Статьи. Корреспонденции. Путевые записки. Заметки

Front matter

Статьи. Корреспонденции. Путевые записки. Заметки

А. С. Грибоедов. Сочинения.

ГИХЛ, М.-Л., 1959

СТАТЬИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИИ

ПИСЬМО ИЗ БРЕСТА ЛИТОВСКА К ИЗДАТЕЛЮ <"ВЕСТНИКА ЕВРОПЫ">

Июня 26-го дня 1814 г. Брест

Позвольте доставить вам некоторое сведение о празднике, который давали командующему кавалерийскими резервами, генералу Кологривову, его офицеры. Издатель «Вестника Европы» должен в нем принять участие; ибо ручаюсь, что в Европе немного начальников, которых столько любят, сколько здешние кавалеристы своего.

Поводом к празднеству было награждение, полученное генералом Кологривовым: ему пожалован орден святого Владимира I степени. Неподражаемый государь наш на высочайшей степени славы, среди торжества своего в Париже, среди восторгов удивленного света, среди бесчисленных и беспримерных трофеев, помнит о ревностных, достойных чиновниках и щедро их награждает. При первом объявлении о монаршей милости любимому начальнику, приближенные генерала условились торжествовать радостное происшествие и назначили на то день 22 июня. День был прекрасный, утро, смею сказать, пиитическое.

Так день желанный воссиял,

И к генералу строй предстал

Пиитов всякого сословья;

Один стихи ему кладет

В карман, другой под изголовье;

А он — о доброта! какой примеров нет —

Все оды принимает,

Читает их, и не зевает. —

Нет; он был тронут до глубины сердца, и подобно всем дивился, сколько стихотворцев образовала искренняя радость. Вот приглашение, которое он получил ото всего дежурства:

Вождь, избранный царем

К трудам, Отечеству полезным!

Се новым грудь твою лучом

Монарх наш озаряет звездным.;

Державный сей герой,

Смирив крамолу

И меч склоняя долу,

Являет благость над тобой,

Воспомянув твои заслуги неиссчетны:

Тогда, как разрушал он замыслы наветны,

И ты перуны закалял,

От коих мир весь трепетал;

Тобою внушены кентавры,

Что ныне пожинали лавры,

И в вихре смерть несли врагам.

Царь помнит то — и радость нам!

Скорее осушим, друзья, заздравны чаши!

А ты приди, узри, вкуси веселья наши

Меж окружающих сподвижников твоих,

Не подчиненных зри, — друзей, сынов родных.

В кругу приверженцев, в кругу необозримом,

Ты радость обретешь в сердцах,

Во взорах, на устах.

Блаженно славным быть, блаженней быть любимым!

Всё это происходило в версте от Бреста, на даче, где генерал имеет обыкновенное пребывание. Множество офицерства явилось с поздравлениями; потом поехали на место, где давали праздник, — одни, чтобы посмотреть, другие, чтоб докончить нужные приуготовления.

Есть в Буге остров одинокой;

Его восточный мыс

Горою над рекой навис,

Заглох в траве высокой

(Преданья глас такой,

Что взрыты нашими отцами

Окопы, видные там нынешней порой;

Преданье кажется мне сказкой, между нами,

Хоть верю набожно я древности седой;

Нет, для окопов сих отцы не знали места,

Сражались, били, шли вперед,

А впрочем, летописи Бреста

Пусть <Каченовский> {*} разберет);

Усадьбы, города и селы

И возвышенности и долы

С горы рисуются округ,

И стелется внизу меж вод прекрасный луг.

На сем избранном месте,

При первой ликованья вести,

Подъялись сотни рук;

Секир и заступов везде был слышен стук.

Едва ль румянила два раза свод небесный

Аврора утренней порой —

Все восприяло вид иной,

Вид новый, вид прелестный,

Творенье феиной руки.

Где были насыпи — пестрелись цветники,

А где темнелись кущи —

Явились просеки, к веселию ведущи,

К красивым убранным шатрам,

Раскинутым небрежно по холмам.

В средине их, на возвышенье,

Стояли светлые чертоги угощенья;

Из окон виден их

В лугу разбитый стан для воинов простых.

На теме острова был к небу флаг возвышен,

Чтоб знак веселия узреть со всех сторон,

И жерлов ряд постановлён,

Чтоб радости отзыв везде был слышен.

На скате ж, где приступен вал,

Один лишь вход удобный,

И город где являл

Картине вид подобный,

Воздвигнули врата искусною рукой

Из копий, связанных цветами,

И укрепили их в полкруге над столпами,

Унизанными осокой.

Любовь врата соорудила;

Сама природа убрала;

Подзорами оружие снабдило;

Потом веселость в них вошла.

{* В первопечатном тексте вместо фамилии стоит многоточие, к которому относится следующее примечание издателя «Вестника Европы»: «Мы выпустили здесь нечто, не хотев оскорбить одного собрата нашего журналиста, И[здатель]». — Ред.}

В три часа пополудни все приглашенные на праздник офицеры съехались; все с нетерпением ожидали прибытия генерала. Наконец вздернутый кверху флаг и пушечные залпы возвестили приближение его. Он ехал верхом, сопровождаемый более 50 офицеров. Мне, было, весьма хотелось описать вам в стихах блеск сего шествия, блеск воинских нарядов; к несчастью никак не мог прибрать рифмы для лядунок и киверов, и так пусть будет это в прозе. Но то, чего не в силах выразить никакая поэзия, была встреча генерала на мосту, нарочно для сего дня наведенном, где он, при громе пушек и нескольких оркестров, при радостных восклицаниях, с восторгом был принят военными хозяевами и гостями. Слезы душевного удовольствия полились из глаз его и всех предстоящих. Он несколько времени стоял безмолвен, удивлен, обрадован, растроган, потом взошел, или, лучше сказать, внесен был окружающею толпою в триумфальные врата.

Сей вход отличиям условным был рубеж;

Но случай подшутил, и что ж? —

Кто чином высшим украшался,

И доблестями тот отличней всех являлся. —

Взошед в галлерею, он был еще приветствуем стихами; но я их здесь не помещу оттого, что не спросился у кавалериста — сочинителя. Потом генерал пошел на возвышение и несколько времени восхищался редкими живописными видами. — На валу шатры, кои белелись между березками; у подошвы горы луг, где разбит был лагерь; река Буг, обтекающая всё место празднества; местечко Тересполь и другие селения в отдаленности; толпа народа на мостах и на берегу, взирающего с удивлением на пышный, невиданный им праздник: всё пленяло взор наблюдателя, всё приводило в изумление. Вдруг запели на сей случай сочиненную солдатскую песнь, и разгласилось по лугу троекратно ура! После чего все были созваны к обеду: столы в галлерее и в палатках были накрыты на 300 кувертов.

Уж запахом к себе манили яства,

Литавры грянули! — и новые приятства,

Обед сближает всех,

С ним водворяется в собранье сто утех,

Веселость, откровенность,

Любезность, острота, приязнь, непринужденность

И, словом вам сказать,

Все радости сошлись нас угощать.

Когда ж при трубах, барабанах

Заискрилось шампанское в стаканах,

Венгерское густое полилось,

Бургонское зарделось, —

У всякого лицо от нектара краснелось;

Но стихотворец тут перо свое хоть брось.

Признаться, моя логика велит лучше пить вино, чем описывать, как пьют, и кажется, что она хоть гусарская, но справедливая. Не буду также вам говорить о различных сластях и пышностях стола, который, само собою разумеется, был весьма великолепен; 300 человек генералов, штаб и обер-офицеров были угощены нельзя лучше, нельзя роскошнее, нельзя веселее,

И гости все едва ли

Из-за обеда встали.

Взялись за песни, остроты;

Тут излияния сердечны

Рекою полились: все в радости беспечны!

Болтливость пьяного есть признак доброты;

Пииты же, как искони доселе,

Всех более шумели,

Не от вина, нет; — на беду

Всегда они в чаду:

Им голову круж_и_т другое упоенье —

Сестер Парнасских вдохновенье.

Не думайте, однако ж, чтоб забвение всего овладело шумным обществом; нет, забывали важные дела, скуку, горести, неприятности, но не забывали добродетель; она сопутница чистой радости; и в сии часы, когда сердце всякого было на языке и душа отверзта для добрых впечатлений, открылась подписка в пользу гошпиталя и бедных всякого звания. На сей предмет собрано 6.500 рублей.

Так посвящали мы — честь нашему собранью! —

Забавам час, другой же состраданью.

Время было тихое, благоприятное для прогулки. Серая мгла, нависшая на небе, предохранила от летнего жара; все рассыпались по валу. Между тем пушечная пальба, хоры музыкантов и песельников не умолкали ни на пять минут. Мало-по-малу стало смеркаться, и под вечер пригласили всех на противоположную сторону острова; зрители были чрезвычайно удивлены, когда, проходя не весьма большое расстояние, всё в глазах их переменилось: исчезли за кустами и пригорками шатры, галлерея и всё место празднества; явилась природа в дикости: грозные утесы, глубокие рвы, по ту сторону реки сельская картина, луга и рощи возбуждали приятное удивление, прежние сцены казались призраком. К общей радости нашли там множество дам, которых присутствие, конечно, есть первое украшение всякого праздника.

Их взоры нежные шумливость укрощают

И грустные сердца к веселью возбуждают.

Несколько ракет известили начало фейерверка. Он был прекрасный и продолжительный. Между многими разнообразностями искусственного огня горело вензелевое имя генерала и владимирская звезда. Амфитеатр, где сидели зрители, сделан был из уступов горы. При выходе оттуда весь остров был уже иллюминован. Дамы и офицеры смешались вместе; в галлерее начались танцы; в полночь был ужин. Генерал до рассвета принимал участие в празднике; потом возвратился домой, сопровождаемый теми же чувствами, теми же отголосками любви и приверженности, с какими был встречен. Он в сей день являл любезного начальника, приятного гостя и чувствительного человека. Есть праздники, которые на другой же день забывают оттого, что даются без цели, или цель их пустая. В столицах виден блеск, в городах п_о_л_у_б_о_я_р_с_к_и_е затеи; но праздник, в коем участвует сердце, который украшали приязнь, благотворительность и другие душевные наслаждения, — такой праздник оставляет по себе надолго неизгладимые воспоминания.

Философы в ученом заточеньи,

Защитники уединенья,

Наш посетите стан, когда вам есть досуг.

Здесь _у_зрите вы дружный, братский круг,

Начальника, отца обширного семейства,

Коль надобно — на смерть идут;

Не нужно — праздники дают.

У вас как будто чародейство:

От книг нейдете вы на час,

Минута дорога для вас;

А мы на дней не ропщем скоротечность;

Они не истекут, доколе мы живем;

А там настанет вечность,

Так дней не перечтем.

Моя одна забота, чтобы праздники чаще давались. Нам стоит 10.000 рублей кроме фейерверка. Кончая мою реляцию, желаю вам так же веселиться, как я веселился 22-го июня.

С истинным почтением честь имею и проч.

Александр Грибоедов.

P. S. Посылаю вам 1.000 рублей для бедных, которых так много после пожара Москвы. В отдаленности от любезного отечественного края нам неизвестно, какие частные лица наиболее терпят от бедности. Полагаемся на вас. Конечно заступник неимущих лучше всех знает, кому нужна помощь.

О КАВАЛЕРИЙСКИХ РЕЗЕРВАХ *

{* <Примечание издателя «Вестника Европы»:> Мы получили сию статью из Бреста-Литовского при следующем письме:

«Прошу вас покорно, милостивый государь, поместить следующую статью о кавалерийских резервах в вашем журнале. Чем скорее вы это сделаете, тем более обяжете меня и всех моих здешних сослуживцев. Кажется, что это не против плана вашего издания; не думаю также, чтобы читатели меня упрекали в сухости. Они находили в Вестнике известия о доходах, расходах и долгах Франции и других наций; неужели государственная экономия их отечества менее стоит внимания. Честь имею пребыть и проч… Грибоедов».}

Блистательные события прошедшей войны обращали на себя всеобщее внимание и не давали публике времени для наблюдений побочных, но между тем важных причин, кои способствовали к успехам нашего оружия. К оным, конечно, принадлежат резервы, сие мудрое учреждение венценосного нашего героя, сей рассадник юных воинов, который единственно делал, что войско наше, после кровопролитных кампаний 1812 и 1813 годов, после дорогокупленных побед, как феникс, восставало из пепла своего, дабы пожать новые, неувядаемые лавры на зарейнских полях и явить грозное лицо свое в столице неприятеля. Буду говорить только о формировании кавалерии; ибо сам был очевидцем, дивился быстроте хода его, трудностям, с коими оно сопряжено, и неусыпным стараниям командующего сею частию, который в точности оправдал слова великого нашего государя, изъявившего ему во всемилостивейшем рескрипте, ч_т_о н_е н_а_ш_е_л и_н_о_г_о, к_о_е_м_у б_ы м_о_ж_н_о б_ы_л_о в_в_е_р_и_т_ь с_т_о_л_ь в_а_ж_н_у_ю ч_а_с_т_ь. Все сие усмотрит читатель из обозрения кавалерийских резервов, которое я постараюсь сделать как можно внятнее и короче, не входя в излишние подробности.

18 октября 1812 года получил генерал от кавалерии Кологривов рескрипт о принятии его в службу и повеление приготовить в Муроме 9.000 кавалерии и по два эскадрона для каждого гвардейского полку. Формирование, возложенное прежде на генерала графа Толстого, не было еще начато по многим важным причинам. — Ни людей, ни лошадей, ни материалов для обмундировки, ниже каких необходимых пособий не было. Едва начали собираться толпы рекрут, как был сказан поход в Новгород-Северск, а не доходя до места, получено повеление итти на Могилев Белорусский. Между тем план формирования переменен и сделан гораздо обширнее. — Поведено было сформировать для каждого армейского полку по два эскадрона из 200 нижних чинов. В Могилеве однако всё более и более приходило в устройство; зачали поступать рекруты и лошади, начали съезжаться офицеры, которые все, подстрекаемые духом достойного их начальника, пылали благородным соревнованием, чтобы споспешествовать к славе действующей армии, и доказательство сему не двусмысленно. В начале марта 813 года зачали поступать рекруты и лошади, в исходе того же месяца седла и ружья, а в начале апреля выступили в армию 14-ть и всл*д за сими 32 эскадрона, готовые в строгом смысле. Потом вся резервная кавалерия двинулась к Слониму, и едва успела туда вступить, как уже выслано 10 гвардейских эскадронов, являющих вид всадников испытанных, закоснелых в военном ремесле, и кои вскоре сделались ужиными неприятелю. Так! в толь скорое время, когда самый взыскательный военноискусник не был бы в праве ничего требовать, кроме некоторого навыка в обращении с лошадьми, возникли сии с блестящей наружностью искусные в построениях и всем отличные, достойные телохранители великого! — Но что? одобрение его величества по прибытии их во Франкфурт есть несомненный знак их достоинства.

Из Слонима перешли все кавалерийские резервы в Брест-Литовский и оттоле отправлялись ежемесячно в действующую армию по десяти, двенадцати, двадцати, а в разные времена от августа до января пошло в армию 113, ныне же в готовности 150 эскадронов. И так в пятнадцать, а с настоящего формирования в двенадцать месяцев, образовалось 65.000 кавалерии.

Кто когда-либо служил в кавалерии, кто хоть малейшее имеет понятие о трудностях сей службы; кто приведет себе на память, что прежде сего один конный полк формировался целыми годами; кто вспомнит, в какое смутное время кавалерийские резервы восприяли свое начало; кто расчислит, какие запутанности встречаются при начале всякого важного и огромного государственного дела; кто взвесит обстоятельства, коих не в силах отвратить никакая предусмотрительность, например: отдаленность губерний, из коих приводятся лошади, порча их на дороге, неопытность иных гражданских чиновников, коим поручено было в губерниях принимать, разбирать, отводить ремонты и так далее; кто притом знает, чего стоит в кроткого земледельца внушить дух бранный, чего стоит заставить забыть его мирную, безмятежную жизнь, дабы приучить к непреклонным воинским уставам, — тот, конечно, подивится многочисленной и отборной коннице, образованной в столь короткое время, в беспрестанных переменах места, на походе от Оки до Буга (2.000 верст) по краям, опустошенным неприятелем; подивится войску, ополченному в случайностях войны, как бы в тишине мира, под сению которого редко что требуется к спеху, и дается времени столько, сколько потребно для совершения нужного дела.

К вящшему доказательству, как успешно формировавлась кавалерия, служит конница Польской армии, стоявшая под Гамбургом, равно как и большая часть бывшей во Франции, которая вся составлена генералам Кологривовым; притом эскадроны из новообразованных, которые принимали участие в военных действиях, почти все отличились. Для примера упомянем о Павлоградском гусарском, который, составленный весь из рекрут и не доходя еще до своего назначения, в одной сшибке с неприятелем разбил его на-голову и взял 200 нижних чинов в плен; также и Сумской ударил один на два эскадрона и обратил их в бегство, имея в виду сильное неприятельское подкрепление. Теперь, обозрев быстрое и успешное формирование, займемся другим не менее важным предметом,

Утихла буря на политическом горизонте; уже не отзываются громы ее, и мир, как благотворный луч солнца, озаряет гражданскую деятельность; истинный патриот, не помышлявший о своем стяжании тогда, когда отечество, удрученное бедствиями, взывало к нему, ныне в мирном досуге рассчитывает убытки, претерпенные государством. Убытки сии неизбежны в военное время. Но скажем, к успокоению людей, пекущихся о народном благосостоянии, что кавалерийские резервы, относительно к огромности сего учреждения, весьма мало стоили казне не по одному только бескорыстию командующего сею частию (я не хочу верить, чтобы какой-нибудь российский чиновник помыслил о личных своих выгодах, особенно в то время, как дымилась еще кровь его собратий на отеческих полях); нет! не мудрено было бы ему, единственно занятому важным поручением, и простительно даже не иметь внимания к экономическим расчетам, повидимому несовместным с пылким духом ревностного военачальника. Отдадим справедливость генералу Кологривову, что он во всякое время умел сливать воинскую деятельность с соблюдением государственной экономики, и покажем это на опыте.

В Муроме делались заготовления провианта и фуража на 12.000 человек и 90.812 лошадей. Генерал Кологривов, по прибытии своем туда, прекратил сие, соображаясь, что таковое число людей и лошадей не могло притти в одно время и содержаться в одном месте. Последствия оправдали принятые им меры; ибо резервы переменили квартиры, а бесполезные заготовления продались бы с публичного торгу гораздо дешевле, чем стоили казне; таким образом сбережено более полумиллиона казенной суммы.

Военным министерством назначено было употребить вольных ремесленников для скорейшего обмундирования нижних чинов и для делания конского прибора. Сие оказалось ненужным: хозяйственными распоряжениями, употреблением своих мастеров и приучением наиболее к ремеслу рекрут всё сделано равно поспешно, а казенные издержки уменьшены более, чем на 200.000 рублей.

С самого начала формирования приводились лошади не только в изнурении, но и в болезнях; должно было продавать их с публичного торгу. Но генерал Кологривов, почитая всегда священнейшею обязанностию пещись о сохранении государственной пользы, завел на свой счет конский лазарет, в коем лошади по большей части вылечиваются и обращаются на службу. Основание и содержание сего заведения не стоит казне ничего, кроме корма лошадям.

Скажу еще одно слово о продовольствии войска, об этой необозримой части государственных расходов. Везде, где только стояла резервная кавалерия, не только не допускали возвышаться справочным ценам, но и значительно понижали их, даже в местах, где после неприятеля сами жители во всем нуждались. Польза, проистекавшая от того для казны, можно сказать неисчисляема; ибо только во время пребывания кавалерийских резервов в Брестском и соседственных поветах уменьшение казенных издержек простирается до нескольких миллионов.

Впрочем нельзя упомнить всех случаев, в коих генерал Кологривов отвращал по возможности ущерб, который могла претерпеть казна. Конечно, должно бы более сказать о ревности его к службе, об известной опытности, о невероятных его стараниях и о чудесной деятельности; но он, сколько я знаю, не любит небрежные, хотя правдивые, хвалы; касательно ж до читателей, верно всякий благоразумный человек, который приложил внимание к сей статье, со мною вместе скажет: хвала чиновнику, точному исполнителю своих должностей, радеющему о благе общем, заслуживающему признательность соотечественников и милость государя! Хвала мудрому государю, умеющему избирать и ценить достойных чиновников!

<1814>

О РАЗБОРЕ ВОЛЬНОГО ПЕРЕВОДА ВЮРГЕРОВОЙ БАЛЛАДЫ «ЛЕНОРА»

right|Iniquitas partis adversae justum bellum ingerit. {*}

{* Несправедливость противной стороны вызывает справедливую войну. — Ред.}

Я читал в «Сыне Отечества» балладу «Ольга» и на нее критику, на которую сделал свои замечания.

Г-ну рецензенту не понравилась «Ольга»: это еще не беда, но он находит в ней беспрестанные ошибки против грамматики и логики, — это очень важно, если только справедливо; сомневаюсь, подлинно ли оно так; дерзость меня увлекает еще далее: посмотрю, каков логик и грамотей сам сочинитель рецензии!

Г. Ж_у_к_о_в_с_к_и_й, говорит он, пишет баллады, другие тоже, следовательно эти другие или подражатели его, или завистники. Вот образчик логики г. рецензента. Может быть, иные не одобрят оскорбительной личности его заключения; но в литературном быту то ли делается? Г. рецензент читает новое стихотворение; оно не так написано, как бы ему хотелось; зато он бранит автора, как ему хочется, называет его завистником и это печатает в журнале и не подписывает своего имени. — Всё это очень обыкновенно и уже никого не удивляет.

Грамматика у г. рецензента cвоя, новая и сродни его логике; она, напр[имер], никак не допускает, чтоб

Рать под звон колоколов

Шла почить от всех трудов.

Вступать в город п_о_д звон колоколов, плясать п_о_д музыку. — Так говорится и пишется, и утверждено постоянным употреблением, но г. рецензенту это не нравится: стало быть, грамматически неправильно.

Между тем уважим прихоти рецензента, рассмотрим по порядку всё, что ему не нравится.

Во-первых, он не жалует баллад и повторяет сказанное в одной комедии, что «одни только красоты поэзии могли до сих пор извинить в сем роде сочинений странный выбор предметов». Странный выбор предметов, т. е. чудесное, которым наполнены баллады — признаюсь в моем невежестве: я не знал до сих пор, что чудесное в поэзии требует извинения.

В «Ольге» г. рецензенту не нравится, между прочим, выражение р_а_н_о п_о_у_т_р_у; он его ссылает в прозу: для стихов есть слова гораздо кудрявее. {*}

{* * Он вообще непримиримый враг простоты; не знаю, как ускользнули от его критики дышущие пиитическою простотою стихи:

Так весь день она рыдала,

Божий промысел кляла,

Руки белые ломала,

Черны волосы рвала.

И стемнело небо ясно,

Закатилось солнце красно,

Все к покою улеглись,

Звезды яркие зажглись.}

Также ему не п_о_-сердцу восклицание ах!, когда оно вырывается от души в стихах:

Изменил ли друг любезный!

Умер ли, ах! я умру.

В строфе, в которой так живо описано возвращение воинов-победителей в отеческую страну:

На сраженьи пали шведы,

Турк без брани побежден,

И, желанный плод победы,

Мир России возвращен,

И на родину с венками,

С песньми, с бубнами, с трубами

Рать под звон колоколов

Шла почить от всех трудов, —

слово т_у_р_к, которое часто встречается и в образцовых одах Ломоносова и в простонародных песнях, несносно для верного слуха г. рецензента, также и сокращенное: с п_е_с_н_ь_м_и. Этому горю можно бы помочь, стоит только растянуть слова; но тогда должно будет растянуть и целое; тогда исчезнет краткость, чрез которую описание делается живее; и вот что нужно г. рецензенту: его длинная рецензия доказывает, что он не из краткости бьется. —

Далее он изволит забавляться над выражением: с_л_у_ш_а_й, д_о_ч_ь — «подумаешь, — замечает он, — что мать хочет бить дочь». Я так полагаю, и верно не один, что мать просто хочет говорить с дочерью, —

Еще не нравятся г. рецензенту стихи:

…В Украине дальней

Если клятв не чтя своих,

Обошел налой венчальной

Уж с другою твой жених.

Он находит, что проза его гораздо лучше:

Может быть неверный

В чужой земле Венгерской

Отрекся от своей веры

Для нового брака.

Так переводит он из Бюргера; не видно, между тем, почему это хорошо, а русские стихи дурны. Притом г. рецензенту никак не хочется, чтобы налой, при котором венчаются, назывался налоем венчальным. Но он час от часу прихотливее: в ином месте эпитет: с_л_е_з_н_ы_й ему кажется слишком с_у_х_и_м, в другом тон мертвеца слишком грубым. В этом, однако, и я с ним согласен: поэт не прав; в наш слезливый век и мертвецы должны говорить языком романическим. Nous avons tout change, nous faisons maintenant la medecine d’une methode toute nouvelle.

Вот как в балладе любовник-мертвец говорит с Ольгой:

«Мы лишь ночью скачем в поле;

Я с Украйны за тобой:

Поздно выехал оттоле.

Чтобы взять тебя с собой».

— «Ах, войди, мой ненаглядный!

В поле свищет ветер хладный;

Здесь в объятиях моих

Обогрейся, мой жених!»

— «Пусть он свищет, пусть колышет,

Что до ветру мне? Пора!

Ворон конь мой к бегу пышет,

Мне нельзя здесь ждать утра.

Встань, ступай, садись за мною,

Ворон конь домчит стрелою,

Нам сто верст еще: пора

В путь до брачного одра»4

— «Где живешь? скажи нелестно:

Что твой дом? велик? высок?»

— «Дом землянка». — «Как в ней?» — «Тесно»,

— «А кровать нам?» — «Шесть досок».

— «В ней уляжется ль невеста?»

— «Нам двоим довольно места».

Стих: «в ней уляжется ль невеста?» заставил рецензента стыдливо потупить взоры; в ночном мраке, когда робость любви обыкновенно исчезает, Ольга не должна делать такого вопроса любовнику, с которым готовится разделить брачное ложе? — Что же ей? предаться тощим мечтаниям любви идеальной? — Бог с ними, с мечтаниями; ныне в какую книжку ни заглянешь, что ни прочтешь, песнь или послание, везде мечтания, а натуры ни на волос.;

Ольга встала, вышла, села

На коня за женихом,

Обвила ему вкруг тела

Руки белые кольцом.

Мчатся всадник и девица

Как стрела, как прашь, как птица,

Конь бежит, земля дрожит,

Искры бьют из-под копыт.

Эта прекрасная строфа, сверх чаяния, понравилась и г. рецензенту; он только замечает, что поэт дал слову п_р_а_щ_ь значение ему несвойственное; — наконец, исписав 17 страниц, г. р[ецензент] дописался до замечания справедливого. Скажу только, что слово п_р_а_щ_ь в таком смысле, как оно принято в «Ольге», находится также в одном месте у г. Ж_у_к_о_в_с_к_о_г_о?

От стука палиц, свиста пращей,

Далече слышан гул дрожащий.

Стихотв[орения] Жуковск[ого],

т. I, стр. 107.

Потом г. р[ецензент], от нечего делать, предлагает несколько вопросов для решения, — от нечего делать, говорю я: потому что он мог легко бы сам себе на них отвечать, напр[имер], в стихах:

Наскакал в стремленьи яром

Конь на каменный забор,

С двери вдруг, — хлыста ударом,

Спали петли и запор.

Он спрашивает: что такое н_а_с_к_а_к_а_л н_а з_а_б_о_р? Всякий грамотный и неграмотный русский человек знает, что наскакал на забор значит: примчался во всю прыть к забору. — «С какой двери (продолжает он) спали петли», и пр. — С той же, на которую в переводе у г. рецензента: с_е_д_о_к п_о_с_к_а_к_а_л, о_п_у_с_т_и_в у_з_д_у. Далее в стихах:

На дыбы конь ворон взвился,

Диким голосом заржал,

Стукнул в землю — провалился

И навеки с глаз пропал.

Рецензент спрашивает: с чьих глаз? — Такие вопросы заставляют сомневаться, точно ли русский человек их делает. Он свою рецензию прислал из Тентелевой деревни С[анкт]-П[етер]-б[ургской] губернии; нет ли там колонистов? не колонист ли он сам? — В таком случае прошу сто раз извинения. — Для переселенца из Немечины он еще очень много знает наш язык. Но к концу рецензент делается чрезвычайно весел. Ему не нравится, что

Ольга в страхе, без ума,

Неподвижна и нема,

и он хочет ее уронить. — Да, да! — в_е_д_ь у Б_ю_р_г_е_р_а, — говорит он, — м_о_г_л_а ж_е о_н_а у_п_а_с_т_ь и л_е_ж_а_т_ь. Надобно ее непременно уронить. Куда девалась ваша стыдливость, г. рецензент?

Но за этим следует замечание, которое похоже на дело. В балладе адские духи припевают погибшей Ольге:

С богом в суд нейди крамольно,

Скорбь терпи, хоть сердцу больно,

Казнена ты во плоти.

Грешну душу бог прости.

Точно, не шло бы адским духам просить бога о помиловании грешной души, хотя это и у Бюргера так: однако три первые стиха по-моему более походят на злобные укоризны, на иронию, чем на проповедь, вопреки г. рецензенту: но видно участь моя ни в чем с ним не соглашаться. Его суждения мне не кажутся довольно основательными, а у меня есть маленький предрассудок, над которым он верно будет смеяться: напр[имер], я думаю, что тот, кто взял на себя труд сверять русский перевод с немецким подлинником, должен между прочим хорошо знать и тот и другой язык. Конечно, г. рецензент признает это излишним, ибо кто же сведущий в русском языке переведет с немецкого:

Rasch auf ein eisern Gitterthor

Gings mit verhangtem Zugel,

т. е. «пустился во весь опор на железные решетчатые ворота».

Кто переведет это таким образом, как г. р[ецензент]: «б_ы_с_т_р_о н_а ж_е_л_е_з_н_у_ю р_е_ш_е_т_ч_а_т_у_ю д_в_е_р_ь п_о_с_к_а_к_а_л (с_е_д_о_к), о_п_у_с_т_и_в у_з_д_у». Так точно французское: ventre a terre можно перевести б_р_ю_х_о_м п_о з_е_м_л_е.

У Бюргера Ленора говорит:

Verloren ist verloren. {*}

{* Утрачено — значит утрачено. — Ред.}

А Ольга в русской балладе:

Нет надежды, нет, как нет!

Рецензент кричит: Н_е_т! н_е т_о! н_е т_о! н_е т_о! Надлежало сказать: то, то, именно то, не может быть проще и вернее, не может быть иначе. Но если верить г. рецензенту, он сам по себе не вооружился бы против Ольги, взыскательные неотвязчивые читатели его окружают. Они заставили его написать длинную критику. Жалею я его читателей; но не клеплет ли он на них? — В противном случае, зачем было говорить с ними так темно: «Ч_т_о к_а_с_а_е_т_с_я д_о м_е_н_я, т_о я п_р_а_в_о н_и_ч_е_г_о б_ы н_е н_а_ш_е_л с_к_а_з_а_т_ь п_р_о_т_и_в э_т_и_х с_т_и_х_о_в, к_р_о_м_е т_о_г_о, ч_т_о, т_а_к с_к_а_з_а_т_ь, н_е_й_д_у_т в д_у_ш_у». Такой нескладный ответ, натурально, никого не удовлетворит: с неугомонными читателями надобно было поступить простее; надобно было сказать им однажды навсегда: «Государи мои! не будем толковать о поэзии! она для нас мудреная грамота, а примитесь за газеты». Читатели бы отстали, а бесполезная и оскорбительная критика в журнале не наполнила бы 22-х страниц.

Но нет! г. рецензент не мог отговориться: судить криво, бранить — какое невинное удовольствие! Как отказать себе в этом? притом же писать для того, чтобы находить одно дурное в каком-либо творении — подвиг немноготрудный: стоит только запастись бумагой, присесть и писать до тех пор, доколе не наскучит; надоело: кончить, и выйдет рецензия в роде той, которая сделана на «Ольгу». — Может быть, иные мне не вдруг поверят; для таких опыт — лучшее доказательство.

Переношусь в Тентелеву деревню и на минуту принимаю на себя вид рецензента, на минуту, и то, конечно, за свои грехи. Около меня лежат разные сочинения в стихах и в прозе, ко мне, будто невзначай, попалась в руки «Людмила». Читаю и на первом стихе второго куплета остановляюсь:

Пыль туманит отдаленье.

Можно сказать: пыль туманит даль, отдаленность, но и то слишком фигурно, а отдаление просто значит, что предмет удаляется; если принять, что пыль туманит отдаленье, можно будет сказать: что она туманит у_д_а_л_е_н_ь_е и п_р_и_б_л_и_ж_е_н_ь_е. Но за сим следует:

Светит ратных ополченье.

Теперь я догадываюсь: о_т_д_а_л_е_н_ь_е поставлено для рифмы. О, рифма! Далее:

Где ж, Людмила, твой герой?

Слишком напыщенно.

Где твоя, Людмила, радость!

Ах! прости надежда-сладость.

Н_а_д_е_ж_д_а-с_л_а_д_о_с_т_ь. — Опять-таки для рифмы! Одно существительное сливают с другим, для того, чтоб придать ему понятие, которое не заключается в нем необходимо. Напр[имер], девица-краса, любовник-воин, но надежда — всегда сладость, — Далее мать говорит дочери:

Мертвых стон не воскресит,

А дочь отвечает:

. . . . . . . . . . . . .

Не призвать минувших дней

. . . . . . . . . . . . .

Что прошло, не возвратимо.

. . . . . . . . . . . . .

Возвращу ль невозвратимых?

Мне кажется, что они говорят одно и то же, а намерение поэта — заставить одну говорить дело, а другую то, что ей внушает отчаяние. Вообще, как хорошенько разобрать слова Людмилы, они почти все дышат кротостью и смирением, за что ж бы, кажется, ее так жестоко наказывать? Должно думать, что за безрассудные слова, ибо под концом усопших хор ей завывает:

Смертных ропот безрассуден,

Час твой бил — и пр.

Но где же этот ужасный ропот, который навлек на нее гнев всевышнего? Самая богобоязненная девушка скажет то же, когда узнает о смерти своего любезного. Ц_а_р_ь н_е_б_е_с_н_ы_й н_а_с з_а_б_ы_л — вот самое сильное, что у ней вырывается в горести, но при первом призраке счастия, когда она мертвеца принимает за своего жениха, ее первое движение благодарить за то бога, и вот ее слова:

Знать трон_у_лся царь небесный

Бедной девицы тоской!

Неужели это так у Бюргера? Раскрываю «Ленору». Вот как она говорит с матерью:

О Mutter! Mutter! was mich brennt,

Das lindert mir kein Sakrament,

Kein Sakrament mag Lebert

Den Todten wieder geben. {*}

{* О, мать, мать! То, что жжет меня,

Никакая святыня не может утолить,

Никакая святыня не может жизнь

Вернуть мертвецу. — Ред.}

Извините, г-н Бюргер, вы не виноваты! Но вечера-тимся к нашей Людмиле. Она довольно погоревала, довольно поплакала, наступает вечер,

И зеркало зыбких вод

И небес далекий свод

В светлый сумрак облеченны.

О_б_л_е_ч_е_н_н_ы вместо о_б_л_е_ч_е_н_ы нельзя сказать; это маленькая ошибка против грамматики. О, грамматика, и ты тиранка поэтов! Но чу! бьет полночь! К Людмиле крадется мертвец на цыпочках, конечно, чтоб никого не испугать.

Тихо брякнуло кольцо,

Тихим шопотом сказали:

Все в ней жилки задрожали,

То знакомый голос был,

То ей милый говорил:

«Спит иль нет моя Людмила,

Помнит друга, иль забыла?» и т[ак] далее.

Этот мертвец слишком мял; живому человеку нельзя быть любезнее.

После он спохватился и перестал говорить человеческим языком, но всё-таки говорит много лишнего, особливо когда подумаешь, что ему дан к_р_а_т_к_и_й, к_р_а_т_к_и_й с_р_о_к и м_и_г с_т_р_а_ш_е_н з_а_м_е_д_л_е_н_ь_я.

Мы коней своих седлаем,

Темны кельи покидаем.

Такие стихи:

Хотя и не варяго-росски,

Но истинно немного плоски.

И не прощаются в хорошем стихотворении.

Поздно я пустился в путь,