренинкъ? Развѣ я сановникъ какой? Довольно чести, что прислали… возражаетъ графъ уже съ нетерпѣніемъ.

— А князь Владиміръ Петровичъ лично былъ у тебя?

— Не знаю, право; кажется, самъ заѣзжалъ. Спроси у моего человѣка, если ужь это такъ тебя интересуетъ, скажетъ наконецъ съ досадою Риттеръ и, отвернувшись, займется другимъ чѣмъ-нибудь, только ужь не-докучливымъ пріятелемъ; тотъ, замѣтивъ, что надоѣлъ до крайности, берется за шляпу, но на другой день снова завернетъ къ графу отъ не чего-дѣлать.

Такъ случилось и въ то утро, которое я принялся-было описывать. Небывалая зима рѣшительно превращалась тогда въ весну. Мартъ былъ на дворѣ. Концерты, рауты, озаренные па-минуту блескомъ осуществленной мечты — среднерогатскаго пикника, уже всѣмъ жестоко надоѣли. Въ эту-то пору общей скуки и пресыщенія, Гуляевъ, котораго изобрѣтательность давно уже изощрялась надъ новой выдумкой, явился снова къ графу Риттеру съ чудною находкой, съ совершенно-необыкновенной и небанальной partie de plaisir. Онъ замыслилъ затащить друга на Петербургскую-Сторону къ искусной ворожеѣ, предреченія которой непремѣнно должны были озадачить его мнительность на нѣсколько дней.

— Поѣдемъ, братецъ, поѣдемъ къ Палагеѣ Терентьевнѣ: она мастерица гадать, говорилъ Гуляевъ полусонному пріятелю: — она тебѣ опишетъ все твое прошедшее, повторитъ всѣ твои вчерашнія остроты…

— Особенно если ты съ нею за-одно, возразилъ графъ, зѣвая.

— Полно вздорить, отвѣчалъ Гуляевъ, закуривая регалію. — Ахъ, мой милый, что у тебя за сигары! Курить ихъ — лакомство, наслажденіе!.. Ну, да одѣвайся же и поѣдемъ.

Это увѣщаніе кончилось тѣмъ, чѣмъ обыкновенно заключались увѣщанія Гуляева. Риттеръ разсудилъ весьма-основательно, что ѣхать ему въ департаментъ поздно, и что отсутствію его будутъ радёхоньки двѣ-три черныя души; что лучше покориться неизбѣжному року, и позвалъ Фейерштейна, своего каммердинера, изъ Нѣмцевъ.

Деревянные домики, сѣренькіе, жолтые и зеленые; хаты, обшитыя досками и необтесанныя, мелькали предъ глазами нашихъ путниковъ. Сторожевые псы преслѣдовали ихъ своимъ докучливымъ лаемъ; полунагіе мальчишки, спускавшіе кораблики въ весеннихъ лужахъ, боязливо отступали, испуганные ржаніемъ вороныхъ коней и повелительнымъ крикомъ: «пади! пади!»

Коляска остановилась у скромнаго домика съ палисадникомъ, ставнями самаго сомнительнаго цвѣта, на которомъ оставались кой-гдѣ слѣды прежней лилейной бѣлизны; мезониномъ, похожимъ но положенію на пизанскую башню, и воротами, которыя скрипѣли и визжали, носимыя вѣтромъ то вправо, то влѣво, и съ незапамятнаго времени лишенныя точки опоры.

— Ты здѣшній? отрывисто спросилъ Гуляевъ одного изъ мальчишекъ, который выскочилъ изъ лужи, чтобъ попытаться влѣзть на запятки щегольской коляски, и отложилъ осуществленіе своего замысла при видѣ озабоченныхъ лицъ нашихъ франтовъ; онъ устремилъ на нихъ большіе безмысленные глаза.

— Здѣшній-съ; чего же вамъ надо? возразилъ мальчикъ.

— Такъ ведя же насъ скорѣе къ Палагеѣ Терентьевнѣ.

Мальчикъ самымъ дѣломъ изъявилъ согласіе; калитка отворилась со скрипомъ; графь Риттеръ послѣдовалъ за вожатымъ, а Гуляевъ, всегда безпечный и неосторожный, хотѣлъ-было пройдти калитку, напѣвая въ-полголоса «Quand on est petit, on n’est pas grand… гм! гм!..» Такъ нѣтъ: недовольно наклонился, неловкимъ движеніемъ сшибъ шляпу, и пустилась она летать изъ лужи въ лужу но волѣ разъяреннаго вѣтра. Толпа ребятишекъ бросилась вслѣдъ за шляпой. Жалокъ былъ Гуляевъ въ эту минуту. Его терзали нетерпѣніе и любопытство. Онъ уже воображалъ себѣ, что Палагея Терентьевна начала гадать графу. Болѣе четверти часа прошло, пока, догнавъ шляпу, ребятишки обчистили ее и пока просьбы ихъ о пожалованіи на чай за находку сбѣжавшей шапки не были удовлетворены одна за другой. Каждый изъ нихъ отъискалъ ее первый, каждый изъявилъ притязаніе на награду, и пока Петька доказывалъ неотъемлемыя и неоспоримыя права свои на премію, та же шляпа была яблокомъ раздора для Фильки и Прошки, которые боролись до упаду, стараясь втоптать другъ друга въ грязь… Трудно было Гуляеву сладить со всѣми и примирить всѣ самолюбія. Наконецъ, выгрузивъ цѣлый запасъ гривенниковъ, онъ вздохнулъ свободно, и, на этотъ разъ, очень осторожно нагнувшись, вошелъ въ калитку. Пройдя душныя сѣни, которыхъ атмосфера была не что иное, какъ tutti frutti запаховъ капусты, снятковъ, грибовъ и копченой рыбы, Гуляевъ снова нагнулся, когда мальчикъ растворилъ предъ нимъ дверь. Но, увы! здѣсь встрѣтила юношу пожилая женщина въ пестромъ платкѣ, повязанномъ на голову, и на вопросъ его о Палагеѣ Терентьевнѣ, отвѣчала, что она уже гадаетъ его пріятелю, что входить теперь не годится и что ему надо будетъ выждать здѣсь конца гаданія. Это была настоящая пытка для Гуляева. Принужденный сидѣть въ закопченой свѣтёлкѣ, гдѣ запахъ лампаднаго масла преобладалъ двумя третями надъ остальною третью чистаго воздуха, гдѣ взору Гуляева, любившему встрѣчать бархатъ, парчи, штофныя обои, гамбсову мебель, модныя лица, картины Верне и произведенія Кановы, представлялись единственною отрадою лубочные портреты Блюхера, султана Селима и графа Хвостова, да бракованная посуда въ шкапѣ за стекломъ, пестрые печные изразцы, кровать съ бѣльемъ сомнительнаго цвѣта и грязная улица за тусклыми двойными окнами, заставленными бумажными алоемъ, бархатцами и резедой.

Между-тѣмъ, въ сосѣдней комнатѣ, въ которой было больше претензій на роскошь, чѣмъ въ первой, на волосяномъ диванѣ, за столомъ, покрытомъ цвѣтною ярославскою скатертью, съ колодой въ рукѣ, сидѣла сухощавая, высокая старуха съ безжизненнымъ, потухшимъ взоромъ и безцвѣтнымъ лицомъ. Подлѣ нея сидѣлъ въ креслахъ графъ Риттеръ и слѣдилъ испытующимъ взоромъ за движеніями новаго дельфійскаго оракула. Мебель краснаго дерева съ чехлами, симметрически разставленная вдоль стѣнъ; на коммодѣ, покрытомъ клеенкой, гипсовыя вазы съ поддѣльными персиками и виноградомъ; подъ стекляннымъ колпакомъ восковой амуръ, когда-то купленный на вербахъ; на стѣнахъ усердныя приношенія сосѣда-маляра: портреты съ яблоковъ, арбузовъ, селедокъ и ветчины, а на окнахъ опять горшки съ бумажными цвѣтами. Тихо было въ горницѣ: тишину нарушали лишь завыванія вѣтра, да дребезжали ветхія рамы и скрипѣли ворота. Палагея Терентьевна, молча поглядѣвъ на Риттера, наконецъ начала свои прорицанія:

— О, сударь мой, да вы птичка высокаго полета… Что пожаловали ко мнѣ, вдовѣ безъименной? Что прикидываетесь спокойнымъ?.. Меня не обманете: къ вамъ порой кручина и горе приходятъ, гости незваные… вотъ мы и призадумаетесь, пригорюнитесь. Знаю, вамъ хочется многаго, да и невозможнаго. Вы порядкомъ-таки настойчивы: чего захотите, тому ужъ и быть неминуемо. Дружитесь вы не легко, не всѣмъ вѣрите; а ужь если полюбите, такъ вы надежный другъ: положиться можно на вашу пріязнь. Хочется вамъ полезнымъ быть и службу сослужить царю, да принимаетесь иногда за дѣло круто. Вы не то, чтобъ много о себѣ думали, Но и не безъ спѣси. Вамъ хочется много значить, большими интересами ворочать и политичными великатностями заправлять. Ждите, терпите, надѣйтесь. Одна марьяжная дама по васъ сохнетъ, да вы и не замѣчаете, — пускай сохнетъ, а брюнетка, что и теперь у васъ въ головѣ сидитъ, — она и васъ проведетъ, какъ и всѣхъ… Что проку вамъ въ этомъ волокитствѣ! А вотъ, развѣ походите за блондинкой, вотъ что двѣ родныя сестры въ бѣломъ домѣ живутъ; изъ этого можетъ выйдти толкъ — марьяжъ: стоитъ захотѣть. Встрѣчаетесь вы съ ними часто, за случаемъ сойдтись дѣло не станетъ, да еще русый король поможетъ. Вѣдь вы большое знакомство ведете, и все по гостямъ, въ знатномъ кругу; а домой пріѣдете, сейчасъ за книжку, да и впрокъ вамъ пошла грамота: въ васъ много хорошаго, что еще и наружу не выходило…

Палагея Терентьевна не успѣла кончить послѣднюю фразу, какъ дверь сосѣдней комнаты шумно растворилась и влетѣлъ Гуляевъ, которому испытаніе сидѣть наединѣ пришлось не по силамъ. Палагея Терентьевна, завидѣвъ его, перемѣшала карты, которыя ужь начала-было раскладывать, и послѣ формальнаго выговора отъ графа Риттера за ребяческое нетерпѣніе, и послѣ настойчивыхъ убѣжденій Гуляева, продолжать при немъ гаданье, ворожея снова разложила карты и сказала:

— Вы, сударь, не въ нашемъ краю родились: долго не знали снѣга и морозовъ, и я бы посмѣла назвать васъ бусурманомъ, еслибъ у васъ душа не была русская и сердце теплое, православное. Рано вы осиротѣли; но бубновый король сталъ печься объ васъ и заправлять вашимъ интересомъ. Посидѣли вы въ клѣткѣ, а тамъ пустились по бѣлу-свѣту: теперь знакомство у васъ крупное и затѣи большой руки… Много молодёжи бываетъ у васъ: вы любите ихъ принять и угостить, а надежныхъ друзей между ними нѣтъ, развѣ одинъ, съ которымъ вы всего чаще бываете, о которомъ тоскуете и безпокоетесь, когда въ сутки не удалось свидѣться… Служба вамъ пойдетъ въ прокъ: у васъ на груди будутъ золотыя бляхи; крестовъ вамъ навѣшаютъ, сударь, кучу: будете политикантомъ, да-съ! подхватила старуха, и, обратившись къ Гуляеву, спросила: — а вамъ погадать?