Первое счастье (Крестовская) — ДО

ПЕРВОЕ СЧАСТЬЕ. (Картинки съ натуры).

То было раннею весной…

I.

Алеша и Зина Савельевы еще очень юны; одному едва минуло 22 года, другой всего 18, а между тѣмъ уже пятый день, какъ они женаты. Впечатлѣніе этого прекраснаго дня, который какой-то таинственной и властной силой навѣки связалъ ихъ, было въ нихъ еще такъ живо, что они помнили всякую, самую мелкую, подробность его и до сихъ поръ имъ еще не наскучило говорить о немъ.

Когда послѣ пыльныхъ, душныхъ вагоновъ, они очутились, наконецъ, на огромномъ американскомъ пароходѣ, и Алеша снова увидѣлъ свою милую, родную Волгу, они почувствовали себя еще радостнѣе и счастливѣе, хотя и раньше были очень счастливы; но запасъ этого перваго ликующаго счастья былъ въ нихъ еще такъ великъ, что сознаніе его все росло и росло отъ каждаго новаго впечатлѣнія, новаго мѣста, новой встрѣчи, отъ каждаго взгляда другъ на друга…

Сейчасъ лицо Алеши было немного блѣдно и взволнованно, а глаза свѣтились мягкимъ, влажнымъ блескомъ.

Видъ этихъ родныхъ мѣстъ, гдѣ онъ не былъ больше двухъ лѣтъ, охватывалъ его глубокимъ растроганнымъ чувствомъ, и слезы, счастливыя и радостныя, какъ и все въ эти прекрасные дни, невольно набѣгали ему на глаза.

Волга, искрясь и блестя на солнцѣ, широкой, могучей полосой уходила въ прозрачную даль. Онъ, молча, не отрывая взгляда, смотрѣлъ на бѣжавшіе мимо берега, покрытые молодой, сочной, еще пропитанной смолистымъ запахомъ зеленью, и эти берега, эта дорогая ему рѣка, на которой онъ родился и выросъ, казались ему живыми, старыми друзьями, любовно встрѣчавшими его теперь.

Видѣть все это, быть здѣсь, чувствовать это, у него была положительно потребность, разроставшаяся въ болѣзненную тоску, въ тѣ времена, когда онъ надолго лишался того. Подъ конецъ этихъ двухъ лѣтъ, что ему пришлось прожить въ Петербургѣ, для окончанія университета, его уже начало такъ сильно тянуть «домой», въ деревню что онъ доходилъ порой до мучительнаго состоянія. Алеша чувствовалъ, что изъ него никогда не выйдетъ городского жителя, потому что въ самой натурѣ его уже лежала страсть къ землѣ. Отецъ его, всю жизнь прожившій, хозяйничая, въ деревнѣ, старался и въ сынѣ развить ту же любовь къ роднымъ мѣстамъ, къ родному дѣлу, чтобы впослѣдствіи имѣть въ немъ ненастоящаго помощника, который не передалъ бы имѣнія въ наемныя руки, а продолжалъ бы самъ, любя, работать надъ нимъ.

И теперь, когда на Алешу снова пахнуло знакомымъ воздухомъ родныхъ полей, онъ почувствовалъ въ себѣ столько молодой, горячей силы, столько страстнаго желанія скорѣе приняться за работу, что онъ понялъ еще живѣе, какъ глубоко вкоренилась въ него эта любовь.

Онъ смотрѣлъ на свою милую Волгу и думалъ, какъ теперь ждутъ ихъ тамъ, «дома», какъ волнуются, считая часы, отецъ, тетка, сестры, старая Мироновна. Думалъ, какъ снова увидитъ свой милый домъ, садъ, въ которыхъ зналъ и помнилъ всякій уголокъ. Теперь хлѣба давно уже взошли, все зеленѣетъ, жаворонки поютъ… Отецъ пишетъ — всходы чудесные… Шутка ли, два года полей не видалъ, въ порядочномъ настоящемъ лѣсу не былъ… Да, вотъ онъ, наконецъ, снова и навсегда уже возвращается въ свое родное гнѣздо и не школьникомъ, какъ прежде, а взрослымъ, самостоятельнымъ «женатымъ» человѣкомъ. Сознаніе, что онъ «женатъ», что на его заботахъ и отвѣтственности лежитъ другая, дорогая ему, жизнь, придавало Алешѣ какую-то особенную бодрость и энергію и онъ крѣпко сжималъ маленькую, теплую ручку жены, любя ее въ эти минуты, кажется, еще больше, какъ свою будущую помощницу и подругу, какъ мать своихъ будущихъ дѣтей, которыя, выросши, станутъ впослѣдствіи такими же ему помощниками, какимъ будетъ теперь онъ самъ своему отцу.

Зина, молча, стояла рядомъ съ мужемъ. Ея розовое, миловидное личико, оттѣненное еще дѣтскимъ, нѣжнымъ, какъ у спѣлаго персика, пушкомъ, было радостно и оживленно, и по немъ блуждала безсознательная улыбка, которая не сбѣгала съ него почти всѣ эти дни. Она инстинктивно угадывала по выраженію глазъ Алеши и по рукѣ его, взволнованно и нѣжно сжимавшей ея руку, что въ душѣ его творится что-то хорошее, хотя не совсѣмъ ясное ей, и молчала, боясь помѣшать ему какимъ-нибудь пустымъ, неосторожнымъ словомъ…

Въ ней, видъ этой Волги, прекрасной, но еще чужой, не поднималъ пока никакого растроганнаго чувства. Она почти ни о чемъ не думала, ничего не желала и просто глядѣла съ быстрымъ, все разомъ улавливающимъ любопытствомъ, на все, что происходило кругомъ. Ея занимали и пассажиры, и матросы въ красныхъ, удивлявшихъ ее, рубашкахъ, и свѣтлая, блестящая, какъ расплавленное серебро, полоса воды, рябившаяся на солнцѣ и точно бѣжавшая слѣдомъ, за ихъ пароходомъ, и все казалось ей такъ ново, такъ интересно и прекрасно, что она сама не знала, чѣмъ ей любоваться, на что больше всего смотрѣть.

II.

На пароходѣ всѣ скоро замѣтили эту пару и заинтересовались ими.

Они были такъ искренно счастливы, такъ откровенно влюблены и такъ молоды при этомъ, что имъ даже не приходило въ голову прятать свою любовь отъ любопытныхъ чужихъ глазъ и хоть при другихъ притворяться болѣе сдержанными и холодными.

— Вы, навѣрное, молодые? — спрашивали ихъ нѣкоторые почти съ завистью.

— О, да, — радостно отвѣчали они, — мы всего недѣлю, какъ женаты!

— Ну, вотъ видите! — замѣчали имъ тогда такимъ тономъ, точно имъ же самимъ желая объяснить причину ихъ непозволительнаго, дразнящаго другихъ, счастья. И тѣмъ не менѣе въ этомъ молодомъ счастьѣ было столько привлекающей къ себѣ прелести, что всѣ относились къ нимъ съ какой-то особенной нѣжностью, невольно симпатизируя имъ, начиная отъ капитана, серьезнаго, спокойнаго человѣка, съ сильно загорѣвшимъ лицомъ, и до пароходной прислуги включительно, которая, казалось, прислуживала имъ съ большимъ удовольствіемъ, чѣмъ всѣхъ прочимъ. Ѣхать до ихъ «Яблонь» имъ приходилось больше трехъ сутокъ, но къ концу перваго же дня они со всѣми уже перезнакомились и осмотрѣли весь пароходъ, который капитанъ, желавшій доставить Зинѣ удовольствіе, вызвался показать имъ.

Они лазили наверхъ, спускались внизъ, осмотрѣли третій классъ, кухни, помѣщеніе для матросовъ и даже добросовѣстно пересмотрѣли всѣ машины, которыя почему-то привели Зину въ полный восторгъ. Ея синее съ бѣлыми горошками и ремневымъ кушакомъ платье и широкая бѣлая соломенная шляпа мелькали то тутъ, то тамъ, все время рука-объ-руку съ Алешей, и не только въ ихъ лицахъ, улыбкахъ и голосѣ, но даже и въ самомъ донышкѣ этой свѣтлой шляпы было что-то счастливое и жизнерадостное. Но какъ ни весело было осматривать съ любезнымъ капитаномъ пароходъ и разговаривать съ пассажирами, а вдвоемъ имъ все-таки казалось еще лучше. И отойдя куда-нибудь въ сторону, гдѣ къ нимъ не обращались поминутно съ разными вопросами, они по цѣлымъ часамъ простаивали у борта парохода и, перегнувшись черезъ него, смотрѣли въ темную глубь воды, въ которой могучія колеса ихъ парохода поднимали цѣлые каскады клокочущей пѣны. Медленно плылъ мимо нихъ высокій гористый берегъ, покрытый, большею частью, лѣсомъ, издали казавшимся мелкимъ, кудрявымъ кустарникомъ. По нѣсколько верстъ подъ-рядъ, шли горы одинаковой формы и разрѣза, напоминая собой то огромныя, разрѣзанныя пополамъ краюхи хлѣба, то остроконечныя шапки-боярки, то переходя вдругъ въ обрывистые мѣловые утесы. Поминутно мелькали на нихъ деревни и села съ бѣлыми церковками на краю и съ строящимися внизу у берега баржами.

Порою навстрѣчу имъ попадались другіе пассажирскіе пароходы, съ которыми ихъ «ревунъ» обмѣнивался своимъ зычнымъ, густымъ привѣтомъ. Тогда всѣ, кто былъ на палубѣ, начинали махать платками, шляпами, наводить бинокли, и оттуда имъ отвѣчали тѣмъ же.

И Зина тоже радостно махала и кланялась кому-то, точно тамъ сидѣли все ея лучшіе друзья и знакомые.

— Знаешь! — говорила она мужу, — тутъ всѣ точно родные между собой! Такъ хорошо!

Но наступали сумерки. Небо изъ ярко-синяго, жаркаго, переходило, какъ бы охлаждаясь постепенно, въ блѣдный зеленовато-голубоватый тонъ, и рѣдкія вечернія звѣзды слабо вспыхивали и серебрились въ немъ.

Алеша и Зина сидѣли, молча, прижавшись другъ къ другу, и почти не говорили, обмѣниваясь только короткими, отрывистыми замѣчаніями, въ которыхъ уже привыкали понимать другъ друга съ полслова.

Алеша всегда особенно любилъ свою милую Волгу въ это время сумерокъ, когда, какъ бы уставъ за длинный рабочій день, она точно начинала медленно успокоиваться, и отъ воды и береговъ вѣяло какой-то задумчивой, нѣжной грустью и прохладной тишиной… Всѣ звуки на ней затихали, и только порой съ плывшихъ мимо плотовъ доносилась негромкая, заунывная пѣсня…

И настроеніе природы невольно сообщалось и людямъ; даже розовое беззаботное личико Зины слегка блѣднѣло, и тихо сжимая руку мужа, молча, смотрѣла она на закутывающуюся все больше, сѣроватой дымкой даль береговъ. И вдругъ откуда-то, словно совсѣмъ близко, изъ-за прибрежныхъ кустовъ раздались трели соловья… Раздались и оборвались черезъ минуту, гдѣ-то уже далеко за горой, которую обогнулъ пароходъ… Но снова, точно подхваченныя уже другимъ, зазвучали онѣ у слѣдующей горы и то обрывались и замирали въ воздухѣ, то вновь неслись съ береговъ.

А сумерки наползали все больше и больше, и въ сгустившемся воздухѣ уже нельзя было отличить зелени лѣса отъ свѣтлаго прибрежнаго песку; даже красныя рубашки барочниковъ, ярко вырѣзывавшіяся днемъ на солнцѣ, сливались теперь въ общій темный тонъ. Небо совсѣмъ потемнѣло, и милліоны звѣздъ лучились и переливались въ немъ золотистымъ блескомъ. Онѣ отражались въ спокойной, точно застывшей глади рѣки и, казалось, тонули гдѣ-то въ ея таинственной глубинѣ…

На плотахъ зажглись огоньки, и слѣдъ отъ нихъ тянулся по водѣ длинными, красными, дрожащими полосками, а разложенные рыбаками кое-гдѣ по берегу ночные костры вспыхивали отъ колебанія теплаго, чуть струившагося, воздуха красноватымъ пламенемъ и освѣщали на мгновеніе темные силуэты сидѣвшихъ подлѣ нихъ людей.

III.

И Зина думала: кто эти люди, откуда они и что они тамъ дѣлаютъ?.. И что дѣлается теперь также дома, въ Петербургѣ… Вѣрно, сидятъ въ столовой и говорятъ о ней, Зинѣ… Давно ли, кажется, была она вмѣстѣ съ ними, видѣла ихъ лица, говорила съ ними… И вотъ она уже далеко, далеко отъ нихъ, и Богъ вѣсть, когда снова увидитъ ихъ всѣхъ… Ей вспоминалось лицо старшей сестры, которая воспитала ее въ своей семьѣ, послѣ смерти родителей, и вспоминалось это лицо не такимъ спокойнымъ, какъ бывало въ обыкновенное время, а такимъ, какъ оно было въ ту послѣднюю минуту, когда она такъ горячо обняла ее передъ третьимъ звонкомъ и заплакала… Увидѣвъ тогда это милое ей лицо такимъ взволнованнымъ, плачущимъ, Зина и сама, несмотря на всю радость этого дня, вдругъ зарыдала и почувствовала, что ей стало такъ больно, больно на сердцѣ, что почти даже ужъ лучше остаться… Но кто-то приподнялъ ее, и она не замѣтила, какъ очутилась на узенькой платформѣ вагона, и поѣздъ двинулся… И все, что было подлѣ, всѣ, кто до сихъ поръ окружалъ ее въ жизни, стали отодвигаться, отодвигаться, пока не скрылись совсѣмъ, а съ ней остался только одинъ Алеша… И ей стало и радостно, и страшно. Радостно оттого, что она осталась теперь уже навсегда, на всю жизнь со своимъ ненагляднымъ Алешей, и страшно оттого, что всѣ другіе родные вдругъ какъ бы ушли отъ нея куда-то… и, быть можетъ, тоже навсегда…

Но Алеша точно понялъ ея мысли. Онъ обнялъ ее и крѣпко, крѣпко прижалъ къ себѣ, точно, молча, одной силой своей любви, говоря ей, чтобы она ничего не боялась, ни о чемъ не тревожилась, что теперь онъ ея защитникъ, ея другъ, ея мужъ и одинъ замѣнитъ ей собой всѣхъ, кого она оставила ради него. И страхъ ея прошелъ, и даже грустно больше не было, хотя она только что разсталась со всѣми, кого любила до сихъ поръ, съ кѣмъ провела свою коротенькую жизнь… Было только немножко совѣстно за то, что не было грустно… но и это скоро прошло, и осталась только радость, та прекрасная, полная любви и счастья радость, которая являлась для нея въ эти дни во всемъ, что она видѣла, думала и чувствовала… Да было еще другое, немножко застѣнчивое и смѣшливое чувство отъ сознанія своего новаго положенія «жены». Когда она вспоминала, что она «жена», что у нея есть «мужъ», ей становилось и смѣшно, и совѣстно, и вдругъ какъ-то ужасно странно. Все казалось, что это, точно, неправда, а такъ что-то въ родѣ шутки, которая скоро кончится, и тогда всѣ начнутъ надъ ней смѣяться за то, что она повѣрила этой шуткѣ. И каждое утро, какъ только она открывала глаза, Зина тотчасъ же вспоминала эту смѣшную, странную новизну своего положенія, и каждое утро удивлялась и спрашивала, почти не вѣря самой себѣ:

— Неужели это правда?

А давно ли, кажется, они боялись, что имъ не позволятъ жениться! Когда, два года тому назадъ, они впервые заговорили объ этомъ, ихъ всѣ подняли на смѣхъ, и никто не хотѣлъ вѣрить, чтобы ихъ любовь могла бы быть серьезна.

— Да вѣдь вы же дѣти! — говорили имъ, стараясь убѣдить ихъ самихъ, что это просто ребяческое воображеніе, которое пройдетъ само собой раньше, чѣмъ имъ даже позволятъ жениться.

Алешу тогда страшно оскорбило это всеобщее недовѣріе и шутливыя насмѣшки, которыми «старшіе» встрѣтили его первое предложеніе, тогда какъ онъ считалъ его въ душѣ самымъ важнымъ шагомъ своей жизни. Онъ уговорилъ Зину ни о чемъ больше не просить и даже не говорить пока.

Но чрезъ годъ и сами старшіе начали убѣждаться, что это «ребяческое воображеніе въ дѣтяхъ» не только не проходитъ, но, наоборотъ, все крѣпнетъ и усиливается, такъ что когда черезъ два года потомъ Алеша повторилъ свое предложеніе роднымъ Зины — надъ ними уже не смѣялись и не убѣждали ихъ больше, что они еще «дѣти».

Да въ сущности, кромѣ ранней молодости жениха и невѣсты, никакихъ другихъ соображеній къ препятствіямъ и не было. Самое непріятное было то, что молодые рѣшили жить въ деревнѣ, такъ какъ Алеша, несмотря на всѣ уговоры, не хотѣлъ и слышать о службѣ въ Петербургѣ, а Зина, которая вся была подъ его вліяніемъ, во всемъ съ нимъ соглашалась.

Зина была та чистая, непочатая страничка, на которой жизнь еще не успѣла начертать ничего своего собственнаго, и на которой потому тѣмъ легче было потомъ чертить мужу все, что онъ захочетъ. Она до сихъ поръ была еще совсѣмъ ребенкомъ, несмотря на свои 18 лѣтъ, и это невольно смущало ея родныхъ, и они боялись отпустить ее одну, не знавшую ни жизни, ни людей, такъ далеко и въ чужую, новую ей семью. Но сама Зина ничего не боялась, ни надъ чѣмъ не задумывалась; она знала, что съ Алешей ей вездѣ будетъ хорошо. Зато Алеша за эти два года уже пересталъ быть тѣмъ застѣнчивымъ, безусымъ мальчикомъ, какимъ казался въ то время, когда сдѣлалъ Зинѣ первое предложеніе. Онъ точно весь выросъ, окрѣпъ, возмужалъ, и въ его молодомъ, нѣжномъ лицѣ, на которомъ уже пробилась кудрявая, золотистая бородка, было замѣтно такое вдумчивое, серьезное выраженіе, которое невольно внушало къ нему довѣріе. И часто Елена Николаевна, старшая сестра Зины, говорила, что не будь Алеша такимъ, какъ онъ есть, ей гораздо страшнѣе было бы отпустить съ нимъ такъ далеко свою младшую сестренку, по отношенію къ которой она привыкла чувствовать себя отвѣтственной.

Всѣ пріятельницы Зины тоже удивлялись, какая ей охота ѣхать жить въ деревню, когда ихъ средствъ отлично хватило бы и на Петербургъ.

— Вѣдь ты соскучишься! — говорили онѣ ей, готовые заранѣе сожалѣть ее: — подумай сама, ни общества, ни театровъ, ничего! Одни мужики да бабы! Можно умереть со скуки!

Но Зина только смѣялась въ отвѣтъ и безсознательно повторяла Алешины слова.

— Вотъ вздоръ! — Какъ же другіе-то, живутъ же? Алеша даже говоритъ, что настоящая, осмысленная жизнь именно въ деревнѣ-то только и возможна, а не здѣсь, въ городѣ, гдѣ всѣ только думаютъ что о визитахъ да удовольствіяхъ!

Тогда ее начинали пугать семьей.

— Вѣдь ты подумай: отецъ, тетка, двѣ сестры, братъ! Развѣ возможно со всѣми поладить! Непремѣнно начнутся недоразумѣнія и ссоры!

Но Зина и семьи не боялась, и была увѣрена, что отлично со всѣми уживется. Всѣ они, навѣрное, такіе же хорошіе, какъ и самъ Алеша. Съ отцомъ и теткой его она уже знакома. Они нарочно пріѣзжали полгода тому назадъ, чтобы познакомиться съ ней, и въ нѣсколько дней она такъ къ нимъ тогда привыкла, какъ еслибы они, дѣйствительно, были бы всегда ея родными, которыхъ она знала съ дѣтства.

Какъ сейчасъ помнитъ она тотъ день, когда Алеша впервые привезъ ихъ къ нимъ.

Алексѣй Егорычъ, его отецъ, былъ такой славный, огромный, и лицо у него было такое хорошее, доброе, бородатое, красное; Зинѣ всегда почему-то такія лица ужасно нравились. Она сразу почувствовала къ нему довѣріе и симпатію и тутъ же рѣшила, что искренно полюбитъ его и что съ нимъ ей будетъ отлично.

Алексѣй Егорычъ сейчасъ же назвалъ ее дочкой, нѣжно, какъ маленькую, погладилъ по головкѣ и такъ при этомъ добродушно и громко разсмѣялся, что Hélène даже вздрогнула. Но ей, Зинѣ, онъ только еще больше отъ этого понравился, И тетка Алешина тоже ей очень понравилась, хотя въ первую минуту показалась ужасно смѣшной и некрасивой, но вглядѣвшись, она поняла, что это она только кажется такой отъ старомоднаго фасона платья и прически, а на самомъ дѣлѣ, и она тоже прелесть и тоже такъ хорошо, добродушно смѣется. Какъ засмѣется, такъ глазки у нея станутъ маленькіе, а носикъ совсѣмъ кверху вздернется, и вокругъ него такія смѣшныя, добрыя морщинки запрыгаютъ, что такъ и хочется расцѣловать ее.

Hélène они не то чтобы не понравилась, а такъ… Зина слышала потомъ, какъ сестра говорила своему мужу.

— Хорошіе, кажется, люди, но ужасные провинціалы!

Когда подавали чай, Зина замѣтила, какъ ихъ лакей Александръ, съ тупой, надменной физіономіей, за которую Зина всегда терпѣть его не могла, а знакомые называли его министромъ, съ пренебреженіемъ оглядывалъ ея будущую родню, и особенно руки тети Лизы, когда она брала свою чашку. Правда, руки у нея были большія, красныя и въ коротенькихъ, на двухъ пуговицахъ, перчаткахъ, какія у нихъ въ Петербургѣ носятъ однѣ горничныя.

На одну минуту Зинѣ пришло-было въ голову, не стыдится ли и Алеша своихъ старомодныхъ родственниковъ, потому что она замѣтила, что даже Hélène слегка какъ будто покраснѣла, когда во время ихъ визита пріѣхала вдругъ одна изъ ея петербургскихъ знакомыхъ барынь. Но Алеша глядѣлъ и на отца, и на тетку такимъ любующимся, нѣжнымъ взглядомъ, что Зина поняла, что ему даже и въ голову подобной мысли не можетъ прійти. Онъ встрѣтился съ Зиной глазами, и его любующійся, радостный взглядъ сказалъ ей:

«Видишь, какіе они у меня оба славные. Вѣдь я тебѣ предсказывалъ, что ты ихъ сейчасъ же полюбишь!»

И Зина тоже радостно улыбнулась и отвѣтила ему глазами:

«Да, да, это правда, прелесть какіе, и я тебя теперь еще больше люблю, и всѣмъ намъ отлично, отлично будетъ вмѣстѣ».

Когда они уѣхали, и Аркадій, мужъ Hélène, началъ надъ ними подтрунивать и передразнивать, какъ Алексѣй Егорычъ громко, на всю гостиную, хохочетъ, а тетушка Елизавета Егоровна говоритъ на каждомъ шагу: «не безпокойтесь, пожалуйста!» — то Зина такъ разобидѣлась, что чуть не расплакалась. Hélène даже приревновала ее потомъ немножко къ новымъ родственникамъ.

Провинціалы! — что же такое, что провинціалы, точно въ провинціи не такіе же люди живутъ! Вонъ Алеша говоритъ, что тамъ народъ гораздо даже лучше, проще, сердечнѣе, а ужъ онъ знаетъ, ея милый Алеша, онъ все знаетъ! И ей гораздо страшнѣе было бы ѣхать теперь, еслибы его родные не были такими «провинціалами»; еслибы Алексѣй Егорычъ смѣялся бы тихо и рѣдко и курилъ бы тонкія сигары, какъ Аркадій, а тетя Лиза говорила бы по-французски и носила бы модныя перчатки. Совсѣмъ бы даже это къ нимъ и не шло бы. Теперь по крайней мѣрѣ чувствуешь себя съ ними такъ легко, просто: что ни скажешь, все хорошо, они ни за что не осудятъ; а тогда все нужно было бы обдумывать да сдерживать себя! Вотъ только сестры его! Одна-то, положимъ, еще дѣвочка и братъ тоже мальчикъ, гимназистъ, — этихъ она не боится — а вотъ старшая, ровесница ея, та какая? Можетъ быть, злая, пожалуй, и, дѣйствительно, начнетъ ихъ ссорить, сплетничать… да нѣтъ, глупости, развѣ Алешина сестра можетъ быть дурной и злой, когда всѣ они такіе хорошіе! Навѣрное, тоже отлично уживутся, еще и подругами потомъ будутъ! Алеша ее очень любитъ и хвалитъ. Онъ ей не разъ говорилъ: «Лизокъ у меня славный паренекъ!» — А ужъ если онъ это говоритъ, значитъ такъ оно и есть, только какъ это онъ смѣшно ее называетъ «паренекъ!» По карточкѣ она и вправду на деревенскаго мальчика похожа. Широкая вся какая-то, и лицо широкое, и носъ широкій, и талія широкая, а все-таки же даже и на карточкѣ славная. Но по карточкамъ что поймешь, карточки мертвыя; вотъ и свою она имъ тогда послала. Hélène сама возила ее къ Бергамаско, и платье нарочно для этого даже заказывали, бѣлое все, съ прошивками. Нарядили ее тогда, какъ куколку, и повезли въ фотографію. И возились же они тамъ надъ ней — и Бергамаско, и Hélène, то складочку обдернутъ, то волосокъ поправятъ, то голову повернутъ, даже устали всѣ, подъ-конецъ! Зато карточки удались, восхитительно! Такая она вышла на нихъ хорошенькая, что сначала самоё себя было даже не узнала. Всѣ пришли въ восторгъ отъ нихъ, только одинъ Алеша почему-то остался ими недоволенъ и не хотѣлъ посылать:

— Совсѣмъ, говоритъ, превратное представленіе дадутъ!

Hélène даже немножечко обидѣлась на него тогда, но карточки все-таки послали. Только, дѣйствительно, онѣ вѣрно дали о ней «превратное представленіе», потому что какъ тетя Лиза увидѣла ее, такъ сейчасъ же сказала:

— Ну, слава Богу, нисколько, на свой портретъ непохожа!

«Ахъ, ужъ доѣхать бы скорѣй, увидѣть ихъ всѣхъ, и ихъ, и домъ, и садъ… Алеша говоритъ, что у нихъ и деревня, и садъ весь въ яблоняхъ, а яблони всѣ въ цвѣту! Вотъ прелесть-то!»

И Зина чему-то радостно засмѣялась и протянула мужу руку.

— Вонъ, посмотри, — сказалъ ей Алеша, — какъ мѣсяцъ на водѣ играетъ…

Они встали со своего мѣста и начали ходить по палубѣ.

Все было тихо кругомъ, окна каютъ были темны, только въ залѣ, ярко освѣщенной электричествомъ, играла въ карты какая-то запоздавшая компанія, да слышался мѣрный, неторопливый голосъ матроса, вымѣрявшаго на кормѣ глубину воды.

Горы огромными темными глыбами вырисовывались на звѣздномъ небѣ… Ночь была тихая, теплая, вся полная безмолвной прелести, и Алешѣ жаль было уходить отъ нея въ маленькую, душную каюту. Онъ обнялъ жену, и они, молча, смотрѣли, какъ скользилъ и рябился по водѣ лунный свѣтъ…

IV.

Утромъ Зина, намѣревавшаяся было встать вмѣстѣ съ Алешей, чуть не съ восходомъ солнца, проспала довольно долго, и когда она вышла въ зало, то большинство публики уже отпило чай и, въ ожиданіи Казани, высыпало на палубу.

Въ залѣ сидѣли только тѣ три дамы, съ которыми Зина наиболѣе разговорилась вчера.

Одна изъ нихъ, особенно ей понравившаяся, была старушка въ черной шелковой мантильѣ и въ черномъ же кружевномъ чепчикѣ съ лиловыми лентами. Все въ ней — и этотъ чепецъ, и маленькія, старческія ручки въ вязаныхъ митэнгахъ, и беззубый ротикъ, — все было какъ-то необыкновенно миловидно и опрятно. Она везла изъ Москвы, на вакацію, къ себѣ въ деревню своего внука, маленькаго шустраго кадета, который постоянно пугалъ ее, то взбираясь на бортъ, то исчезая гдѣ-то внизу третьяго класса, и на котораго она, видимо, не могла достаточно налюбоваться. Эта старушка съ самаго начала такъ участливо разспрашивала Зину, съ такой доброй, улыбкой смотрѣла на нее, что Зина охотнѣе еще, чѣмъ всѣмъ другимъ, разсказывала ей и о себѣ, и объ Алешѣ, и о свадьбѣ, и о родныхъ своихъ, словомъ, обо всемъ, что такъ интересовало ее самоё, и о чемъ такъ сочувственно слушала ее старушка. Зато другая дама, болѣзненная и изнуренная, поминутно раздражавшаяся на своего веселаго, здороваго мужа, положительно смущала Зину. Она немножко трусила ее и при ней старалась даже меньше говорить и смѣяться, и отъ всей души жалѣла ея мужа, такого цвѣтущаго и веселаго, но, въ угоду больной женѣ, притворявшагося тоже молчаливымъ и серьезнымъ, что ему, видимо, трудно давалось.

Третья же дама была, наоборотъ, очень полная, добродушная, съ широкимъ, легко потѣвшимъ, лицомъ, которому она старалась придавать сентиментально-мечтательное выраженіе. Ей было на видъ лѣтъ сорокъ, но, судя по ея яркому красному платью и буколькамъ на лбу, она была еще очень не прочь помолодиться и пококетничать. Она тоже ѣхала съ мужемъ, но этотъ мужъ, сутоловатый, съ желчнымъ лицомъ и въ тепломъ ватномъ пальто, несмотря на жаркую погоду, по мнѣнію Зины, гораздо болѣе подходилъ къ болѣзненной, раздражительной Софьѣ Ильинишнѣ, чѣмъ къ толстой, добродушно-сентиментальной Марьѣ Павловнѣ. Зина даже уже дѣлала планы о томъ, какъ хорошо было бы взять и обмѣнять этихъ супруговъ такъ, чтобы доброй Марьѣ Павловнѣ достался бы веселый Николай Васильевичъ, а раздражительной Софьѣ Ильинишнѣ — сердитый, и угрюмый, на всѣхъ смотрѣвшій исподлобья, супругъ Марьи Павловны.

За одинъ день на водѣ Зина загорѣла и еще больше посвѣжѣла и порозовѣла. Лицо ея, незнавшее пудры и только что умытое холодной водой, дышало свѣжестью, а волнистые, слегка вившіеся отъ природы волосы были еще влажны отъ воды и сильнѣе вились на затылкѣ и вискахъ.

Когда она вышла, свѣжая и цвѣтущая, и улыбнулась всѣмъ своей милой жизнерадостной улыбкой — лица другихъ тоже невольно оживились и повеселѣли, и даже въ потухшихъ, суровыхъ глазахъ Софьи Ильинишны мелькнуло что-то мягкое и нѣжное.

— Ну, какъ вы спали? — спросила нѣжно, оглядывая ее всю, полная Марья Павловна.

— Ахъ, отлично! тутъ такъ хорошо спится! — воскликнула Зина, съ молодымъ аппетитомъ принимаясь за свой кофе, который ей казался необыкновенно вкуснымъ.

— Смолоду-то вездѣ спится сладко, — ласково сказала старушка Никулина.

Ей никто ничего не отвѣтилъ. Софья Ильинишна говорила, большей частью, только когда сердилась, а добродушная Марья Павловна была сегодня почему-то не въ духѣ.

Ея супругъ сидѣлъ тутъ же и, закрывшись со стороны дамъ газетой, съ недовольнымъ видомъ отпивалъ большими глотками свой чай.

— А мы вчера долго-долго на палубѣ сидѣли! Ночь была такая чудная… — сказала Зина, никакъ не подозрѣвавшая, что именно это-то и поссорило вчера супруговъ.

— Счастливые! — съ глубокимъ вздохомъ проговорила Марья Павловна; но супругъ ея нервно повернулся на стулѣ, и лицо его стало еще недовольнѣе.

— Ну, послѣ девяти часовъ на палубѣ сидѣть нездорово. Сыро очень дѣлается, — замѣтила старушка Никулина, страдавшая ревматизмомъ.

— Крайне вредно-съ! Крайне-съ! — вдругъ съ какимъ-то сердитымъ оживленіемъ вмѣшался супругъ Марьи Павловны и даже газету отъ себя отбросилъ. — И особенно-съ при грудныхъ болѣзняхъ! Какъ разъ воспаленіе схватишь!

— Ахъ, полно, пожалуйста! — обидчиво заговорила Марья Павловна: — можно было бы одѣться потеплѣе!

— Да-съ, недоставало мнѣ только, съ моимъ плевритомъ, добровольно подвергаться такому риску изъ-за глупыхъ фантазій.

Марья Павловна насмѣшливо передернула плечами и иронически улыбнулась.

— Да вѣдь плевритъ-то у тебя, — сказала она, — семь лѣтъ тому назадъ былъ. При чемъ же онъ тутъ? просто упрямство одно, чтобы на своемъ только поставить!

— Это все равно, когда былъ, слѣды на всю жизнь остаются! — закричалъ еще сердитѣе ея мужъ: — всю жизнь послѣ него беречься приходится! Господа Савельевы, — люди молодые, никакихъ болѣзней еще не имѣютъ удовольствія знать, имъ и игрушки въ руки, а уже намъ съ чего за ними бѣгать, да тоже влюбленныхъ юнцовъ изображать — этого, ужъ извини, матушка, никакъ понять не могу!

Зина немножко испугалась, услыхавъ, что рѣчь свелась вдругъ на нихъ, да еще въ такомъ недовольномъ тонѣ, но въ то же время ей было ужасно смѣшно видѣть, какъ Марья Павловна ссорилась со своимъ супругомъ.

Но Марья Павловна разобидѣлась не на шутку.

— Ахъ, оставь, пожалуйста! — заговорила она, уже чуть не плача: — ты какъ привяжешься, такъ съ тобой не сговоришься! Никто тебя и не проситъ влюбленнаго разыгрывать, а говорятъ только про то, что кисли-кисли въ этой Москвѣ вонючей, а теперь, когда въ кои вѣки разъ собрались, наконецъ, попутешествовать, ѣдемъ по Волгѣ, по такимъ все чуднымъ, поэтическимъ мѣстамъ, и вмѣсто того, чтобы пользоваться случаемъ и наслаждаться природой — опять то же самое, опять только по каютамъ киснемъ!

— Ну, и наслаждайся, матушка, наслаждайся! — визгливо вскрикнулъ мужъ, вскакивая съ мѣста. — Наслаждайся, коли охота есть, а ужъ я для этихъ-то наслажденій старъ сталъ! Подумаешь, луны никогда не видали! Невидаль какая, есть чѣмъ любоваться! Луна какъ луна!

И сердито застегнувъ на всѣ пуговицы свое ватное пальто, онъ закашлялся сухимъ, раздраженнымъ кашлемъ и вышелъ, бросивъ недопитый чай.

Марья Павловна презрительно махнула вслѣдъ ему рукой и ничего больше не сказала.

Первую минуту всѣ неловко молчали. Зинѣ страшно хотѣлось разсмѣяться, но, боясь этого, она всѣми силами сдерживалась и молча допивала свой кофе.

— Ну, куда же вы мужа своего дѣвали? — спросила ее старушка Никулина, видимо, нарочно больше для того, чтобы перемѣнить тему и прервать неловкое молчаніе.

— Ахъ, онъ теперь на палубѣ, Казань караулитъ, какъ она покажется, сейчасъ за мной придетъ! — радостно, сама не зная чему радуется, отвѣтила Зина.

— Счастливые! — сказала опять Марья Павловна и опять глубоко вздохнула и съ печальнымъ видомъ жертвы подняла къ небу глаза.

— Всѣ мы чрезъ это мимолетное счастье прошли! — заговорила вдругъ съ какимъ-то язвительнымъ пренебреженіемъ Софья Ильинишна, все время молча вязавшая голубой гарусный шарфъ.

— Отчего же мимолетное? — удивилась Зина.

Софья Ильинишна горько усмѣхнулась и пожала плечами.

— Оттого, cher enfant, что первую недѣлю каждый бракъ счастливъ!.. а вотъ, что потомъ, будетъ…

— Что же потомъ будетъ? — невольно смущаясь и чувствуя отъ словъ Софьи Ильинишны, какой-то холодъ на сердцѣ, спросила Зина.

— А вотъ поживите съ наше, такъ узнаете! — сказала Софья Ильинишна и разсмѣялась точно съ какимъ-то злораднымъ удовольствіемъ.

Но Марья Павловна остановила ее.

— Ахъ, Софья Ильинишна, къ чему омрачать молодое счастье, — сказала она съ укоромъ.

Старушкѣ Никулиной тоже стало жаль огорчившуюся Зину.

— Не всегда ужъ вѣдь такъ бываетъ, — съ доброй, ободряющей улыбкой сказала она.

— Вотъ мы, съ моимъ старикомъ, ужъ 42-й годъ доживаемъ, — продолжала она, — а, слава Богу ни на что пожаловаться не могу! Пожалуй, и теперь другъ друга-то не меньше, чѣмъ и въ старину, любимъ! Оно, конечно, то была любовь одна, а теперь другая, но по-моему и эта не хуже первой.

— Вотъ видите! — радостно воскликнула Зина, которой, въ ея 18 лѣтъ, эти 42 года казались цѣлой вѣчностью.

— Вотъ видите! — радостно повторила она: — можетъ-быть, и мы также всю жизнь хорошо проживемъ!

Софья Ильинишна недовѣрчиво усмѣхнулась, и съ сомнѣніемъ покачавъ головой, нервно накинула на спицу новую петлю.

— Ну, это ужъ чудо какое-то! И потомъ, знаете, въ этихъ случаяхъ лучше никогда не хвалиться, какъ разъ сглазишь. Я тоже хвалилась! — прибавила она съ насмѣшкой, и въ лицѣ ея мелькнуло горькое, болѣзненное выраженіе.

— Господи, матушка, да Богъ съ вами! — засмѣялась старушка Никулина: — вѣдь моему-то старику седьмой десятокъ на исходѣ, неужели же и теперь, еще сглазить возможно!

— Ахъ, не говорите, не говорите! — раздраженно замахала на нее руками Софья Ильинишна: — всякіе случаи бываютъ! Я знаю случай, когда люди послѣ 35-ти лѣтъ разошлись! Ему ужъ 66 лѣтъ было, дочери ужъ замужемъ были, сыновья взрослые, внуки были, и все-таки же разошлись! И изъ-за какой дѣвчонки-то ничтожной… ихъ же горничная была! Нѣтъ, ужъ не говорите, за нихъ ручаться никогда нельзя! А ужъ такихъ-то случаевъ, что послѣ 15 да 20 лѣтъ расходились, такъ этихъ и не перечесть!

— Ну, ужъ Богъ васъ знаетъ, какая вы невѣроятная, ничему не вѣрите! — недовольно поджимая губы, сказала старушка Никулина. — Конечно, всякіе случаи бываютъ, да вѣдь ужъ не такъ же часто, какъ вы говорите. Этакъ и замужъ никто бы не пошелъ.

— О! пошли бы! можете быть спокойны, что пошли бы! — съ презрѣніемъ разсмѣялась Софья Ильинишна.

Марья Павловна ничего не говорила и только вздыхала глубокими, продолжительными вздохами точно желая сказать ими:

— Ахъ, ужъ мнѣ-то не говорите. Я-то ужъ достаточно все это знаю. На самой себѣ все испытала!

«Неужели это правда?» съ ужасомъ подумала Зина, и на минуту сердце ея заныло какой-то щемящей, непривычной болью, точно отъ предчувствія того ужаснаго и печальнаго, что, по увѣренію Софьи Ильинишны, непремѣнно ожидало ее гдѣ-то въ будущемъ.

Всѣ примолкли; даже старушка Никулина, не на шутку, казалось, растревоженная мрачными предсказаніями разочарованной Софьи Ильинишны, о чемъ-то пригорюнилась.

А Софья Ильинишна, какъ бы удовлетворивъ свою болѣзненную желчь тѣмъ, что отравила спокойствіе другихъ, съ довольнымъ оживленіемъ на лицѣ вязала свой шарфъ, быстрыми нервными движеніями накидывая на спицу петлю за петлей.