Жизнь, как она есть (Брант) — ДО

Жизнь, какъ она есть.

Повѣсть въ 3-хъ, частяхъ.

Томъ I.

Часть I.

Часть II.

(Гл. I—XVI).

Поставщикъ Высочайшаго Двора T-во Скоропеч. А. А. Левенсонъ. Москва, Петровка, № 22.

1898.

ОТЪ АВТОРА.

Безъ всякихъ литературныхъ знакомствъ и связей, совершенно неизвѣстный читающей публикѣ и сразу выступая передъ ней съ сочиненіемъ столь значительнаго объема, авторъ находитъ себя вынужденнымъ обратиться къ ней съ нѣсколькими словами въ разъясненіе того, что заставило его потребовать ея такого усиленнаго къ нему вниманія.

Обширное сочиненіе это, плодъ долгой, 18-лѣтней работы, имѣетъ задачей рѣшеніе все тѣхъ же «проклятыхъ» вопросовъ жизни, ея смысла, цѣли и назначенія, вопросовъ, болѣе уже полувѣка занимающихъ нашу литературу и которыми въ послѣднее время столько и съ такою славой занимался гр. Толстой. Смѣлость автора и послѣ даже гр. Толстого выступить передъ публикой съ отвѣтомъ на тѣ же самые вопросы покажется, безъ сомнѣнія, еще большей отъ того, что окончательный отвѣтъ этотъ, послѣднюю правду земной нашей жизни, авторъ указываетъ трмъ же, въ чемъ указываетъ ее и гр. Толстой — въ трудѣ, въ жизни труда для всѣхъ и каждаго.

Повидимому, словъ этихъ болѣе уже достаточно, чтобы сразу же совершенно безполезной и ненужной послѣ сочиненій гр. Толстого выставить въ глазахъ каждаго предлагаемую повѣсть: то же подумалъ и авторъ, когда, среди работы своей, ознакомился онъ съ величайшими изъ сочиненій гр. Толстого — Исповѣдь и Въ чемъ моя вѣра. Тѣ выводы, къ которымъ пришелъ авторъ предлагаемой повѣсти и которые именно и хотѣлъ въ ней изложить — въ его глазахъ они являлись ему до того простыми и ясными, до того неизбѣжными, что просто невозможнымъ казалось ему не придти къ нимъ, разъ уже ступивъ на эту дорогу, и въ жизни труда для всѣхъ и каждаго не указать тѣхъ основъ не личной только, но міровой жизни любви, труда и свободы, къ которымъ съ начала своей исторіи безсознательно стремится человѣчество, той жизни, которая — не касаясь вопроса о нравственномъ ея достоинствѣ — есть жизнь самая разумная и содержательная, самая свободная и радостная, самая счастливая, веселая и полная блеска и всяческихъ наслажденій, какою видѣлъ ее авторъ предлагаемой повѣсти. Когда онъ прочелъ оба вышеупомянутыхъ сочиненія гр. Толстого, ему стало грустно за много лѣтъ даромъ пропавшей своей работы, но невольно порадовался онъ за дорогіе ему взгляды, которые, думалъ онъ, высказанные гр. Толстымъ, войдутъ въ жизнь съ большей властью и силой, чѣмъ подъ его безвѣстнымъ именемъ. Но послѣдствія не оправдали этихъ ожиданій: отвлеченный иными вопросами, гр. Толстой не досказалъ всего того, что авторъ предлагаемой повѣсти считалъ нужнымъ и важнымъ сказать — и вотъ почему беретъ на себя авторъ смѣлость и послѣ даже гр. Толстого все-таки издать свою повѣсть.

Она не есть ни повтореніе гр. Толстого, ни подражаніе ему, ибо задумана она задолго еще до изданія послѣднихъ его сочиненій — въ 1878 г. Молодость автора много мѣшала успѣшности его работы въ то время — основные взгляды и тогда уже были ему ясны, но послѣдовательно изложить ихъ, сдѣлать ихъ убѣдительными и ясными и опровергнуть всѣ возможныя противъ нихъ возраженія — съ этимъ трудно сладить въ годы первой молодости. Тѣмъ не менѣе вся предлагаемая эта повѣсть была уже написана вчернѣ, а 1-я ея часть даже отдѣлана и списана начисто, когда, весной 1885 года, будучи въ Парижѣ, случайно изъ одной статьи Figaro узналъ авторъ о новыхъ сочиненіяхъ гр. Толстого — и пріобрѣлъ ихъ. Такимъ образомъ, задуманная и написанная до знакомства съ этими сочиненіями, эта повѣсть — еще повторяетъ авторъ — во всякомъ случаѣ не можетъ быть ни подражаніемъ имъ, ни ихъ повтореніемъ.

Призывая людей къ жизни труда, въ этой жизни авторъ указываетъ имъ жизнь, наиболѣе изо всѣхъ широкую и свободную, наиболѣе счастливую и содержательную и наиболѣе радостную, съ полнымъ просторомъ для духа и личности, наиболѣе наконецъ плодотворную какъ для личнаго довольства и счастья каждаго отдѣльнаго человѣка, такъ и для счастья всеобщаго и для всей умственной жизни всѣхъ, объединенныхъ жизнью труда, счастливыхъ и свободныхъ людей. Авторъ не зоветъ людей ни на какое самоотреченіе или подвигъ: личное счастье и личная, полная счастья и радостей жизнь прежде всего — таковъ единственный лозунгъ героя этой повѣсти съ начала сознательной его жизни, одинаково, и въ «пору юности мятежной», и въ зрѣлые годы, въ минуту послѣдняго страшнаго рѣшенія. Указываемая авторомъ жизнь не требуетъ ни исключительныхъ нравственныхъ силъ, ни тяжелаго самопожертвованія: жизнь, которая удовлетворила-бы и наиболѣе изъ насъ требовательнаго и былабы въ то-же время по силамъ и слабѣйшему даже изъ насъ, которая, по мѣрѣ силъ его, дала-бы каждому познать отраду творчества — вотъ задача, которую авторъ задумалъ рѣшить въ своей повѣсти. Нравственной стороны жизни, того, что хорошо или дурно, онъ совершенно не касается въ этой книгѣ, глубоко убѣжденный, что сами собою тотчасъ-же и легко рѣшатся всѣ эти вопросы, разъ только полна счастья, хороша и радостна станетъ жизнь каждаго безъ исключенія человѣка, ибо «такъ создалъ Господь въ Благости Своей, что добро пріятно человѣку и даетъ ему радостьи счастье», а жизнь хорошая и полная не станетъ уже сама толкать людей на зло и дурное, И такая жизнь не мечта, она осуществима, и не для отдѣльныхъ только наиболѣе сильныхъ изъ людей, она осуществима, какъ міровая жизнь всего человѣчества, какъ плодъ иной цивилизаціи, имѣющей смѣнить ту, настоящую, которую мы знаемъ и любимъ и которой теперь живемъ. Вотъ главное изъ того, что хотѣлъ авторъ сказать въ своей повѣсти, что, кажется ему, и сказалъ, но, понятно, не ему судить, дѣйствительно-ли совладать онъ съ этой задачей.

Обширностью этой задачи отчасти объясняются и размѣры его книги, тѣмъ болѣе, что, первоначально задуманная въ видѣ не отвлеченнаго разсужденія, а повѣсти — ходъ этихъ разсужденій безпрестанно прерываютъ и затягиваютъ въ ней иллюстрирующія ихъ событія и встрѣчи повседневной жизни героя. Тутъ разсказана вся жизнь этого героя — веселымъ 17-лѣтнимъ юношей появляется онъ въ первыхъ главахъ повѣсти, а послѣдняя страница на вершинѣ его счастья оставляетъ зрѣлаго, сорокалѣтняго почти мужа. Двадцать лѣтъ умѣстились въ этой книгѣ: въ сочельникъ 1865 года разыгрывается первая сцена повѣсти, и лѣтомъ 1886 года происходятъ заключительныя ея событія. Все это неизбѣжно требуетъ и размѣровъ, превышающихъ обыкновенные размѣры повѣсти или романа. Но тѣмъ не менѣе авторъ и самъ существеннѣйшимъ недостаткомъ своей повѣсти считаетъ эту излишнюю ея растянутость, недостаткомъ, избѣжать котораго онъ не съумѣлъ, несмотря и на всѣ свои старанія и усиленную многолѣтнюю работу. Прося въ этой растянутости извиненія у читателей, онъ все-таки беретъ на себя смѣлость сказать, что онъ добросовѣстно сдѣлалъ все, что могъ сдѣлать въ предѣлахъ отпущенныхъ ему силъ.

Отчасти, можетъ быть, и размѣры эти повліяли на то, что предлагаемая повѣсть эта впервые появляется не въ журналѣ, а такимъ уже забытымъ въ Россіи способомъ — отдѣльнымъ изданіемъ. Но съ другой стороны, при всѣхъ неудобствахъ такого опубликованія новой повѣсти неизвѣстнымъ авторомъ, лишь при отдѣльномъ ея изданіи могъ авторъ пользоваться необходимой ему при обширности его темы полной свободой изложенія и независимостью отъ всякихъ партійныхъ взглядовъ, редакторскихъ усмотрѣній и журнальныхъ программъ.

Многія, чисто личныя причины побуждаютъ автора не подписывать своего имени подъ этой книгой. Къ тому-же никакая подпись ничего вѣдь не измѣнитъ ни въ какихъ свойствахъ сочиненія, а неизвѣстная публикѣ фамилія все равно скажетъ ей не болѣе, чѣмъ и простое слово —

Авторъ.

Лохмотьевъ Алексѣй чудесно говоритъ, Что радикальныя потребны тутъ лѣкарства: Желудокъ больше не варитъ… А. Грибоѣдовъ.

Часть I.

Спящій въ гробѣ мирно спи. Жизнью пользуйся живущій!… Жуковскій.

I.

Хорошо среди горъ Швейцарскихъ, высокихъ, величавыхъ, недоступныхъ. Вѣчнымъ снѣгомъ покрыты ихъ вершины, ели и веселые, усѣянные цвѣтами луга украшаютъ ихъ скаты, чудныя, съ голубой, прозрачной и чистой водой озера омываютъ ихъ подошвы — и вездѣ, куда ни пойдете, всюду передъ вами эти горы, всегда одинаково прекрасныя и грозныя. Невозможно вдоволь налюбоваться роскошными видами, которые одинъ за другимъ открываются передъ вами съ удивительнымъ разнообразіемъ. Мягкій, бархатный скатъ горы превращается въ гордо вздымающіяся, гигантскія сѣрыя скалы, разубранныя гирляндами плюща и мрачной зеленью елей. Вдругъ вырывается изъ-подъ вѣковой ихъ тѣни шумный потокъ, и, падая съ вершины крутой скалы, мелкой серебряной пылью долетаетъ онъ до земли, орошая густо-населенную мирную долину, воздѣланную словно красивый садъ. Долину смѣняетъ озеро, сладко-дремлющее среди обступившихъ его горъ; города и деревни тѣснятся на его зеленыхъ берегахъ, въ его тихихъ волнахъ отражается живописный замокъ — суровый свидѣтель былыхъ вѣковъ и былой жизни — и невольно, глядя вокругъ, на горы, на снѣговыя вершины, виднѣющіяся гдѣ-то вдали, на окружающую дикую природу, невольно завидуете вы жителямъ этихъ угрюмыхъ на видъ, старыхъ и тѣсныхъ каменныхъ домиковъ съ ихъ обросшими мохомъ черепичными крышами.

А вотъ другія горы. Невысоки онѣ, не уходятъ подъ облака, не украшаютъ ихъ ни снѣговыя вершины, ни темныя ели, ни веселыя пажити. Однообразныя и спаленныя солнцемъ, тяжелой, безжизненной массой выдѣляются онѣ на ярко-синемъ небѣ и глядятся въ голубыя съ тысячью отливовъ волны Средиземнаго моря. Не красивъ и не веселъ видъ этихъ скалъ, но за то у подошвы ихъ, на берегу моря, разстилаются сады, тѣ сады, гдѣ впервые встрѣчаетъ пришедшій съ сѣвера путникъ и стройную пальму, и душистый лимонъ. И многое прощаетъ умиленный путникъ сѣрымъ и голымъ скаламъ за первыхъ этихъ вѣстниковъ вѣчнаго тепла, да еще за синее безоблачное небо…

А вотъ Сорренто, уже одно имя котораго такъ волнуетъ наши сѣверныя сердца. На верху отвѣсной скалы, надъ моремъ, среди темной зелени апельсиновъ, у подножья живописныхъ, украшенныхъ пиннами скалистыхъ горъ пріютился этотъ городокъ. Съ одной его стороны красиво и рѣзко отчеканиваются на морской синевѣ причудливыя очертанія прелестнаго Капри, съ другой виднѣется изъ-за прибрежныхъ горъ пустынная громада дымящагося Везувія, а прямо впереди, по ту сторону тихаго, словно ласкающаго зеленые свои берега, голубаго залива стоитъ Неаполь, такой грязный и скверный вблизи, и такой волшебно-прекрасный издали — и потоками нестерпимаго свѣта щедро обливаетъ южное солнце всю эту полную блеска и красокъ картину…

И еще волшебнѣе, еще прекраснѣе Сицилія, эта страна, превосходящая по чудной красотѣ своихъ видовъ все, что можно себѣ представить. По неудобной каменистой тропинкѣ идете вы вверхъ; вы ничего не видите: выступъ скалы скрываетъ отъ васъ лучшую часть картины, да вамъ и не до нея, вамъ въ пору лишь идти, на припекѣ, по камнямъ, въ кручу… Но вотъ вы на верху, вы въ крошечной, тихой Таорминѣ, среди тысячелѣтнихъ развалинъ былого театра. И тутъ вдругъ видите вы картину: внизу, подъ ногами, сверкаетъ и тихо волнуется безпредѣльное синее море, а берегъ, прелестный, извилистый, сплошь покрытый зеленью апельсиновъ, украшенный громоздящимися одна надъ другою высокими горами — онъ открытъ передъ вами на многіе десятки верстъ и вдали заканчивается гигантской пирамидой Этны, медленно, медленно поднимающейся къ верху и тамъ увѣнчанной бѣлой снѣговой своею шапкой. Свѣжимъ, тѣнистымъ и веселымъ кажется зеленый этотъ берегъ со ступеней стараго театра, такими же выглядываютъ и сопровождающія его лѣсистыя горы, непрерывной цѣпью идущія до самой Этны. И какъ нарочно, для контраста съ этой зеленью и свѣжестью, лишь отдѣленныя неширокимъ проливомъ, тутъ же рядомъ дерзко врѣзываются въ море пустынныя фіолетовыя скалы Калабріи, да и сама Таормина грѣется у подножья совершенно обнаженной скалы, съ рѣдкой лишь зеленью по разсѣлинамъ и съ живописными развалинами на самомъ верху.

Едва ли, впрочемъ, не лучше всѣхъ громкихъ этихъ чудесъ величавые, но тихіе и мирные виды Южной Германіи. Горы не громоздятся здѣсь одна надъ другой, не сливаются съ облаками снѣговыми верхушками, не поражаютъ видомъ дикихъ, неприступныхъ скалъ, но, тѣмъ не менѣе, полны красоты и особой какой-то прелести эти горы, покрытыя роскошной зеленью лѣсовъ. То, изуродованныя виноградниками, проходятъ онѣ мимо селъ и городовъ, то радуютъ глазъ безъискусственной прелестью нетронутой природы; то сходятся, тѣснясь на красивыхъ берегахъ рѣки, то разступаются, давая мѣсто веселой долинѣ и на каждомъ шагу, при каждомъ поворотѣ, постоянно все создавая новые и новые, широкіе и свѣтлые, и всегда одинаково трогающіе душу виды. То здѣсь, то тамъ, гдѣ-нибудь на уступѣ лѣсистаго холма, надъ рѣкой или надъ обрывомъ, украшая пріютившія ихъ горы, возвышаются развалины грозныхъ нѣкогда замковъ, развалины, еще болѣе живописныя въ своемъ теперешнемъ запустѣніи. Сколько воспоминаній навѣваютъ обвитыя плющемъ, поросшія мохомъ, полуобвалившіяся эти стѣны! Какой просторъ, какую дивную картину увидите вы изъ окна случайно уцѣлѣвшей какой-нибудь башни! Внизу, у подножья холма, на которомъ стоитъ она, безпорядочной кучкой тѣснятся надъ рѣкой городскія черепичныя крыши и острыя башни церквей. Крутыя, скалистыя, зеленыя горы возвышаются по ту сторону рѣки, и тамъ, среди лѣса, сливаясь со скалой, имъ служащею основой, виднѣются вдали развалины другого замка, нѣкогда соперничавшаго, можетъ-быть, съ первымъ и раздѣлявшаго съ нимъ господство надъ обширной этой долиной, которая разстилается внизу, съ обѣихъ сторонъ окаймленная горами. Щедрою рукой разбросаны по ней города и селенья, и весело выглядываютъ они красными своими крышами изъ окружающей ихъ зелени плодовыхъ деревьевъ. Словно узоръ на огромномъ коврѣ, то и дѣло смѣняясь, всю покрываютъ ее поля, сады и виноградники; серебристой лентой извивается среди нихъ рѣчка, теряясь гдѣ-то вдали, и горы, все такія-же невысокія, зеленыя, веселыя горы, въ которыхъ нѣтъ ни подавляющаго величія грандіозныхъ Альпъ, ни монотонной пустынности Итальянскихъ горъ, на самомъ горизонтѣ кончаютъ картину.

Но совсѣмъ иное дѣло наши родные виды, такіе необъятно-просторные, такіе открытые, ласкающіе, веселые, отнюдь не требующіе для своего описанія той восторженной рѣчи, безъ которой бѣдны и блѣдны покажутся Швейцарскія скалы и Итальянскіе пески. Нѣтъ у насъ на Руси тѣхъ картинныхъ диковинъ, которыя въ такомъ щедромъ изобиліи разсыпаны по другимъ странамъ. Ни худосочныхъ пальмъ, ни античныхъ развалинъ, ни снѣговыхъ вершинъ, ни бездонныхъ пропастей — ничего этого нѣтъ у насъ, но сколько за то манящей прелести, сколько задушевности въ нашихъ пашняхъ, свободно раскинувшихся на десятки верстъ, въ просторныхъ нашихъ селахъ, соломенныя крыши которыхъ такъ весело выглядываютъ изъ-за липъ и березъ, въ высокихъ главахъ нашихъ церквей, въ нашихъ обширныхъ лугахъ, въ безчисленныхъ лѣсахъ и рощахъ средней Россіи. Порой оврагъ съ рѣчкой посрединѣ и съ прихотливо-разбросаннымъ по зеленымъ его скатамъ селомъ является для разнообразія среди безконечныхъ равнинъ, порой блеснетъ величавая рѣка, спокойная, широкая и свѣтлая… На холмистомъ ея берегу, весь утонувшій въ зелени, стоитъ живописный городъ, и красиво надъ нимъ возвышаются главы и кресты его многочисленныхъ храмовъ. А вотъ барская усадьба, веселенькая, съ зеленой крышей, окруженная тѣнистымъ садомъ и необъятными полями. И все вокругъ такъ и манитъ васъ гулять, пользоваться и наслаждаться этимъ окружающимъ просторомъ: и свѣжая, душистая рощица, и покрытый ровнымъ дерномъ, пологій и чистый скатъ оврага, и широкая, обсаженная березами столбовая дорога, и пестрый лугъ, наконецъ, и самое село наше, родное, милое село, съ широкой зеленой улицей, такъ не похожей на узкія, скверно-мощеныя, съ грязью и кучами навоза, тѣсныя и темныя Corso Vittorio-Emmanuelle и piazza Cavour прославленныхъ итальянскихъ деревень, гдѣ грязные многоэтажные дома положительно лишаютъ жителей всякой возможности наслаждаться и высшею даже тамошней роскошью — вѣчно-синимъ (до перваго дождя) небомъ. Нѣтъ, не таковы наши села, не заслоняютъ они неба, полный просторъ даютъ они своимъ обитателямъ, на волѣ, на солнцѣ, на зеленой травѣ играютъ наши ребятишки. Да и за селомъ есть куда имъ пойти, нигдѣ не стѣсненъ Божій просторъ угрюмой каменной стѣной виноградника, нигдѣ скверная мостовая не мѣшаетъ рости травѣ и полевымъ цвѣтамъ. Правда, нѣтъ у насъ подъ глазами чудовищной какой-нибудь горы, уходящей за облака или вѣчно грозящей похоронить васъ подъ пепломъ и лавой, но даль, которая разстилается передъ вами, свѣжая, зеленая, необъятная и ничѣмъ нестѣсненная, лѣса, поля, рѣки, луга — развѣ все это ничего ужъ не стоитъ?

Вотъ, напримѣръ, село Веденяпино. Красиво раскинулось оно по отлогимъ скатамъ оврага, на днѣ котораго прихотливо извиваясь, тихо протекаетъ неширокая Уйжа. На самомъ высокомъ мѣстѣ праваго ея берега, окруженный роскошнымъ, чуть не къ самой водѣ по полугорью сбѣгающимъ старымъ садомъ, стоитъ двухъ-этажный деревянный домъ. Сбоку отъ него, за садомъ и коноплянниками, расположилось село, разбросанныя избы котораго тоже спускаются къ рѣкѣ, подходятъ къ берегу, снова начинаются на противоположномъ берегу и снова идутъ здѣсь въ гору. Тутъ, нѣсколько въ сторонѣ отъ села, на обширной зеленой площади, прямо надъ рѣкой, возвышается окруженная березами стройная бѣлая церковь, и особенно какъ-то весело выглядываютъ здѣсь эти березы, на крутомъ обрывѣ берега, среди пустой, покрытой ровнымъ дерномъ площади, гдѣ, кромѣ нихъ, свободно на широкомъ ея просторѣ, раскидывая огромныя свои сучья и достойно соперничая съ цѣлымъ десяткомъ березъ, одиноко стоитъ невдалекѣ отъ нихъ могучій старецъ, живописный вязъ-гигантъ.

Однимъ своимъ концомъ площадь эта сливается съ сельскимъ выгономъ, который начинается тутъ же, за усадьбами причта и послѣдними избами села. Просторный и чистый, изрѣзанный оврагами и украшенный нѣсколькими десятками изрѣдка еще уцѣлѣвшихъ по немъ старыхъ дубовъ, онъ далеко идетъ по гористому берегу Уйжи, другой стороной гранича съ крестьянскими полями, и тамъ, вдали, среди этихъ полей, еле виднѣются за нимъ крыши другой деревни, возлѣ которой начинается небольшая роща, привѣтливо зеленѣющая надъ самой Уйжей.

По ту сторону Уйжи, противъ усадьбы, сейчасъ же за небольшой луговиной, поднимается вверхъ крутой, покрытый мелкимъ дерномъ, скатъ. Въ одномъ мѣстѣ — прямо передъ домомъ — разсѣкаетъ его густо-заросшій кустами и деревьями неглубокій оврагъ, и много украшаетъ и оживляетъ картину тѣнистая эта рощица, одинокая среди безконечныхъ окрестныхъ полей. Тутъ же на верху, сейчасъ у края горы, и начинаются эти поля, и доколѣ глазъ охватитъ — все тянутся они, волнистыя и пестрыя, пропадая изъ виду въ необъятной дали. Красиво густой зеленью веселыхъ своихъ березъ выдѣляется среди нихъ безконечная аллея большой дороги, тоже теряющаяся въ той же дали, гдѣ синѣется на горизонтѣ лѣсъ, подъ которымъ пріютилось большое село съ церковью и нѣсколькими уродами-вѣтрянками на первомъ планѣ. А въ сторонѣ, извиваясь, блеститъ Уйжа, выходитъ изъ стѣснившихъ ее холмовъ, на которыхъ стоитъ Веденяпино, свободно разливается по лугамъ и вдругъ, круто поворачивая, скрывается за холмами, снова подошедшими въ этомъ мѣстѣ къ рѣкѣ. Огромное село съ красивой церковью и каменнымъ барскимъ домомъ стоитъ у этого поворота, полускрытое большой рощей — и словно для контраста съ веселымъ видомъ этого села, немного въ сторонѣ отъ него, среди полей, ничѣмъ не прикрашенная, безъ клочка зелени, на волю вѣтрамъ и зною, расположилась бѣдная, глухая, забытая деревушка, и опять за ней тѣ-же безпредѣльныя, уходящія въ даль поля. Въ этой дали находится еще одно, еле уже видное село, а за нимъ, уже совсѣмъ въ туманѣ, сверкаетъ широкая рѣка и виднѣются блестящіе кресты городскихъ церквей.

Въ центрѣ этой картины, на высокомъ берегу Уйжи, стоитъ Веденяпинская барская усадьба. На полномъ виду красуется надъ рѣкой большой двухъ-этажный деревянный домъ, сѣрый, съ зеленой крышей, очень обыкновенный, похожій на тысячи помѣщичьихъ домовъ, разсѣянныхъ по святой Руси, и только размѣры его да окружающія многочисленныя, хозяйственно-построенныя службы указываютъ, что владѣлецъ усадьбы — человѣкъ со средствами и человѣкъ, любящій пожить просторно, покойно и удобно, въ свое удовольствіе. Среди огромнаго двора разбитъ круглый цвѣтникъ, сплошь усаженный резедой, левкоями и другими такими-же душистыми цвѣтами, ароматъ которыхъ наполняетъ широкій балконъ, до верха прикрытый обвитой ипомеей рѣшеткой и доставляющій обитателямъ дома прохладный и душистый пріютъ въ жаркій полдень. Усыпанная пескомъ дорога огибаетъ цвѣтникъ и подходитъ къ крыльцу. Съ одной стороны дворъ окружаютъ людскія, погреба и кладовыя, съ другой — конюшни, псарный и птичный дворы, и размѣры всѣхъ этихъ зданій указываютъ, что хозяйство идетъ здѣсь большое и идетъ хорошо. Въ людскихъ, на дворѣ, въ службахъ — цѣлый день всюду кишитъ народъ, словно только-что упраздненное крѣпостное право продолжаетъ еще процвѣтать въ Веденяпинѣ: но теперь это вольно-наемные уже служащіе, а не прежняя дворовая челядь. Погреба и кладовыя полны всевозможныхъ хозяйственныхъ запасовъ, изобиліе и разнообразіе которыхъ поразили-бы всякаго, незнакомаго съ прежнимъ бытомъ русскихъ помѣщиковъ — и всего-то тутъ вдоволь, все припасено пудами и ведрами, другой мѣры здѣсь не знаютъ. На скотномъ дворѣ вниманіе обращено главнымъ образомъ на число головъ, и вовсе нѣтъ никакихъ рѣдкостныхъ заморскихъ породъ; скотъ держится прямо для навоза, но онъ хорошо накормленъ и здоровъ: сейчасъ виденъ зоркій хозяйскій глазъ, слѣдящій за всѣми мелочами. Такимъ-же богатствомъ отличается и птичный дворъ, видимо составляющій не послѣднюю здѣсь отрасль хозяйства. Просторныя конюшни полны лошадей, и лошади все хорошія, крѣпкія. Тутъ нѣтъ многотысячныхъ, изнѣженныхъ и безполезныхъ скакуновъ, но знатокъ сейчасъ-же оцѣнилъ-бы кровныхъ Веденяпинскихъ рысаковъ, нѣкоторыхъ съ весьма даже громкой родословной. И любимая роскошь нашихъ отцовъ — охота — не въ забросѣ въ Веденяпинѣ: значительно сокращенная послѣ освобожденья, она все-таки показываетъ, что хозяинъ — любитель и знатокъ своего дѣла. Веденяпинскія собаки славятся по всей окрестности и славятся недаромъ.

Такое-же впечатлѣніе домовитости и обилія производитъ и самый домъ. Тутъ нѣтъ никакой роскоши, ничего бросающагося въ глаза, но достаточно взглянуть на внушительные его размѣры, чтобы оцѣнить его главное достоинство — просторъ: и точно, его обитатели могутъ не жаться и не стѣсняться въ пріемѣ гостей. За то старые обои, сильно потертый штофъ въ гостинной, простые дубовые хорошей домашней работы стулья въ залѣ, зеркала въ старомодныхъ рамахъ краснаго дерева съ бронзой — все это показываетъ, что внутренняя его обстановка многіе уже годы стоитъ все та-же и въ томъ-же видѣ достанется дѣтямъ, что здѣсь не ухлопывали на нее никакого капитала, заботясь объ одномъ только, что-бы всего было много и вдоволь, что-бы въ комнатахъ было какъ можно теплѣе, что-бы жилось, наконецъ, удобно, просторно, тепло, сытно, привольно… Единственная роскошь въ домѣ, это два огромныхъ кіота съ образами — старые и строгіе, потемнѣвшіе отъ времени лики въ золотыхъ и серебряныхъ, украшенныхъ каменьями ризахъ, все благословеніе благочестивыхъ предковъ.

Дверь изъ гостинной ведетъ на другой балконъ, выходящій въ садъ и на рѣку — и вотъ съ него-то открывается описанная выше картина. Въ цвѣтникѣ передъ нимъ растетъ такое-же множество георгинъ, левкоевъ, резеды, петуньи и прочихъ душистыхъ и яркихъ цвѣтовъ, какъ и въ другомъ цвѣтникѣ, на дворѣ. Тутъ нѣтъ никакихъ хитрыхъ и неудобо-запоминаемыхъ названій, никакихъ дорогихъ затѣй и диковинъ, но пестроты, запаха, блеска — всего этого вдоволь, и цвѣты насажены огромными клумбами. Старые, высокіе кусты розъ и жасмина группами раскиданы кое-гдѣ по трапѣ. Тѣнистыя аллеи изъ акацій и сиреней сбѣгаютъ внизъ, къ рѣкѣ, мѣшаясь съ аллеями изъ липъ, кленовъ и елей. Липы и ели, нетронутой сохранившія всю изысканную прелесть ученой подстрижки прошлаго вѣка — еще лишь ярче оттѣняютъ онѣ красоту природы и широко раскинувшихся вѣтвей остальныхъ свободныхъ деревьевъ. Тѣнью и густыми, столѣтними аллеями занятъ передъ домомъ весь пологій скатъ къ Уйжѣ — и такимъ образомъ деревья не мѣшаютъ виду изъ дома и съ балкона.

Рядомъ съ этимъ садомъ, сейчасъ-же за густой липовой аллеей, начинается плодовый садъ и занимаетъ нѣсколько десятинъ. Яблони, груши и сливы растутъ здѣсь тысячами корней, а всякой ягоды, клубники, вишенъ, малины, смородины, крыжовника — всего этого некуда уже дѣвать, цѣлое село не въ состояніи истребить этого изобилія и половина ягодъ обыкновенно опадаетъ и сгниваетъ на землѣ. Самый низъ сада, у рѣки, занимаютъ огороды, съ излишкомъ снабжающіе овощами все хозяйство. Въ огромныхъ, удобно въ самой горѣ расположенныхъ оранжереяхъ и грунтовыхъ сараяхъ многолѣтнія деревья четвертями даютъ персики и сливы, французскія груши и шпанскія вишни. Ананасницы и парники не уступаютъ оранжереямъ. Цвѣточное отдѣленіе оранжерей не велико и никакихъ рѣдкихъ и новомодныхъ растеній тамъ нѣтъ, но штамбовыя розы, камеліи, ацалеи, рододендроны — они представлены здѣсь въ экземплярахъ, которые скрасили-бы любую выставку по росту и силѣ. Нѣсколько хорошихъ старыхъ пальмъ, нѣсколько старыхъ огромныхъ лимонныхъ и лавровыхъ деревьевъ, нѣсколько великолѣпныхъ кронистыхъ фикусовъ, кактусы, олеандры, фуксіи, гортензіи, геліотропы — вотъ и все содержимое этой оранжереи, какъ видно, не подновлявшейся уже много лѣтъ и богатой однимъ только наслѣдственнымъ добромъ, издавна заведеннымъ. Возлѣ оранжерей, къ которымъ прямо изъ цвѣтника спускается красивая каменная лѣстница, расположены грядки съ артишоками, спаржей, цвѣтной капустой и всякой другой нѣжной овощью, требующей тщательнаго ухода садовника. Печать обилія и силы лежитъ и на садѣ.

Сейчасъ-же за садомъ находится гумно, гдѣ просторные сараи и риги, множество скирдовъ съ прошлогоднимъ еще хлѣбомъ, амбары, вмѣщающіе тысячи четвертей — все показываетъ, что есть чѣмъ поддержать благодать и на дворѣ, и въ домѣ, и въ саду, и что не однѣми только индѣйками да дынями изобилуетъ Веденяпино.

Прочное богатство, богатство не на показъ, не скороспѣлое или случайное, но основательное, свободное, ясное, наслѣдственное и долговѣчное — вотъ что видится въ каждой даже мелочи веденяпинской обстановки.

Видно сейчасъ, что до послѣдней этой мелочи все создавалось здѣсь самимъ хозяиномъ, при личномъ его трудѣ и участіи, и создавалось съ любовью, съ умѣньемъ, что ко всему здѣсь относится онъ какъ къ своему, къ родному, что нерушимая родовая связь соединяетъ его со всѣмъ его окружающимъ и потому все составляетъ здѣсь его законное, по праву ему принадлежащее достояніе. И жизнь его идетъ покойно, привольно, обильно, и живетъ онъ въ свое удовольствіе, и точно — хорошо живетъ.

Пройдетъ еще нѣсколько лѣтъ — и уже прикрашенной идилліей, дѣломъ давно минувшихъ дней покажется только-что нарисованная здѣсь картина. Да, черезъ нѣсколько лѣтъ, по пока все это еще есть, все это знакомо еще всѣмъ знающимъ русскую деревенскую жизнь.

II.

Владѣлецъ села Веденяпина — отставной артиллеріи поручикъ Семенъ Степановичъ Алгасовъ, старикъ лѣтъ 65. Невысокаго роста, плотный, живой, свѣжій, съ блестящими и зоркими карими глазами, съ сѣдыми волосами и сѣдыми-же подстриженными бакенбардами, онъ производитъ впечатлѣніе крѣпости и силы, олицетворенной энергіи и несокрушимаго здоровья. Въ немъ тотчасъ-же виденъ баринъ, домовитый и вліятельный помѣщикъ прежнихъ временъ, привыкшій къ власти и къ почету, полный сознанія наслѣдственнаго достоинства, грозный властелинъ для своихъ крѣпостныхъ, радушный хозяинъ для сосѣдей и снисходительный покровитель для мелкой сошки, для всякихъ мелкопомѣстныхъ, исправниковъ и прочаго второстепеннаго люда.

Когда-то, уже очень давно, еще при жизни отца, служилъ онъ въ военной службѣ и даже участвовалъ въ турецкомъ походѣ Дибича, но все это было такъ уже давно и такъ сгладила покойная деревенская жизнь всѣ слѣды этой службы, что одинъ только чинъ напоминалъ еще Семену Степановичу дѣла его юности и шумную лагерную жизнь. Смерть отца прекратила его подвиги. Онъ вернулся въ Веденяпино и уже не разставался съ роднымъ гнѣздомъ. Привольная помѣщичья жизнь пришлась какъ разъ по немъ: любилъ онъ и покой, и просторъ, и почетъ, и гостей, и охоты, и хорошо покушать, а гдѣ, какъ не въ Веденяиинѣ, могъ онъ найти все это? Хозяинъ изъ него вышелъ прекрасный, и для себя, и для крестьянъ, дѣльный и знающій. Съ крестьянами онъ былъ строгъ, потачки никому не давалъ, но онъ умѣлъ остановиться и не переступить порога, отдѣляющаго строгость отъ жестокости. Изъ тщеславья столько-же, сколько и изъ сознанья собственной пользы старался онъ, что-бы крестьянамъ его жилось хорошо, и дѣйствительно, крестьяне, сильно боявшіеся строгаго барина, у котораго всякая вина была виновата — они жили безбѣдно и въ своемъ баринѣ всегда находили стойкую защиту это всѣхъ постороннихъ притѣсненій: всѣмъ было извѣстно, что Семенъ Степановичъ своего мужика въ обиду ужъ не дастъ, да и самъ не обидитъ, если подъ сердитую руку не подвернешься или не провинишься въ чемъ-нибудь. И мужикъ уважалъ барина, сознавая, что баринъ умѣетъ быть бариномъ и даже хорошимъ бариномъ. Строгость и зуботычины не были дивомъ въ то время, и мужики Алгасова, видя свое благосостояніе, видя, что баринъ это самое благосостояніе не только не разрушаетъ, но всячески даже поддерживаетъ и созидаетъ, естественно выводили они заключеніе, что баринъ достался имъ хорошій, и если не любили этого барина, то охотно ему подчинялись и искренно его уважали. Съ своей стороны и Алгасовъ лично зналъ всѣхъ своихъ крестьянъ, зналъ нужды и семейныя отношенія каждаго изъ нихъ и управлялъ ими самъ, избавляя ихъ отъ всякихъ излишнихъ посредниковъ между мужикомъ и бариномъ, въ видѣ нѣмецкихъ управляющихъ и русскихъ прикащиковъ. Все это давало положенію его въ Веденяпинѣ видъ особенной какой-то осѣдлой и прочной крѣпости и необходимости, и когда ранней весной 61-го года самъ старый баринъ вышелъ на площадь, лично поздравилъ съ свободой бывшихъ своихъ крестьянъ, сказалъ имъ краткую наставительную рѣчь и поднесъ по чаркѣ водки «на прощанье», какъ онъ сказалъ, не одинъ мужикъ задумался тутъ, какъ то справится онъ съ свободой послѣ строгой барской опеки, и не одному изъ нихъ жаль показалось стараго прощавшагося съ ними барина.

Лично Семенъ Степановичъ не желалъ освобожденья и былъ противъ него. Онъ былъ выбранъ членомъ Комитета, и тутъ, подъ вліяніемъ горячихъ рѣчей сторонниковъ свободы — впервые запала ему тутъ въ голову мрачная для него мысль, выражавшаяся однимъ словомъ: время пришло… Тяжело было старику разставаться съ властью, и если-бы все дѣло зависѣло отъ него одного — никого и ничего не слушая, наперекоръ времени и всему, прямо и безъ раздумья оставилъ-бы онъ все по-старому. Но разъ сознавъ неизбѣжность освобожденья, сознавъ, что сохранить старый порядокъ уже нельзя и нечего думать отстоять его, со вздохомъ и со слезами примкнулъ онъ къ сторонникамъ реформы и, освоившись съ мыслью, что съ крѣпостнымъ правомъ надо проститься, что это уже неизбѣжно и ничего уже не подѣлаешь — прямодушно и честно отдался онъ новому дѣлу и, близко знакомый съ жизнью и нуждами крестьянъ, съ юности привыкшій создавать и любить ихъ благосостояніе, сталъ хлопотать о возможно уже лучшемъ обезпеченіи крестьянской будущности: онъ побѣдилъ свою любовь къ власти, а не изъ жадности и не по разсчету былъ онъ сторонникомъ крѣпостнаго права. Такимъ образомъ, заранѣе пріучивъ себя къ мысли о неизбѣжности конца, безъ злобы и досады встрѣтилъ онъ великій день освобожденья и совершенно искренно поздравилъ своихъ крестьянъ съ свободой. Эта-то искренность и тронула мужиковъ. Безмолвно тутъ-же на площади, простили они все старое зло помѣщику, вспоминая только постоянныя его заботы объ ихъ благосостояніи, его дѣльныя распоряженія и справедливый судъ. И еще болѣе окрѣпла тутъ на долголѣтнемъ знакомствѣ основанная связь мужика съ бариномъ. Изъ грознаго властелина баринъ превратился для мужика въ сосѣда, совѣтника и естественнаго защитника. Не легко было-бы Семену Степановичу совсѣмъ отрѣшиться отъ мужиковъ, не легко было-бы ему примириться съ мыслью, что вдругъ совершенно чуждыми стали ему эти столько лѣтъ такіе близкіе къ нему люди — и съ радостью ухватилcя онъ за новую свою роль въ крестьянской жизни, онъ гордился любовью и довѣріемъ своихъ бывшихъ крѣпостныхъ и тѣмъ вліяніемъ, которымъ онъ пользовался у нихъ, и всячески старался упрочить эти, такъ быстро образовавшіяся добрыя отношенія. Выбранный мировымъ посредникомъ, этотъ крѣпостникъ въ душѣ, до самой смерти своей со вздохомъ вспоминавшій доброе старое время, много и хорошо послужилъ онъ дѣлу реформы и съумѣлъ поддержать въ своемъ участкѣ порядокъ и согласіе даже въ первое и самое критическое время.

Пріѣхавъ послѣ смерти отца въ свое имѣнье, такъ-же скоро и легко освоился Семенъ Степановичъ и съ другой своей ролью, съ ролью хлѣбосола-хозяина для всего уѣзда. Получивъ отъ отца все нужное для этой роли — барскую усадьбу, хорошую дворню, охоту, конскій заводъ — съ самаго начала зажилъ онъ открыто, привольно и весело. Прошло нѣсколько лѣтъ. Онъ уже сталъ вліятельнымъ лицомъ въ уѣздѣ. Для постоянныхъ пріемовъ ему нужна была хозяйка въ домѣ — и, не особенно долго раздумывая, онъ женился, но женился основательно, такъ-что всю жизнь не имѣлъ уже потомъ повода каяться въ своемъ выборѣ. Это была дочь богатаго помѣщика сосѣдняго уѣзда, Ольга Александровна Хвостова, высокая, полная, видная дѣвушка, правда, безъ особеннаго даже и по тому времени образованія, вѣкъ свой прожившая въ деревнѣ, но съ порядочнымъ за то приданымъ, опытная хозяйка и достойная представительница деревенскаго дома Алгасовыхъ. Еще охотнѣе стали послѣ этого собираться гости въ просторныхъ веденяпинскихъ хоромахъ. Общество, съѣзжавшееся на званые и незваные обѣды Алгасовыхъ, состояло, понятно, изъ уѣздныхъ помѣщиковъ. Это было общество, хорошо знакомое и между собою, и съ хозяевами дома. Всѣ они были связаны общностью сельско-хозяйственныхъ и владѣльческихъ своихъ интересовъ, и наслѣдственное знакомство ихъ между собою шло еще съ дѣдовскихъ временъ. Но главное, что ихъ соединяло — это была одна общая для всѣхъ, всѣмъ одинаково знакомая и одинаково всѣмъ дорогая жизнь, вѣковая, прочная связь каждаго изъ нихъ съ деревней, являвшейся въ ихъ глазахъ роднымъ, любимымъ гнѣздомъ, а не однимъ лишь изъ видовъ болѣе или менѣе выгоднаго помѣщенія капитала. И къ тому-же у всѣхъ у нихъ были одни и тѣ-же деревенскія развлеченія, всѣхъ ихъ одинаково трогали и волновали всѣ явленія уѣздной жизни, всякія частныя и общественныя дѣла и происшествія. Общественныя дѣла доставляли даже, въ видѣ дворянскихъ выборовъ, нарочитое и любимое развлеченіе для дворянства. Всѣ дворяне съ давнихъ, тоже съ дѣдовскихъ еще поръ, были раздѣлены на враждебныя партіи. Незамѣтно перемѣнялись и переливались эти партіи, мѣняясь какъ въ составѣ, такъ и въ своихъ вождяхъ, но продолжали все-таки существовать. Періодически, черезъ каждые три года, ко времени выборовъ, вспыхивала ожесточенная война между враждебными магнатами, къ которымъ примыкали господа средней руки, служащіе и вся мелкая помѣщичья сошка. Тутъ велись всевозможныя интриги, измышлялись невообразимыя хитрости, пускались въ ходъ всѣ средства уѣздной политики. Существеннаго для уѣзда значенія избирательная эта борьба не имѣла, ибо въ сущности дѣла въ уѣздѣ нисколько не мѣнялись отъ того, какая партія успѣвала провести своего кандидата въ предводители. Но тѣмъ не менѣе почетъ предводительскаго званія такъ сильно привлекалъ къ себѣ магнатовъ, остальные-же, не смѣвшіе мечтать объ этомъ почетѣ, такъ пламенно стояли за своихъ родныхъ, знакомыхъ, амфитріоновъ и покровителей, что избирательная борьба всегда охватывала весь уѣздъ, а разныя практическія соображенія еще болѣе разжигали страсти враждующихъ. Бурно, шумно и весело проходили выборы, надеждами и волненіями своими оживляя тихую уѣздную жизнь — и снова все стихало, и улегалась вражда, и снова мирно ѣздили другъ къ другу недавніе смертельные враги, и затишье наступало до новыхъ выборовъ. Такъ, развлекаясь, враждуя и властвуя, жило благородное уѣздное дворянство.