Ревность (Крестовская) — ДО

РЕВНОСТЬ.

(Посвящается М. Н. К)

I.

— Ну вотъ, Лизокъ, я принесъ тебѣ цѣлыя два извѣстія! — сказалъ Сергѣй Михайловичъ своей женѣ, вернувшись со службы.

Лизавета Петровна, привыкнувъ угадывать иногда суть дѣла по одному выраженію лица мужа, торопливо и тревожно взглянула на него.

— Какія же? — спросила она, пытливо вглядываясь въ него и видя на его лицѣ одновременно какъ бы и удовольствіе и смущеніе.

— Во-первыхъ, Клавдія Николаевна уже въ Москвѣ и сегодня выѣзжаетъ въ Петербургъ.

— А!.. — сказала коротко Лизавета Петровна, и больше ничего не прибавила. Но но тону этого «а» и по выраженію, мелькнувшему въ лицѣ жены Сергѣй Михайловичъ сейчасъ же догадался, что жена скорѣе недовольна, чѣмъ довольна этимъ извѣстіемъ, такъ обрадовавшимъ его.

Клавдія Николаевна была его старымъ другомъ, и Сергѣй Михайловичъ считалъ ее, ея мужа (только-что умершаго, съ которымъ они были однокурсники) и всю ихъ семью самыми дорогими и близкими для себя людьми, послѣ своей собственной семьи. Но жена его, знавшая ихъ по его разсказамъ почти такъ же хорошо, какъ и самъ онъ, лично не была еще съ ними знакома. Сугробины, незадолго передъ тѣмъ, какъ Сергѣй Михайловичъ сдѣлался женихомъ, переѣхали въ Харьковъ, гдѣ Сугробинъ получилъ тогда хорошее назначеніе. Теперь овдовѣвъ, Клавдія Николаевна еще въ первый разъ за всѣ эти семь лѣтъ возвращалась съ дѣтьми снова въ Петербургъ.

— Надо будетъ завтра поѣхать встрѣтить ихъ… — сказалъ Сергѣй Михайловичъ, мелькомъ взглядывая на жену и ласково, какъ-то особенно ласково, обнялъ и поцѣловалъ ее.

— Конечно, — сказала она.

— Послушай, Лизочекъ… — заговорилъ онъ еще нѣжнѣе, прижимая ее къ себѣ и начиная вмѣстѣ съ ней ходить по комнатѣ изъ угла въ уголъ, что онъ дѣлалъ всегда, когда немножко волновался. — Послушай, Лизочекъ, мнѣ бы очень хотѣлось, милая чтобы… ты приняла ее какъ можно… привѣтливѣе, сердечнѣе… она теперь такъ несчастна… трехъ мѣсяцевъ вѣдь нѣтъ еще послѣ смерти Алексѣя… отъ знакомыхъ здѣшнихъ она совсѣмъ уже отстала, родныхъ у нея тоже здѣсь никого, значитъ будетъ совсѣмъ одинока… Нашъ долгъ, милая, насколько возможно облегчить ей это тяжелое время.

— Конечно, конечно… — сказала Лизавета Петровна. — Отчего же, я ей очень рада… — прибавила она черезъ минуту, точно успокаивая мужа. Но Сергѣй Михайловичъ, до тонкости изучившій жену сейчасъ же подмѣтилъ искусственность этой любезности и невольно вздохнулъ про себя.

Онъ давно уже чувствовалъ, что въ женѣ его лежитъ какое-то странное, безпричинное недоброжелательство къ этимъ лучшимъ друзьямъ его молодости, и особенно къ самой Клавдіи Николаевнѣ, которую она, несмотря на отсутствіе ея, слегка даже ревновала къ мужу въ первые годы замужества, находя, что онъ уже черезчуръ высоко ставитъ ее и слишкомъ часто говоритъ о ней.

— Ну еще бы, — отвѣчала она иногда на какое-нибудь замѣчаніе мужа, полушутя, полуискренне надуваясь на него, — еще бы, гдѣ же мнѣ это знать (или умѣть), вѣдь я не Клавдія Николаевна!

И чувство это, на видъ какъ бы только шутливое, было въ ней, вѣроятно, гораздо глубже, чѣмъ она думала даже сама, потому что Сергѣя Михайловича невольно поразило, какъ его Лиза, такая въ сущности добрая и отзывчивая, отнеслась вдругъ такъ равнодушно къ страшному горю, постигшему несчастную, обожавшую мужа, Клавдію Николаевну. Но онъ все-таки не терялъ надежды побороть въ ней со временемъ это досадное, огорчавшее его чувство предубѣжденія и очень надѣялся на личное знакомство жены съ Клавдіей Николаевной.

По его мнѣнію, Клавдія Николаевна была такая умная, милая и симпатичная женщина, которая не могла не располагать къ себѣ.

— Мнѣ бы очень хотѣлось, Лизочекъ, — продолжалъ онъ, все ласковѣе пожимая руки жены, — чтобы вы сошлись съ ней… Тебѣ, моя дорогая, не слѣдуетъ забывать сколько они съ мужемъ сдѣлали для меня, когда я былъ при смерти боленъ. Вѣдь я тебѣ уже, кажется, нѣсколько разъ разсказывалъ, какъ они перевезли меня тогда изъ меблированныхъ комнатъ къ себѣ на квартиру, и какъ она, какъ родная сестра, ходила за мной цѣлые два мѣсяца. Можетъ быть, еслибы не они, я бы и не пережилъ тогда моего тифа… И вотъ, сударыня, — закончилъ онъ полушутя, полусерьезно, — вамъ теперь представился отличный случай отблагодарить ее, въ свою очередь, за всѣ ея заботы и попеченія о вашемъ благовѣрномъ.

— Ну, конечно, вѣдь я уже сказала! — нетерпѣливо прервала его Лизавета Петровна, и видимо желая перемѣнить разговоръ, спросила мужа:

— Ну, а другое какое извѣстіе?

Сергѣй Михайловичъ вздрогнулъ и нахмурился, какъ человѣкъ, вспомнившій что-то непріятное. Онъ даже не сразу отвѣтилъ.

— Да, — протянулъ онъ какимъ-то страннымъ тономъ, — да, ну это уже совсѣмъ изъ другой оперы… Мнѣ предлагаютъ взять назначеніе въ Самаркандъ…

— Въ Самаркандъ! — съ ужасомъ, не давъ ему почти докончить. — воскликнула Лизавета Петровна, и вдругъ опустилась въ кресло и заплакала.

— Господи! Да о чемъ же ты, Лиза! Вѣдь я же не взялъ еще этого мѣста, вѣдь мнѣ его только еще предлагаютъ! — сказалъ растерявшійся Сергѣй Михайловичъ.

Но Лизавета Петровна плакала все сильнѣе и сильнѣе.

— Это ужасно… ужасно… въ Самаркандъ… — говорила она всхлипывая.

Сергѣй Михайловичъ съ недоумѣніемъ постоялъ надъ женой, и вдругъ нетерпѣливо передернулъ плечами и заходилъ опять по комнатѣ.

Онъ понялъ, что жена его расплакалась совсѣмъ не потому, что ему предложили мѣсто въ Самаркандъ; она, конечно, ни минуты не вѣрила въ душѣ, чтобъ они дѣйствительно могли бы поѣхать туда, а плакала только оттого, что завтра пріѣзжаетъ Клавдія Николаевна. Самаркандъ же явился лишь благовиднымъ предлогомъ расплакаться, какъ ей того вѣроятно захотѣлось съ первой же минуты, что онъ сказалъ о пріѣздѣ Клавдіи Николаевны. Но расплакаться явно отъ этой причины она стыдилась и, сдержавъ себя, придралась потомъ къ первому попавшемуся предлогу.

«И изъ-за чего!.. за что? что она ей сдѣлала?» спрашивалъ себя мысленно Сергѣй Михайловичъ.

Онъ предчувствовалъ, что теперь предстоитъ цѣлый рядъ непріятныхъ сценъ, на которыя способны только женщины, когда они заберутъ себѣ что-нибудь въ голову. Пожалуй, это отразится даже и на его отношеніяхъ съ Клавдіей Николаевной; она, какъ женщина умная, сейчасъ же, конечно, все замѣтитъ и сама поспѣшитъ отстраниться.

Жена продолжала плакать, а ему даже и успокоивать ее не хотѣлось и не хотѣлось тѣмъ болѣе, что это было обязательно для него. Онъ зналъ, что она ждетъ, чтобъ онъ утѣшалъ ее, и не перестанетъ плакать, пока онъ дѣйствительно не начнетъ успокаивать ее.

— Да полно же, Лиза! — сказалъ онъ, пересиливая себя и подходя къ ней. — Вѣдь это же глупо наконецъ! Ну о чемъ ты плачешь? Какъ тебѣ не стыдно! — И онъ взялъ ея руку и поднесъ къ своимъ губамъ, хотя все въ немъ протестовало въ эту минуту противъ этихъ насильственныхъ ласкъ, но надо было смягчить ее какъ-нибудь къ завтрашнему дню, чтобъ и завтра не повторилось что-нибудь подобное.

Заплаканное лицо Лизаветы Петровны оставалось попрежнему хмуро и холодно. Она не отвѣтила на поцѣлуи мужа и молча сидѣла передъ нимъ, смотря куда-то въ сторону, мимо него.

«Да, — говорила она себѣ, — да, вотъ онъ нарочно теперь задобриваетъ меня, чтобъ я любезнѣе приняла ту… а между тѣмъ, когда я заплакала, онъ только разозлился! Ему все равно, что я плачу, что мнѣ тяжело, онъ только о себѣ думаетъ!.. О, я знаю его… такъ знаю…

И Лизавета Петровна вырвала отъ мужа свою руку и снова заплакала.

— Ты прекрасно знаешь, — раздраженно заговорила она, думая обмануть его все-таки въ истинной причинѣ своихъ слезъ, хотя и знала въ душѣ, что онъ все равно догадался уже о ней, — прекрасно знаешь, что я ненавижу эту твою возлюбленную… провинцію! Я тебѣ еще до замужества ставила условіемъ нашего брака, чтобы мы никогда не уѣзжали изъ Петербурга! Тутъ у меня всѣ родные и знакомые… Наконецъ, ты самъ знаешь, какое здоровье у Сережи — его каждую недѣлю лѣчить приходится! И вдругъ въ Самаркандъ! Въ такую глушь, гдѣ даже порядочнаго доктора достать нельзя! И какое мы тамъ прекрасное образованіе дѣтямъ дадимъ! Ни одинъ хорошій учитель не поѣдетъ!.. Это просто… просто не добросовѣстно по отношенію всѣхъ обязанностей своихъ къ ней, брать такое мѣсто!..

— Да развѣ я взялъ его, наконецъ! — воскликнулъ, теряя терпѣніе, Сергѣй Михайловичъ! — Вѣдь не могу же я запретить предлагать мнѣ мѣста въ провинцію, только потому, что ты изволила будто бы ставить мнѣ какія-то условія не уѣзжать никогда изъ Петербурга! Довольно и того, что я самъ не беру ихъ! И къ чему ты несешь весь этотъ вздоръ о Сережѣ, докторахъ, дѣтяхъ, какихъ-то обязанностяхъ, воспитаніи и т. д. Къ чему все это? Развѣ нельзя сказать прямо, что ты не хочешь ѣхать туда — и довольно бы кажется; да, наконецъ, можешь успокоиться, я еще менѣе тебя расположенъ уѣзжать изъ Петербурга…

— Ну, еще, бы, еще бы, — сказала Лизавета Петровна, вдругъ ядовито смѣясь, — еще бы, развѣ ты можешь быть расположенъ уѣзжать изъ него, когда сюда твоя Клавдія Николаевна изволитъ жаловать!

— Нѣтъ, это, наконецъ, изъ рукъ вонъ! — воскликнулъ, потерявъ послѣднее терпѣніе, Сергѣй Михайловичъ и, круто повернувшись, ушелъ, сильно хлопнувъ дверью, въ свой кабинетъ.

— Ну вотъ, ну вотъ! — сказала съ отчаяніемъ, смотря ему вслѣдъ Лизавета Петровна, — вотъ уже начинается, начинается!.. Я заранѣе была увѣрена, что стоитъ только этой госпожѣ пріѣхать, какъ это сейчасъ же начнется! Скверная женщина, безъ сердца; это есть, есть такія женщины, которыя всѣмъ только несчастіе приносятъ! Ну что же, конечно, она совсѣмъ отобьетъ его отъ меня — онъ и теперь только мечтаетъ что о ней. Можетъ быть она и ѣдетъ нарочно только для того, чтобы женить его на себѣ! Что же, это теперь такъ легко, такъ часто дѣлается, что и удивляться нечему! Развестись ничего не стоитъ… Что же, очень, очень можетъ быть… Можетъ быть она давно въ него уже влюблена была и только смерти мужа дожидалась.

— Кушать подано! — сказала, входя, горничная Катя.

«Боже мой, развѣ я могу теперь кушать! Боже мой, ужъ лучше мнѣ умереть было раньше, чѣмъ дожить до этого…»

— Не буду я кушать! — сказала она вслухъ: — у меня мигрень сдѣлалась! Поди скажи барину, чтобы онъ одинъ обѣдалъ. — И Лизавета Петровна вмѣсто обѣда, ушла въ свою темную спальню и заперлась тамъ.

II.

Сергѣй Михайловичъ пришелъ въ столовую съ сердитымъ лицомъ и, отодвинувъ свой стулъ, молча сѣлъ за столъ.

Катя налила ему супу, и онъ все такъ же молча принялся за него.

— А мама? — спросилъ маленькій Сережа.

— У мамаши головка заболѣла! — сказала Катя.

«И при людяхъ главное! — подумалъ Сергѣй Михайловичъ: — всѣ видятъ, догадываются, чортъ знаетъ, что тамъ потомъ думаютъ и сплетничаютъ у себя по кухнямъ!»

Но понемногу, за ѣдой онъ началъ успокаиваться, и раздраженіе его на жену нѣсколько уменьшилось.

Сергѣй Михайловичъ не могъ не признать, что въ сущности они съ женой жили очень дружно и миролюбиво, если не считать разныхъ мелкихъ размолвокъ, которыя бываютъ между каждыми супругами. Въ общемъ, у Лизаветы Петровны характеръ былъ скорѣе мягкій, чѣмъ капризный, а главное, она была искренно и горячо привязана къ нему, такъ что Сергѣй Михайловичъ часто сознавалъ, не безъ чувства благодарности къ своей судьбѣ, что онъ вынулъ счастливый билетъ въ той рискованной лотереѣ, которая зовется бракомъ.

Онъ вспомнилъ это и теперь, взглянувъ, послѣ жаркого, на пустой стулъ жены, которую ему невольно стало жалко.

«Ну не глупо ли! — сказалъ онъ себѣ, думая о ней: — лежитъ тамъ теперь голодная въ темной комнатѣ, навѣрное плачетъ къ тому же; только голова разболится еще пожалуй»…

— Ѣшь, ѣшь, Сережа, нечего размазывать! — сказалъ онъ маленькому Сережѣ, замѣтивъ, что тотъ, пользуясь отсутствіемъ матери и разсѣянностью отца, не ѣлъ свою говядину, а устраивалъ изъ ея кусочковъ какія-то мудреныя фигурки.

«Нѣтъ, и изъ-за чего главное? Ну, что та ей сдѣлала?» продолжалъ онъ, мысленно возвращаясь опять къ волновавшей его мысли о ревности жены къ Клавдіи Николаевнѣ.

Эта ревность всегда удивляла его, потому что Лизавета Петровна не только сама не видѣла никогда своей мнимой соперницы, но даже и Сергѣй-то Михайловичъ за всѣ эти семь лѣтъ всего два раза ѣздилъ въ Харьковъ, да и то больше проѣздомъ. Въ сущности, Лизавета Петровна даже и не была очень ревнива, но какъ только рѣчь заходила о Клавдіи Николаевнѣ, она начинала волноваться и самый тонъ ея звучалъ враждебно и подозрительно. Лизавета Петровна не любила даже, когда мужъ получалъ письма отъ Сугробиныхъ, и, казалось, ревновала Сергѣя Михайловича не только къ Клавдіи Николаевнѣ, но и къ ея мужу.

А между тѣмъ, разбирая самымъ тщательнымъ и добросовѣстнымъ образомъ свое чувство къ этой женщинѣ, которую дѣйствительно любилъ и уважалъ, Сергѣй Михайловичъ не находилъ въ немъ ни тѣни какой бы то ни было виновности передъ женой. Пока онъ не завелся собственною семьей, семья Сугробиныхъ была для него какъ бы своею родною семьей. Полученное имъ извѣстіе о смерти самого Сугробина такъ взволновало и поразило его, что онъ хотѣлъ сейчасъ же ѣхать въ Харьковъ, чтобы только хоть чѣмъ-нибудь помочь тамъ его вдовѣ.

Но когда онъ сказалъ о своемъ намѣреніи Лизаветѣ Петровнѣ, она сдѣлала такое удивленное лицо и глаза ея такъ сразу потемнѣли, что Сергѣй Михайловичъ понялъ, что уѣхать будетъ совсѣмъ не такъ легко и просто, какъ ему это казалось въ первую минуту.

— Дѣлай, какъ хочешь! — сухо сказала Лизавета. Петровна, и какъ только она это сказала, онъ окончательно убѣдился, что именно такъ-то, какъ онъ хочетъ, и не можетъ сдѣлать, несмотря на выданную ему какъ бы carte blanche.

— Ахъ, какъ это несносно! — нетерпѣливо передернувъ плечами, сказалъ Сергѣй Михайловичъ, возмущаясь тѣмъ, что жена даже и въ такую тяжелую минуту не можетъ отрѣшиться отъ своей глупой ревности къ бѣдной Клавдіи Николаевнѣ.

Но слова эти, а главное ихъ тонъ, оказались очень неосторожными, и Сергѣй Михайловичъ не разъ потомъ раскаивался въ нихъ, потому что они только хуже подлили масла на огонь и еще больше вооружали Лизавету Петровну противъ Клавдіи Николаевны. Лизавета Петровна ничего тогда не сказала, но цѣлые два дня была такъ сильно не въ духѣ, что весь домъ ходилъ на цыпочкахъ.

Отъѣздъ Сергѣя Михайловича, понятно, не состоялся, да онъ и самъ бросилъ всякую мысль о немъ и думалъ только о томъ, чтобы снова водворить въ своемъ домѣ тотъ миръ, при которомъ жилось такъ пріятно и покойно. Постепенно все вошло въ обычную колею, и черезъ нѣсколько дней Лизавета Петровна, убѣдившись, что Сергѣй Михайловичъ совершенно бросилъ мысль «летѣть зачѣмъ-то въ Харьковъ», не только перемѣнила гнѣвъ на милость, но какъ бы въ награду за то стала еще внимательнѣе и заботливѣе къ мужу. Даже относительно Клавдіи Николаевны произошла какъ будто перемѣна къ лучшему. За это время выяснилось, что Клавдія Николаевна все распродаетъ и переѣзжаетъ съ дѣтьми обратно въ Петербургъ, такъ какъ оставаться въ Харьковѣ послѣ смерти мужа ей было слишкомъ тяжело.

По поводу этого переѣзда возникли разныя порученія къ Сергѣю Михайловичу, и писемъ отъ Клавдіи Николаевны за эти два мѣсяца онъ получилъ больше, чѣмъ за предыдущіе два года. Каждый разъ, при полученіи имъ траурнаго конверта, онъ замѣчалъ, что жену его передергиваетъ и она слегка блѣднѣетъ, но, видимо сдерживая себя, принимаетъ равнодушный видъ и даже разспрашиваетъ, о чемъ пишетъ Клавдія Николаевна, скоро ли пріѣдетъ, здорова ли и т. д.

И хотя Сергѣй Михайловичъ, прекрасно изучившій жену, мало вѣрилъ ея напускному равнодушію, но все-таки же надѣялся, что, разъ принявшись, она выдержитъ себя и дальше, а со временемъ и совсѣмъ примирится съ его старою пріятельницей, побѣдивъ свою странную враждебность и недовѣріе къ ней. Какъ вдругъ сегодняшняя вспышка!..

«Ужасно непріятно! — думалъ Сергѣй Михайловичъ, наскоро допивая свой кофе: — и какъ нарочно, наканунѣ самаго пріѣзда! Ну, пойду къ ней; что съ ними дѣлать, всѣ онѣ, эти женщины, одинаковы, Богъ ужъ съ ней»…

И онъ всталъ изъ-за стола, торопливо поцѣловалъ Сережу и, направившись къ спальнѣ, осторожно пріотворилъ дверь.

Въ комнатѣ было темно, только слабый свѣтъ лампады у божницы невѣрными тѣпями освѣщалъ потолокъ и углы комнаты.

— Лиза… — тихо позвалъ онъ.

— Лиза?.. ты спишь?.. — повторилъ онъ полушепотомъ и, понявъ, что жена все равно ему не отвѣтитъ, тихонько и почему-то на цыпочкахъ, точно чувствуя себя въ комнатѣ больного, прошелъ за перегородку, гдѣ стояли постели.

Лизавета Петровна, закутавшись въ большой платокъ, молча лежала на постели. Сергѣй Михайловичъ сѣлъ подлѣ нея сбоку, на кончикѣ кровати и, отыскавъ ощупью въ темнотѣ ея руку, поцѣловалъ ее.

— Оставь, оставь меня, — сказала, всхлипывая, Лизавета Петровна, и выдернувъ у мужа руки, какъ маленькая, запрятала ихъ опять подальше въ платокъ, чтобъ онъ не могъ достать ихъ.

— Ну, Лизокъ, — ласково заговорилъ Сергѣй Михайловичъ, которому въ этой тихой, темной, слабо освѣщенной чуть теплящеюся лампадой, комнатѣ стало почему-то еще больше жаль жену.

— Ну, Лизокъ, — сказалъ онъ, нѣжно наклоняясь надъ ней, — ну о чемъ ты, милая?

Тогда услышавъ его знакомый, милый ей голосъ, который уже не раздраженно кричалъ на нее, а нѣжно и виновато звалъ ее, Лизавета Петровна снова заплакала и, высвободивъ руки изъ-подъ платка, крѣпко обняла мужа.

— Ахъ, Сережа, Сережа, еслибы ты зналъ, какъ я несчастна!.. — сказала она, прижимаясь къ его плечу и вспоминая всѣ тѣ ужасныя, печальныя мысли, которыя довели ее даже до предположенія о разводѣ.

— Да отчего же, Лизокъ, ну отчего ты можешь быть несчастна? — поразился Сергѣй Михайловичъ, не понимая, отчего его счастливая, любимая и обезпеченная во всемъ жена можетъ вдругъ чувствовать себя несчастною.,

Но ей стыдно было признаться ему въ своихъ нелѣпыхъ мысляхъ, да и теперь, когда онъ былъ подлѣ, лаская и утѣшая ее, она и сама не вѣрила больше ни въ какія несчастья. Всѣ эти несчастья и бѣды, созданныя ея разгоряченнымъ воображеніемъ, рушились сами собой при первой его ласкѣ, и ей самой стало смѣшно и совѣстно за свои глупые страхи и слезы. Тогда она засмѣялась, поцѣловала мужа съ повеселѣвшимъ лицомъ, и миръ былъ заключенъ.

Лизавета Петровна согласилась потомъ даже покушать, и Катя, отличавшаяся невозмутимо-равнодушнымъ лицомъ, снова накрыла для нея въ столовой приборъ и подала ей разогрѣтый супъ и жаркое.

Сергѣй Михайловичъ пошелъ вмѣстѣ съ женой и сидѣлъ все время, пока она обѣдала, подливая ей вина и подкладывая кусочки повкуснѣе. Онъ обращался съ нею, какъ съ выздоравливающимъ больнымъ или ребенкомъ, но въ душѣ его еще оставалось недовольство противъ нея, хотя онъ и боялся выказать его ей даже нечаянно.

Теперь, когда они вышли изъ темной спальни въ свѣтлую столовую и первый порывъ жалости къ ней успокоился въ немъ, ему снова стало досадно, что жена сама вздумала ни съ того, ни съ сего капризничать, а онъ между тѣмъ долженъ ухаживать за ней съ какимъ-то глупо-виноватымъ видомъ, точно онъ и дѣйствительно провинился передъ нею въ чемъ-то.

— Ну… такъ что же… тебѣ предлагали на счетъ этого… ужаснаго Самарканда? — спросила вдругъ, слегка краснѣя, Лизавета Петровна. — Я такъ перепугалась, — прибавила она, стараясь не глядѣть на мужа, — когда услыхала одно названіе его… что даже не успѣла разспросить тебя, какъ слѣдуетъ…

Сергѣй Михайловичъ поморщился.

«А впрочемъ, тѣмъ лучше! — подумалъ онъ: — пускай сваливаетъ все на Самаркандъ, по крайней мѣрѣ этимъ сама себѣ закроетъ возможность дѣлать дальнѣйшія сцены..»

— Ну, нѣтъ ужъ, — сказалъ онъ вслухъ, — не будемъ больше никогда объ этомъ говорить… Еслибъ я зналъ, что ты такъ разстроишься изъ-за него, я бы лучше и не упоминалъ о немъ ничего…

— Нѣтъ, отчего же… — сказала, краснѣя еще больше, Лизавета Петровна.

Но такъ какъ въ эту минуту Лизавета Петровна докончила обѣдъ и встала, то Сергѣй Михайловичъ тоже всталъ и, обнявъ жену, поцѣловалъ ее въ голову и руку, что дѣлалъ всегда послѣ обѣда, хотя теперь обѣдала она, а не онъ.

«Ну все равно, заодно ужъ…» — сказалъ онъ себѣ, рѣшивъ всячески ухаживать сегодня за женой, чтобы только укрѣпить въ ней хорошее настроеніе къ завтрашнему дню.

— Не почитать ли тебѣ вслухъ что-нибудь? — предложилъ онъ.

Чтеніе вслухъ очень любила Лизавета Петровна и терпѣть не могъ Сергѣй Михайловичъ. Они занимались имъ преимущественно въ медовый мѣсяцъ, да за время первой беременности Лизаветы Петровны, когда Сергѣй Михайловичъ чувствовалъ себя на седьмомъ небѣ. Потомъ это пріятное занятіе было почти совсѣмъ заброшено и являлось только въ исключительныхъ случаяхъ.

Лизавета Петровна сейчасъ же согласилась и, вся просвѣтлѣвъ отъ удовольствія, достала работу и сѣла у круглаго столика, на кототомъ стояла лампа подъ зеленымъ абажуромъ.

Сергѣй Михайловичъ принесъ изъ своего кабинета новый, только-что полученный, журналъ и, вздохнувъ про себя, сѣлъ въ кресло противъ жены.

«Нѣтъ, удивительныя эти женщины, — подумалъ онъ, приписывая, какъ всегда это дѣлаютъ почему-то мужчины, свойства своей жены и всѣмъ другимъ женщинамъ, — удивительныя! Сами надурятъ, накапризничаютъ, и мы же потомъ еще за ними ухаживай, читай имъ тутъ вслухъ, утѣшай!.. Подумаешь, она и дѣйствительно больна была!» Но тѣмъ не менѣе, онъ сѣлъ поудобнѣе въ кресло и приготовился читать весь вечеръ.

III.

На другой день Сергѣй Михайловичъ проснулся съ непріятнымъ ощущеніемъ. Надо было ѣхать на вокзалъ встрѣчать Клавдію Николаевну, и естественнѣе всего было бы конечно привезти ее и ея семью прямо къ себѣ домъ! А между тѣмъ Сергѣй Михайловичъ чувствовалъ, что объ этомъ и рѣчи быть не можетъ. По настоящему Лизавета Петровна тоже могла бы поѣхать съ нимъ, встрѣтить такого стараго, близкаго друга его, какъ Клавдія Николаевна. Это было бы очень внимательно и мило съ ея стороны, но Сергѣй Михайловичъ чувствовалъ, что и объ этомъ рѣчи тоже быть не можетъ, и онъ поневолѣ сдѣлался не въ духѣ, а между тѣмъ надо было продолжать разыгрывать роль ухаживающаго супруга, потому что каждое неосторожное слово или даже взглядъ могли повести къ новой, совсѣмъ неудобной и нежелательной передъ пріѣздомъ, сценѣ.

Лизавета Петровна еще лежала въ постели, когда, одѣвшись у себя въ кабинетѣ, Сергѣй Михайловичъ вошелъ къ ней проститься.

— Ну, я ѣду, Лизокъ, до свиданія! — сказалъ онъ, подходя къ ней и цѣлуя ея руку.

— Ну, до свиданья… — сказала Лизавета Петровна. Она, кажется, тоже была опять не въ духѣ. — Не опоздай же къ завтраку!.. — прибавила она съ легкимъ нетерпѣніемъ.

«Ну вотъ! — подумалъ, раздражаясь внутренно еще больше, Сергѣй Михайловичъ: — теперь «не опоздай къ завтраку! До завтрака ли мнѣ!» Но вслухъ онъ спросилъ мягко и нерѣшительно:

— Не привезти ли, Лизочекъ… Клавдію Николаевну… къ намъ сюда… хоть позавтракать… а то знаешь… съ дороги… въ гостиницѣ…

— Ахъ, Боже мой, зачѣмъ же ты мнѣ раньше объ этомъ не сказалъ! — воскликнула, обидѣвшись на что-то, Лизавета Петровна: — у меня ничего даже не заказано! Вѣдь нельзя же такъ вдругъ объявлять передъ самымъ завтракомъ! Ты, по крайней мѣрѣ, долженъ былъ хоть предупредить меня заранѣе, что приведешь ее…

— Ахъ, да не привезу я, не привозу, успокойся пожалуйста! — съ прорвавшимся, наконецъ, раздраженіемъ перебилъ ее Сергѣй Михайловичъ и поспѣшно, боясь дальнѣйшихъ объясненій, вышелъ изъ комнаты.

«И къ чему, спрашивается, я ей читалъ вчера весь вечеръ, если она даже на такой пустякъ, какъ простой завтракъ, не хочетъ согласиться!» съ сердцемъ спросилъ онъ себя, выходя съ подъѣзда на улицу.

На улицѣ моросилъ осенній мелкій дождь, отъ котораго все кругомъ казалось какимъ-то сѣрымъ, мокрымъ и облѣзлымъ.

Онъ сѣлъ на извозчика и по дорогѣ продолжалъ думать на ту же все тему съ большимъ и большимъ раздраженіемъ.

«Совсѣмъ какое-то крѣпостное состояніе, въ которое мы всѣ сами, какъ дураки, лѣземъ! Вѣдь не могу же я, дѣйствительно, прерывать и знакомства, и дружбу съ дорогими мнѣ людьми только потому, что имѣлъ глупость жениться и они не изволятъ, видите ли, нравиться моей супругѣ! И спрашивается, что я за хозяинъ въ собственномъ домѣ, если даже позавтракать, кого хочу, не смѣю пригласить безъ разрѣшенія жены! Совсѣмъ въ пансіонъ какой-то на старости лѣтъ попалъ! А между тѣмъ всѣмъ постороннимъ нарочно въ глаза тычется: — Ахъ, мужъ! Ахъ, онъ глаза! Мужъ такъ любитъ! Мужъ такъ желаетъ! Комедіянтки! Говорили бы ужъ просто, безъ церемоніи: „мы молъ хотимъ, чтобы наши мужья такъ хотѣли!“ А то — „мужъ глава!“

Сергѣю Михайловичу припомнилась его жена еще дѣвушкой, когда вся она была полна робкою, нѣжною покорностью ему, когда бывало по глазамъ его старалась ловить его желанія и радостно вспыхивала, если случалось угодить ему.

„И куда все это дѣвается изъ нихъ потомъ!“ думалъ онъ съ горечью.

Желанія въ добрыя минуты, положимъ, и теперь еще ловились, и теперь еще жена вскакивала иногда съ мѣста, чтобы подать ему папиросы или чай; но это уже не была нѣжная покорность влюбленной дѣвушки; это былъ все тотъ же деспотизмъ рабы, которая стала сильнѣе своего господина.

„Сиди, не вставай!“ говорилъ торопливый, повелительный жестъ, которымъ она перехватывала на-лету намѣреніе мужа: — не вставай, не уходи отъ меня ни на минуту, я сама все тебѣ подамъ, все сдѣлаю, только сиди, не отходи отъ меня!..»

И Сергѣй Михайловичъ поневолѣ покорялся и сидѣлъ, предоставляя женѣ подавать себѣ туфли и папиросы, и все больше и больше подчиняясь ея ревнивой, вѣчно сторожащей его, какъ ему теперь казалось, любви, которая постепенно, незамѣтно и нѣжно, но все крѣпче и властнѣе затягивала его всего худшимъ изъ деспотизмовъ — деспотизмомъ женской любви.

«Да, — сказалъ онъ, раздражаясь еще больше: — гдѣ все это, гдѣ эти милыя дѣвическія линіи! Растолстѣла, валяется чуть не до двѣнадцати въ постели… и при этомъ еще вѣчное запугиваніе какими-то воображаемыми болѣзнями! Лицемѣрки!»

Сегодня ему уже не было жалко жены, какъ было жалко вчера, когда онъ, пообѣдавъ, вошелъ въ ея темную спальню, гдѣ она молча плакала, лежа на своей постели, и правильно ли, или неправильно, но все-таки же искренно страдала. Сегодня, подъ вліяніемъ усилившагося раздраженія, онъ не вѣрилъ ни ея слезамъ, ни страданіямъ, которыя, какъ ему теперь казалось, придумывались нарочно только для того, чтобы мучить его.

IV.

На вокзалѣ Сергѣй Михайловичъ не долго ждалъ прибытія поѣзда. Когда публика стала выходить изъ вагоновъ, онъ сразу узналъ знакомую высокую фигуру Клавдіи Николаевны въ глубокомъ вдовьемъ траурѣ.

Радостно и взволнованно бросился онъ къ ней навстрѣчу. Она тоже еще издали увидала его и, чуть замѣтно улыбнувшись однѣми губами, пошла навстрѣчу и протянула ему свою большую худую руку.

Но въ ту минуту, когда Сергѣй Михайловичъ схватилъ эту руку и крѣпко прижалъ ее къ своимъ губамъ, что-то дрогнуло въ ея печальномъ, всегда казавшемся Сергѣю Михайловичу особенно миломъ, лицѣ, и она вдругъ заплакала.

— Дорогая моя… дорогая… — сказалъ Сергѣй Михайловичъ, растерянно сжимая ея руки и чувствуя, какъ при видѣ ея слезъ, такихъ рѣдкихъ и новыхъ еще для него, и его собственное горло сжимается какою-то непривычною судорогой.

Онъ хотѣлъ сказать ей что-нибудь объ ея горѣ, о томъ, какъ оно поразило его, хотѣлъ сказать о томъ, что онъ попрежнему преданъ ей и ея семьѣ всею душой, но она слабо махнула ему рукой.

— Нѣтъ, нѣтъ, — сказала она нѣсколько сконфужено вытирая свои слезы, — не надо, я сама знаю… гдѣ же дѣти… няня?

Сергѣй Михайловичъ вспомнилъ о дѣтяхъ и увидѣлъ, что они стоятъ сзади матери съ пожилою полною нянюшкой.

Они смотрѣли на него и на плачущую мать веселыми, любопытными глазами, и старшая, красивая и очень похожая на мать дѣвочка узнала его и улыбнулась ему, когда онъ цѣловалъ ихъ.

— А карета? — спросила Клавдія Николаевна, улыбнувшись ему такою тихою, печальною улыбкой, что у Сергѣя Михайловича еще больнѣе сжалось за нее сердце. — Вы наняли? Ну и прекрасно, а то съ дѣтьми по этой погодѣ…

— Все, все готово! — сказалъ онъ: — я еще вчера же со службы зашелъ въ знакомую гостиницу и приказалъ приготовить вамъ къ сегодняшнему дню два нумера.

— А вы съ нами? — неувѣренно, смотря на него, спросила Клавдія Николаевна, и хотя она ничего больше не прибавила, но Сергѣй Михайловичъ понялъ, какъ тяжело оставаться ей одной въ первую же минуту и что она молча проситъ его ѣхать вмѣстѣ.

— Разумѣется, разумѣется! — поспѣшно сказалъ онъ и тутъ же вспомнилъ, что жена просила его не опоздать къ завтраку.

«Ахъ, Господи! — подумалъ онъ про себя, возмущаясь опять при мысли о своемъ крѣпостничествѣ, которое со вчерашняго дня сталъ чувствовать особенно сильно. — Но вѣдь не могу же я въ самомъ дѣлѣ бросить такъ женщину! Могутъ завтракать и безъ меня… небольшая бѣда!..»

И мысленно махнувъ на все рукой, онъ усадилъ въ карету Клавдію Николаевну и поѣхалъ вслѣдъ за ней на извозчикѣ.

V.

— Какъ же все это случилось, дорогая моя? — спросилъ онъ у Клавдіи Николаевны часа черезъ полтора послѣ того, какъ они вернулись съ вокзала и остались, наконецъ, вдвоемъ.

Дѣти завтракали съ няней въ сосѣдней комнатѣ, и Клавдія Николаевна нарочно перешла съ нимъ сюда, чтобы побыть немного наединѣ.

— Какъ случилось? — машинально повторила она его слова и, вмѣсто отвѣта, о чемъ-то тяжело задумалась и молча разсматривала свою блѣдную узкую руку, на пальцѣ которой, другъ подлѣ друга, блестѣли два одинаковыя обручальныя кольца.

— Какъ случилось? — повторила она опять и, вздохнувъ, опустила руку. — Я думаю, это всегда одинаково случается, болѣе или менѣе… Въ сущности, я ждала этого уже почти годъ, съ того самаго дня, когда узнала… что у него эта ужасная болѣзнь… и все-таки… когда это, наконецъ, случилось, мнѣ показалось, что я никогда этого не думала и не ждала… Я думаю, что всегда такъ бываетъ… къ этому нельзя ни привыкнуть, ни приготовиться… Вполнѣ никогда не приготовишься, — сказала она уныло и опять подняла свою руку и начала медленно, точно играя, передвигать на исхудавшихъ пальцахъ тускло блестѣвшія кольца.

Она не плакала уже, какъ заплакала въ первую минуту, увидѣвъ того человѣка, который былъ такъ друженъ съ ея покойнымъ мужемъ и который самое ее зналъ когда-то такою счастливою… Лицо ея теперь было почти спокойно, и только въ углахъ рта и въ глазахъ закаменѣло какое-то новое, глубоко запрятавшееся скорбное выраженіе. Лицо это никогда не было особенно красиво, а теперь, осунувшееся и пожелтѣвшее, оно казалось даже старѣе, чѣмъ было на самомъ дѣлѣ. Но Сергѣй Михайловичъ всегда любилъ его и всегда находилъ его прекраснымъ тою внутреннею, духовною красотой, которая дается немногимъ.

Онъ молча сидѣлъ противъ нея и машинально смотрѣлъ, какъ она передвигала свои кольца.

Ему хотѣлось знать подробности, чисто фактическія, того, какъ «это» случилось. Хотѣлось знать, какъ болѣлъ, что говорилъ его покойный другъ, сознавалъ ли онъ, что умираетъ и т. д. Но онъ чувствовалъ, что Клавдія Николаевна все равно ихъ не разскажетъ и не потому, чтобы именно до этого ей было больнѣе всего касаться, а потому, что всѣ эти подробности казались ей не важны. Все ея существо было поглощено однимъ главнымъ — сознаніемъ его смерти, и предъ этимъ главнымъ, ужаснымъ фактомъ все остальное стушевывалось и не интересовало ее больше, какъ могло оно интересовать другихъ, тоже близкихъ покойнику, но менѣе ея любившихъ его людей.

— Да, — повторила она въ третій разъ, — это всегда одинаково случается, и всегда одинаково застаетъ врасплохъ… и ужаснѣе всего, что всѣ, всѣ должны перенести это, всѣ въ свою очередь должны терять дорогихъ людей… и никого это не минуетъ… рано или поздно… и всѣ безсильны предъ этимъ… Вотъ у меня осталось трое дѣтей… по теоріи вѣроятности, они, конечно, должны пережить меня, но… очень можетъ быть, что и они родились только для того, чтобъ я потеряла ихъ! И если они завтра же всѣ трое умрутъ… право, я, кажется, уже не поражусь больше, чѣмъ тогда… Знаете, на первомъ примѣрѣ близкаго и дорогого человѣка, какимъ былъ для меня… Дмитрій (она запнулась на его имени, точно ей трудно было его выговорить), это поражаетъ, страшно, поражаетъ… а потомъ ужъ ничто не поражаетъ, потому что все въ душѣ какъ-то измѣняется… и только думаешь: ну что-жъ, вчера — онъ, завтра — дѣти, потомъ я… или я сначала, а потомъ дѣти… Начинаешь какъ-то сознавать всю непрочность пребыванія здѣсь… начинаешь понимать, что все существуетъ для уничтоженія… и что это законъ, черезъ который ничто не переступитъ… А раньше, когда былъ счастливъ и когда, главное, никто дорогой еще не умиралъ, это совсѣмъ какъ-то не замѣчалось и не сознавалось… и не думалось даже никогда…