Семейство Брызгаловых (Ахшарумов) — ДО

I.

Въ департаментѣ, гдѣ служилъ Иванъ Ивановичъ Брызгаловъ, ходили зловѣщіе слухи. Толковали о важныхъ перемѣнахъ въ будущемъ и… о «сокращеніи штатовъ».

Комиссія, занимавшаяся этимъ дѣломъ, давно окончила свои труды и представила ихъ по начальству, но они оставались въ тайнѣ, хотя извѣстно было, что предстоятъ, во всякомъ случаѣ, важныя перемѣны и много чиновниковъ останется за штатомъ. Кто будетъ въ числѣ этихъ несчастныхъ? — вотъ вопросъ, который волновалъ всѣ умы и, даже во снѣ, тревoжилъ Ивана Ивановича и его сослуживцевъ. Въ связи съ новыми порядками, предстояла и перемѣна начальства: старый директоръ уходилъ на покой, а на его мѣсто назначался новый, молодой, изъ военныхъ, и какъ говорили; «у, какой крутой»!

— Еслибы его пр—во Николай Гавриловичъ не уходили отъ васъ, — разсуждалъ экзекуторъ, полный краснощекій мужчина, со Станиславомъ на шеѣ и брюшкомъ, — оно, конечно, ничего бы: всѣхъ насъ до единаго знаютъ, со мной 15 лѣтъ служили, а то вѣдь новое начальство! поди, разговаривай съ нимъ, да еще говорятъ: крутой!

— Конечно, кабы Николай Гавриловичъ оставались… — поддакивали чиновники и были до того встревожены, что бродили по департаменту, какъ очумѣлые, и совсѣмъ не занимались дѣлами, а все больше курили папиросы и болтали.

Столоначальникъ Брызгаловъ сидѣлъ за своимъ столомъ, на просиженномъ имъ самимъ кожаномъ креслѣ, и казался совсѣмъ пришибленнымъ, точно его обухомъ по головѣ хватили.

— Сидѣлъ, сидѣлъ 20 лѣтъ за этимъ столомъ и вдругъ — пошелъ вонъ! — разсуждалъ онъ самъ съ собою и даже сдѣлалъ кляксъ на бѣлой бумагѣ, чего прежде съ нимъ никогда не случалось.

Конечно, онъ можетъ разсчитывать, что его труды и долголѣтняя служба будутъ оцѣнены, — ну, а если нѣтъ? Морозъ подралъ его по кожѣ, и передъ нимъ предсталъ грозный образъ супруги его, Марьи Кузьминишны, со всѣми дѣтьми за нею, и даже съ кухаркой Ариной, съ ея голыми локтями и пестрымъ сарафаномъ, туго перевязаннымъ подъ толстою грудью. Иванъ Ивановичъ всталъ и въ волненіи прошелся по комнатѣ, потирая себѣ лобъ. Онъ былъ невзрачный человѣкъ, въ особенности на первый взглядъ: худой и длинный, съ землистымъ цвѣтомъ лица, толстымъ носомъ и рыжими съ просѣдью волосами, которые носилъ коротко обстриженными. Одѣтъ онъ былъ всегда въ вицъ-мундиръ, который супруга его тщетно старалась содержать въ порядкѣ: Иванъ Ивановичъ каждый день умудрялся перепачкать его чернилами, закапать сургучемъ или стеариномъ, а часто и разорвать на локтяхъ или на фалдахъ: пуговицы онъ также терялъ часто, и немилосердно пачкалъ и мялъ рукава рубашки, изъ подъ которыхъ неуклюже выставлялись его большія, красныя руки. На службѣ онъ былъ, что называется, вьючною лошадью, на которую валили все, что ни попало. Онъ зналъ всѣ дѣла, помнилъ наизусть всѣ приказы и сидѣлъ уже 20 лѣтъ столоначальникомъ, безъ малѣйшей надежды превратиться когда либо въ начальника отдѣленія. Онъ впрочемъ не претендовалъ на это и былъ доволенъ своимъ положеніемъ: товарищи любили его и уважали, начальство цѣнило его труды, хотя и обходило постоянно мѣстами, а его пр—ство Николай Гавриловичъ удостоилъ даже крестить самолично его меньшаго сынка Ванюшу, послѣ котораго Марья Кузьминишна объявила мужу, что шабашъ, — больше дѣтей не будетъ.

Прошелъ цѣлый мѣсяцъ въ мучительномъ ожиданіи, чиновники истомились совсѣмъ и похудѣли, а сторожъ Михеичъ даже пить пересталъ, боясь, что и его оставятъ за штатомъ. Ходили самые разнообразные слухи: одни говорили, что все рѣшено измѣнить, другіе утверждали напротивъ, что все останется по прежнему, — изъ достовѣрныхъ источниковъ, молъ, слышали, что даже директоръ старый остается и никакой ломки не будетъ.

— Конечно, — повторялъ экзекуторъ, — если его пр—ство Николай Гавриловичъ съ нами останутся, — бояться нечего…

Впрочемъ экзекуторъ не особенно боялся и новаго начальства: онъ зналъ такой секретъ, при которомъ со всякимъ начальствомъ могъ поладить; сверхъ того, имѣлъ и другія основательныя причины быть спокойнымъ насчетъ своей дальнѣйшей судьбы.

— Ну, что, Иванъ Ивановичъ, — повторяла Брызгалову его супруга, Марья Кузьминишна, пришивая пуговицу къ его вицъ-мундиру, — я тебѣ говорила: ничего не будетъ, все вранье одно. И можетъ ли быть, чтобы людей такъ, ни за что, ни про что, со службы прогоняли, — ну, а если, не дай Богъ, что и случится тамъ у васъ въ департаментѣ, такъ тебя не тронутъ, недаромъ же намъ кумъ Николай Гавриловичъ. Да я сама къ нему пойду, и къ новому директору пойду, вотъ что!

— Дай Богъ, дай Богъ! — отвѣчалъ Иванъ Ивановичъ, — одѣваясь на службу.

Онъ скоро вышелъ, совсѣмъ готовый, пить чай въ столовую и былъ радостно привѣтствованъ своею семьею. Старшая дочка, Соничка, хорошенькая дѣвушка лѣтъ семнадцати, разливала чай; Марья Кузьминишна, дама уже не молодая, но еще красивая, со строгимъ профилемъ и черными съ просѣдью волосами, сидѣла тутъ же въ утреннемъ капотѣ и бѣломъ чепцѣ; Сережа, старшій мальчикъ, собирался въ гимназію, а двое меньшихъ, Катюша и Ваничка, тянули молоко изъ большихъ чашекъ, капая на скатерть и на свои передники. Иванъ Ивановичъ пилъ чай, курилъ трубку и сидѣлъ за столомъ, радуясь на свое семейное счастье.

— Какъ хорошо дома, — думалъ онъ, улыбаясь всѣмъ и всему, что видѣть передъ собою: женѣ и дѣтямъ, комнатѣ, чашкамъ, самовару; даже улыбнулся на кухарку Арину, которая возилась въ коридорѣ, засучивъ рукава и поднявъ подолъ выше колѣнъ; она почему-то не считала своего барина за мужчину и, повернувшись къ нему широкимъ задомъ, съ азартомъ мыла и терла полы.

— Ну, пора мнѣ на службу, — сказалъ Брызгалсвъ, — вставая, и, простившись съ женою и дѣтьми, вышелъ въ переднюю.

Путь былъ далекій, — съ Петербургской стороны, гдѣ онъ жилъ, на Мойку, въ департаментъ; но онъ обыкновенно дѣлалъ его пѣшкомъ, только переѣзжая Неву, лѣтомъ на яликѣ или на пароходѣ, а зимою на санкахъ по льду, съ мужикомъ на конькахъ сзади. Переѣхавъ и на этотъ разъ Неву тѣмъ же способомъ, онъ пошелъ по Дворцовой площади и дорогою думалъ о томъ, что вотъ скоро наступятъ праздники и чиновникамъ дадутъ награду, — деньги изъ остатковъ отъ годоваго кредита; деньги эти выдавались каждый годъ къ рождеству и на нихъ всякій разсчитывалъ, какъ на прибавку къ содержанію.

— Въ этомъ году хорошо! — разсуждалъ самъ съ собою Брызгаловъ, кутаясь въ шубу отъ снѣга и вѣтра, — столоначальникамъ, говорятъ, по 200 рублей дадутъ.

— Шубу надо бы поправить, — продолжалъ онъ мечтать, дрожа отъ холода, — обтерлась совсѣмъ, да и вицъ-мундиръ того! Но онъ вспомнилъ, что надо прежде Соничкѣ сшить новое платье къ празднику, Марьѣ Кузьминишнѣ справить бурнусъ, внести за Сережу въ гимназію, — вспомнилъ и махнулъ рукой, такъ какъ цифры расхода очевидно не сходились съ приходомъ. Да и о чемъ тутъ думать? все равно, Марья Кузьминишна отберетъ награду и сама распорядится. Мысли его приняли другой оборотъ: — отчего у людей есть деньги, а у него нѣтъ? Хоть бы 200 тысячъ выиграть на единственный выигрышный билетъ, скопленный въ продолженіе многихъ лѣтъ, да и то заложенный въ банкѣ.

— Ну, хоть не 200 тысячъ, а десять или пять бы выиграть! Домикъ на Петербургской, въ Босомъ переулкѣ, гдѣ они живутъ, можно бы купить тогда; лавочникъ-хозяинъ говорилъ, что за 4 тысячи продастъ; съ переводомъ банковскаго долга осталось бы на приданое Соничкѣ, да шубу можно бы какъ нибудь справить.

«Эй, берегись!» раздалось у него надъ самымъ ухомъ. Пара лихихъ рысаковъ, съ толстымъ кучеромъ на козлахъ, пронеслась мимо и чуть не сшибла его съ ногъ. Мечты его отъ испуга стали тотчасъ же скромнѣе:

— Хоть бы 200 рублей дали къ празднику и то бы хорошо, а какъ полтораста дадутъ или сто двадцать, какъ въ прошломъ году, — что тогда будетъ? Бѣда!

Марья Кузьминишна уже нѣсколько разъ допрашивала его, сколько дадутъ къ празднику, и все до копѣйки впередъ разсчитала и заранѣе распредѣлила. При ихъ малыхъ средствахъ, малѣйшій дефицитъ въ приходѣ переворачивалъ все вверхъ дномъ и дѣлалъ страшный переполохъ въ хозяйствѣ.

— Ну, а если вдругъ ничего, да и за штатомъ?! — померещилось Ивану Ивановичу; онъ чуть не закричалъ и громко произнесъ: — Да нѣтъ, не можетъ быть, за что же?

Но сердце его уже било тревогу и онъ почти бѣгомъ бросился по Мойкѣ къ департаменту, желая собственными глазами удостовѣриться, что все еще обстоитъ благополучно, все по прежнему на своемъ мѣстѣ: столъ, чернильница и протертое кресло, дѣла и бумаги, и старыя картонки, — все, съ чѣмъ онъ сжился и свыкся въ продолженіи столькихъ лѣтъ и жить безъ чего, ему казалось невозможнымъ. Все стояло на мѣстѣ, но въ департаментѣ ходили тревожные слухи и между чиновниками замѣчался опять переполохъ. Экзекуторъ разсказывалъ, что вчера вечеромъ курьеръ привезъ весьма нужный пакетъ на имя директора, а сегодня утромъ рано его превосходительство уѣхали къ министру. Что было въ страшномъ пакетѣ, неизвѣстно; но курьеръ, привозившій его, говорилъ писарямъ, что все кончено — упраздняютъ весь департаментъ! Волненіе росло съ каждымъ часомъ и угрожало превратиться въ ропотъ противъ начальства, какъ вдругъ все стихло и замерло.

Пріѣхалъ директоръ и съ нимъ военный генералъ. Тотчасъ же позвали въ директорскій кабинетъ начальниковъ отдѣленій, и черезъ нѣсколько минутъ все стало извѣстно. Гроза разразилась надъ самою головою: Николай Гавриловичъ былъ смѣненъ и зачисленъ въ сенатъ, на его мѣсто назначенъ другой, — тотъ самый генералъ, который пріѣхалъ съ нимъ; 17-ть человѣкъ чиновниковъ оставлены за штатомъ и въ числѣ ихъ одинъ изъ старѣйшихъ столоначальниковъ, Брызгаловъ. Впереди ожидалась дальнѣйшая ломка, и военный генералъ былъ назначенъ, какъ говорили, со спеціальною цѣлью все подтянуть, — привести въ дисциплину распущенную команду стараго статскаго генерала.

Иванъ Ивановичъ сидѣлъ за своимъ столомъ, какъ пораженный громомъ, не говорилъ ни съ кѣмъ и тупо глядѣлъ на свои бумаги.

— Какія бумаги, зачѣмъ онѣ?

Старый столъ, покрытый клеенкой, и кресло, имъ просиженное, какъ будто прощались съ нимъ и говорили: «Иванъ Ивановичъ, какъ же это такъ, неужели мы разстаемся?» А вонъ чернильница на столѣ, вся закапанная чернилами, съ трещиной на боку, — неужели и она перенесетъ разлуку и не разсыплется на части, проливъ потоки чернильныхъ слезъ?

— Какъ же теперь? что будетъ съ нами? — шепталъ Брызгаловъ, — 200 рублей, Сережа, платье Соничкѣ!

Мысли путались у него въ головѣ, а надъ ухомъ его звучали чьи-то неотвязчивыя слова: «Иванъ Ивановичъ, ступайте къ директору».

Надъ нимъ стоялъ экзекуторъ и дергалъ его за плечо.

Въ пріемной залѣ собрался весь департаментъ; чиновники стояли вытянувшись и ожидали новаго начальника; къ нимъ вышли оба директора, старый и новый. Новый обратился къ собравшимся съ привѣтственною рѣчью, въ которой высказалъ надежду, что они будутъ помогать ему на новомъ, пока мало знакомомъ для него, поприщѣ, и что всѣ они призваны трудиться для одной общей благой цѣли.

— Мой долгъ, — прибавилъ онъ, прикладывая руку къ груди, — цѣнить и поощрять честный, усердный трудъ, но я буду неумолимъ ко всякому нарушенію обязанностей.

Затѣмъ онъ ловко расшаркнулся, звеня шпорами, и уѣхалъ.

Старый директоръ, оставшись съ бывшими своими подчиненными, благодарилъ ихъ за усердную службу и сожалѣлъ, что разстается съ ними; онъ хотѣлъ еще что-то сказать, но голосъ его оборвался и онъ заплакалъ. Заморгали и чиновники, въ особенности оставшіеся за штатомъ. Старый начальникъ обратился къ нимъ съ утѣшеніемъ, совѣтовалъ тѣмъ, которые выслужили пенсію, подать въ отставку и обѣщалъ похлопотать за нихъ. Нѣкоторые тутъ же приняли это предложеніе, но Брызгаловъ ничего не отвѣтилъ; онъ только моргалъ, переминаясь съ ноги на ногу, и глоталъ слезы; его окружили товарищи со словами искренняго сочувствія и сожалѣнія, — всѣ протягивали ему руки, начальникъ отдѣленія обнялъ и поцѣловалъ его.

— Не ожидалъ, братъ, не ожидалъ, — проговорилъ онъ растроганнымъ голосомъ, — ну, нечего дѣлать; Богъ не безъ милости.

— Обезпечатъ, — проповѣдывалъ экзекуторъ, — что и говорить, обезпечатъ хорошей пенсіей.

— Знаемъ мы эту пенсію, — закричалъ на него Захаръ Семеновичъ, плѣшивый старичокъ, тоже оставшійся за штатомъ: — съ голоду съ ней подохнешь; самъ, небось, въ сенатъ пристроился, а нашъ братъ ступай на всѣ четыре стороны; служилъ, служилъ и вдругъ тебя по шеѣ, — пошелъ вонъ, на улицу!

Экзекуторъ старался его успокоить, но Захаръ Семеновичъ не унимался.

— Семнадцать за штатомъ! — кричалъ онъ. — Погоди, ужо 27-мь сверхъ штата насадятъ, и все камеръ-юнкеровъ да военныхъ, а нашъ братъ, старый чиновникъ, живьёмъ на кладбище ступай.

Захаръ Семеновичъ былъ большой либералъ и, не смотря на свои преклонныя лѣта, всегда ропталъ на все и держалъ оппозицію начальству. Экзекуторъ махнулъ на него рукой и отошелъ, какъ отъ опаснаго человѣка. Самъ онъ оставался на мѣстѣ и получилъ даже прибавку по новымъ штатамъ, а потому утѣшалъ другихъ и старался дѣйствовать въ примирительномъ духѣ.

— Богъ не безъ милости, — повторялъ начальникъ отдѣленія, прощаясь съ Брызгаловымъ и крѣпко пожимая ему руку. — Не унывай, братъ, свѣтъ не клиномъ сошелся, найдешь и другое мѣсто.

Но Ивану Ивановичу казалось, что Богъ покинулъ его, и онъ вздрогнулъ, когда стѣнные часы пробили четыре. Директоръ уѣхалъ и чиновники стали расходиться. Брызгаловъ также пошелъ внизъ по лѣстницѣ. Тучи нависли на небѣ, и снѣгъ валилъ хлопьями прямо ему въ лицо. Шатаясь, онъ поплелся знакомой дорогой и по привычкѣ остановился у спуска на Неву; мужикъ подкатилъ къ нему со своими санками, но онъ оттолкнулъ его и зашагалъ по глубокому снѣгу. Вьюга рвала его шубу, вѣтеръ вылъ на рѣкѣ; онъ сорвалъ ему шапку съ головы и покатилъ по снѣжной равнинѣ. Иванъ Ивановичъ побѣжалъ за своей шапкой, но упалъ въ свѣтъ и заплакалъ.

Уже совсѣмъ стемнѣло, когда Брызгаловъ, иззябшій и измокшій, добрался до своего переулка на Петербургской сторонѣ; онъ издали увидѣлъ свѣтъ въ знакомыхъ окнахъ и зналъ, что семья ждетъ его къ обѣду, а Марья Кузьминишна сердится и тревожится.

— Какъ сказать имъ, о Боже! и что сказать? — Онъ трясся, какъ въ лихорадкѣ, и не рѣшался войти; но Валетка, дворовая собака, выскочила съ лаемъ изъ калитки и, узнавъ Ивана Ивановича, стала визжать и ласкаться къ нему. Онъ погладилъ ее, Валетка побѣжала впередъ и стала царапаться во входную дверь. Арина отворила, и Иванъ Ивановичъ очутился въ передней.

II.

Поздно ночью, Марья Кузьминишна проснулась, услышавъ, что мужъ ея стонетъ и ворочается въ постели. Она вскочила и подбѣжала къ нему; Иванъ Ивановичъ лежалъ въ жару и бредилъ. Въ одинъ мигъ она разбудила Арину и добыла самоваръ, затѣмъ онѣ заварили бузины, налили въ бутылку горячей воды, водки, уксусу и притащили всѣ эти снадобья въ спальню, вмѣстѣ съ грѣлкой и старымъ ватнымъ салопомъ. Иванъ Ивановичъ, проснувшись, началъ было протестовать, увѣряя, что онъ совсѣмъ здоровъ, но скоро убѣдился, что это напрасно. Съ помощью Арины, Марья Кузьминишна живо вытерла его съ ногъ до головы уксусомъ съ водкой, причемъ она терла, а Арина прикрывала вытертыя мѣста салопомъ, послѣ чего онѣ напоили его бузиной, уложили на подушки и закутали подъ самый подбородокъ одѣяломъ и салопомъ.

— Лежи и не шевелись, — приказала Марья Кузьминишна и стала на цыпочкахъ ходить по комнатѣ и шептаться съ Ариной. Иванъ Ивановичъ не шевелился, но и не спалъ; онъ видѣлъ, какъ Арина ходила по комнатѣ босикомъ, поправляя сарафанъ, который все сползалъ внизъ и угрожалъ совсѣмъ спуститься; какъ Марья Кузьминишна снимала ночную кофту и надѣвала капотъ, какъ она зажгла ночникъ, загасила свѣчку и, прогнавъ Арину, усѣлась въ кресло, съ очевиднымъ намѣреніемъ не спать и дежурить у больнаго.

Она еще не знала о постигшемъ ихъ несчастіи, но тревожилась и предчувствовала что-то недоброе. Какъ только мужъ вернулся домой со службы, она тотчасъ замѣтила, что ему не но себѣ, что онъ нездоровъ или чѣмъ-то встревоженъ: за обѣдомъ онъ мало ѣлъ, но на всѣ разспросы отвѣчалъ, что ничего не случилось, все благополучно, а такъ, просто, ему нездоровится немножко, — простудился, должно быть, переѣзжая Неву. Такъ и не могла она ничего добиться отъ него; но ночью, когда онъ сталъ бредить, она не на шутку струхнула.

— Сказать ей или не сказать? — думалъ Иванъ Ивановичъ, лежа подъ салопомъ, — нѣтъ, лучше утромъ!"

Но мысли его стали путаться, онъ заснулъ и скоро опять сталъ бредить.

— За штатомъ, за штатомъ! — твердилъ онъ. — Прогнали вонъ… пенсія… въ отставку.

— Иванъ Ивановичъ! — вскрикнула Марья Кузьминишна, подбѣгая къ нему. — Господь съ тобой, ты опять бредишь?

— Нѣтъ не брежу, — сказалъ онъ, очнувшись, и сѣлъ на постели. — Не брежу, Маша: насъ съ тобой за штатомъ оставили, все кончено, порѣшили!

Марья Кузьминишна только всплеснула руками.

— Не можетъ быть, не правда, ты бредишь?

— Не брежу, Маша; сегодня объявили: 17 человѣкъ за штатомъ, и Захаръ Семеновичъ тоже.

— Вздоръ, вздоръ, не допущу. Я найду судъ и расправу, — къ царю пойду!

Марья Кузьминишна забыла, что теперь ночь, что мужъ ея боленъ, что дѣти спятъ въ сосѣдней комнатѣ, — она громко говорила, почти кричала и, остановившись посреди комнаты, поднимала руку къ верху, какъ будто грозила кому-то или хотѣла сразить невидимаго врага. Но врага никакого не было, а былъ Иванъ Ивановичъ, который сидѣлъ на постели и испуганно глядѣлъ на нее, разметавъ всѣ свои покрывала.

Марья Кузьминишна, — высокая, худощавая женщина, съ большими черными глазами и длинною посѣдѣвшею косою, разметавшеюся по плечамъ, — представляла во всей своей фигурѣ что-то трагическое, въ особенности ночью, при слабомъ свѣтѣ мерцающаго ночника. Она подошла въ упоръ къ постели, схватила мужа за руку и, указывая ею на комнату, гдѣ спали дѣти, громко воскликнула:

— Чѣмъ мы будемъ кормить ихъ, чѣмъ?

Но Иванъ Ивановичъ не зналъ чѣмъ, а только трясся всѣмъ тѣломъ, въ припадкѣ сильнаго озноба.

— Боже мой, онъ раскрылся, — закричала Марья Кузьминишна, только теперь замѣтивъ, что паціентъ ея сидитъ совсѣмъ голый на кровати, и, мгновенно опрокинувъ его на подушки, закутала одѣялами и законопатила всѣ щели ватнымъ салопомъ.

— Спи и потѣй, — приказала она строго.

— Маша… — началъ жалобно Иванъ Ивановичъ, но она перебила его:

— Молчи и не смѣй думать ни о чемъ.

Къ утру Иванъ Ивановичъ забылся тяжелымъ сномъ, а Марья Кузьминишна всю ночь не сомкнула глазъ и просидѣла до утра у его постели.

На другой день она рѣшила, что пойдетъ сама въ департаментъ, разузнать обо всемъ, а Иванъ Ивановичъ долженъ оставаться въ постели, какъ серьезно больной. Она строго наказала старшей дочери не отходить отъ отца, напоить его чаемъ, но отнюдь не спускать съ постели и не позволять раскрываться. Снабдивъ Арину приказаніями по хозяйству и насчетъ больнаго и дѣтей, она наконецъ ушла. Путь былъ далекій и Марья Кузьминишна совершила его разными способами: на конкѣ, потомъ пѣшкомъ, потомъ опять на конкѣ и опять пѣшкомъ. Путешествуя такимъ образомъ, она, выйдя изъ дому въ 10 часовъ, только въ двѣнадцатомъ прибыла въ департаментъ, гдѣ тотчасъ же отъ знакомыхъ чиновниковъ узнала все до мельчайшихъ подробностей. Она пришла въ негодованіе: — неужели въ самомъ дѣлѣ Иванъ Ивановичъ оставленъ за штатомъ, такъ таки просто за штатомъ, и больше ничего? Не можетъ быть; тутъ что нибудь да не такъ, что нибудь скрываютъ отъ нея или не знаютъ сами! Она ухватилась за эту надежду, какъ утопающій за соломенку, и рѣшилась ждать пріѣзда стараго директора, Николая Гавриловича, ея кума и благодѣтеля. Но скоро и соломенка обломилась, пріѣхалъ Николай Гавриловичъ и изъ устъ его пр—ства она услышала подтвержденіе горькой истины.

— Да, за штатомъ, что дѣлать? за штатомъ, на общемъ основаніи.

Тогда Марья Кузьминишна заговорила смѣло и рѣшительно, — такъ рѣшительно, что кумъ и благодѣтель заморгалъ и сталъ усиленно сморкаться. Къ несчастью, онъ могъ только моргать и сморкаться, но оказался безсильнымъ помочь и совѣтовалъ обратиться къ новому генералу.

Битыхъ два часа прождала Марья Кузьминишна въ пріемной; эти два часа показались ей двумя днями. Она думала о бѣдномъ Иванѣ Ивановичѣ, лежащемъ подъ салопомъ въ постели, о Катюшѣ и Ваничкѣ, которые теперь бѣгаютъ по двору съ Валеткой, а дура Арина не смотритъ даже, во что они одѣты. Вдругъ она вспомнила, какъ много лѣтъ тому назадъ она тоже сидѣла въ этой самой залѣ и ждала покойнаго отца своего и Ивана Ивановича, бывшаго тогда ея женихомъ. Она была молода, въ полномъ расцвѣтѣ своей дѣвичьей красоты, и мечтала объ иной будущности. Но отецъ, служившій вмѣстѣ съ Брызгаловымъ, уговорилъ ее выйти замужъ за хорошаго человѣка и она покорилась. Сначала она не любила своего некрасиваго мужа, но потомъ привыкла къ нему; потомъ дѣти и она страстно къ нимъ привязалась; Иванъ Ивановичъ былъ ихъ отецъ, хорошій, честный человѣкъ, она и его полюбила. О, какъ она была счастлива, еще недавно; вчера была счастлива, она забыла всѣ невзгоды прошедшаго, заботы, нужду, болѣзни, — и деревянный домикъ на Петербургской сторонѣ, въ Босомъ переулкѣ, показался ей земнымъ раемъ. Теперь ее хотятъ изгнать изъ этого рая злые люди. За что? что она сдѣлала? что сдѣлалъ ея бѣдный мужъ? — Онъ всю жизнь работалъ, какъ волъ, за себя и за другихъ, писалъ, согнувши спину по днямъ и ночамъ, и вдругъ его прогнали вонъ, «за штатомъ, на общемъ основаніи!» Громкій звонокъ въ передней прервалъ ея мечты. Экзекуторъ бросился внизъ по лѣстницѣ встрѣчать начальство, сторожа вытянулись въ струнку, чиновники разбѣжались по отдѣленіямъ. Пріѣхалъ новый директоръ, но Марьѣ Кузьминишнѣ пришлось дожидаться еще добрый часъ, покуда ее приняли.

— Что вамъ угодно, сударыня? — спросилъ ее блестящій, красивый генералъ, вставая, при ея входѣ въ кабинетъ. Онъ былъ крайне вѣжливъ, усадилъ просительницу на кресло, но отъ него вѣяло такимъ холодомъ, и онъ такимъ взглядомъ смѣрилъ ее съ ногъ до головы, что бѣдная женщина невольно опѣшила. Она начала говорить что-то несвязное, но онъ перебилъ ее.

— Вы за мужа просите? Брызгаловъ? да помню… слышалъ много хорошаго.

— Зачѣмъ же вы его оставили за штатомъ? — рѣшилась спросить Марья Кузминишна, ободряясь.

— Не я, сударыня, а законъ.

— Развѣ законъ велитъ моего мужа оставлять за штатомъ? отчего же его, а не другаго?

— Выбирали тѣхъ, которые постарше; пускай вашъ мужъ подастъ въ отставку; я буду хлопотать объ усиленной пенсіи, я это всѣмъ обѣщалъ и сдѣлаю, что возможно.

— На пенсію жить нельзя, ваше превосходительство; у насъ дѣти.

Генералъ пожалъ плечами.

— Въ такомъ случаѣ, онъ останется за штатомъ, на общемъ основаніи.

— Оставьте его у себя, — умоляла Марья Кузьминишна: — онъ работникъ, заслужитъ.

— Это невозможно.

— Ради Бога!

— Не могу, сударыня, мнѣ очень жаль, но о пенсіи я готовъ хлопотать, если вы уговорите вашего мужа подать въ отставку.

Марья Кузьминишна вдругъ вспыхнула.

— Ни за что, пускай лучше останется за штатомъ.

Она встала съ кресла. Генералъ всталъ тоже. Онъ считалъ аудіенцію оконченною и позвонилъ. Но она не слышала, что генералъ приказывалъ вошедшему сторожу, и бросилась внизъ по лѣстницѣ. Вся душа ея возмущалась противъ неправды и жестокосердія людей, а въ ушахъ звенѣли зловѣщія слова: «за штатомъ, на общемъ основаніи».

Уже было около пяти часовъ, когда Марья Кузьминишна вернулась домой и, не раздѣваясь, прямо прошла въ столовую. Тамъ она упала на первый попавшійся стулъ и, закрывъ лицо руками, зарыдала. Она рыдала истерически и такъ громко, что весь домъ сбѣжался въ столовую: Софья снимала съ нея шляпку и шубу, Арина совала въ ротъ стаканъ воды, Катюша лѣзла на колѣни, а Ваничка, увидѣвъ, что мама плачетъ, самъ заревѣлъ благимъ матомъ. Одинъ Сережа, гимназистъ, не подходилъ близко и стоялъ у дверей, глядя на мать испуганными глазами.

Марья Кузьминишна встрѣтилась съ нимъ глазами и вдругъ, переставъ плакать, всплеснула руками.

— Бѣдный мой, бѣдный, я и забыла о немъ.

Она бросилась обнимать сына и слезы опять градомъ полились у нея изъ глазъ. За хлопотами и заботами злополучнаго дня, она позабыла совсѣмъ, что день этотъ былъ днемъ рожденья Сережи, и что онъ давно выпросилъ у нея позволенье не ходить въ этотъ день въ гимназію, а она обѣщала подарить ему пеналъ и одну книгу, о которой мальчикъ давно мечталъ.

— Арина, Арина, взяла ли ты крендель изъ булочной? — Ахъ, Боже мой, Боже, я все перезабыла сегодня.

Марья Кузьминишна достала изъ кармана старый кошелекъ и, вынувъ рублевую бумажку, сунула ее въ руку Сережѣ.

— На, вотъ возьми пока, купи себѣ книгу, а завтра я пеналъ достану.

Но въ эту минуту ее ожидалъ новый сюрпризъ: услышавъ сзади шлепанье туфель, она обернулась и увидѣла передъ собою Ивана Ивановича, блѣднаго, худаго, со взъерошенными волосами и въ старомъ ватномъ салопѣ, наскоро накинутомъ на плечи.

— Всталъ, всталъ, — закричала она, — зачѣмъ пустили? — и, повернувъ его за плечи, втолкнула въ спальню, гдѣ тотчасъ же уложила въ постель и закутала одѣяломъ.

Слѣдующій день былъ воскресный и къ Брызгаловымъ пришелъ гость, Захаръ Семеновичъ, тотъ самый старичокъ-чиновникъ, который держалъ оппозицію начальству. Онъ былъ пріятелемъ Ивана Ивановича и пришелъ навѣстить его, а кстати и отвести душу въ бесѣдахъ съ Марьей Кузьминишной. Онъ тоже былъ оставленъ за штатомъ, а потому устроилось общее совѣщаніе, на которомъ принято важное рѣшеніе: не сдаваться и не подавать въ отставку. Захаръ Семеновичъ былъ маленькій человѣчекъ, всегда горячившійся и кричавшій. Родись онъ французомъ, онъ былъ бы убитъ гдѣ нибудь на баррикадахъ, но у насъ въ Россіи онъ дожилъ до старости, служа въ одномъ департаментѣ съ Брызгаловымъ. Злобу свою и желчь, накипавшую въ душѣ, онъ срывалъ на томъ, что постоянно бранился и критиковалъ все наповалъ. Въ данномъ случаѣ, онъ даже злорадствовалъ, не смотря на то, что самъ остался за штатомъ.

— Вотъ я говорилъ, — кричалъ онъ, размахивая руками: — стоитъ служить у насъ! Гни спину, работай, а подъ старость тебя выметутъ помеломъ, какъ старую тряпку.

Иванъ Ивановичъ, которому разрѣшено было, наконецъ, встать, попробовалъ противорѣчить, и скромно заявилъ свое мнѣніе, что теперь, при общемъ ходатайствѣ, можетъ быть, дадутъ усиленную пенсію, а потомъ забудутъ и получишь одну простую по закону; такъ не лучше ли покориться своей судьбѣ и теперь же подать въ отставку. Но слово «покориться» было невыносимо Захару Семеновичу, и онъ сталъ еще пуще кричать:

— Не вѣрь ты имъ, не вѣрь; всѣ — предатели. Себя вишь въ сенатъ пристроилъ (онъ говорилъ о старомъ директорѣ), а насъ на улицу вымелъ; у нихъ, вишь, желудки особые, имъ бламанже нухно, а мы — пустыя щи хлебай.

Онъ ухватилъ при этомъ Ваничку и усадилъ къ себѣ на колѣни.

— Этъ ты, душа невинная, — сказалъ онъ, гладя его по головкѣ.

— Ну-ка, молодецъ, — прибавилъ онъ черезъ минуту, — сбѣгай въ переднюю, тамъ у меня изъ пальто сверточекъ вытащи, да — смотри — не раздави.

Захаръ Семеновичъ былъ большой другъ дѣтей Брызгаловыхъ и постоянно баловалъ ихъ разными сластями. Мальчикъ въ припрыхку побѣжалъ въ переднюю, откуда черезъ нѣсколько минутъ послышался крикъ и плачъ. Марья Кузьминишна, поспѣшившая на расправу, вывела оттуда за руки Катюшу и Ваничку, сильно вымазанныхъ пастилою, которую они, вырывая другъ у друга, раздавили. Она тотчасъ же отняла пастилу, вымыла дѣтей и разставила ихъ по угламъ въ столовой. Прерванное совѣщаніе опять возобновилось, причемъ Марья Кузьминишна пожелала узнать наконецъ, сколько имъ дадутъ пенсіи, еслибы Иванъ Ивановичъ вышелъ въ отставку? и когда узнала, что рублей 400 съ хвостикомъ, даже при усиленной пенсіи, то объявила категорически, что на это жить невозможно; ужъ лучше остаться за штатомъ и хоть одинъ годъ получать еще прежнее содержаніе.

— А тамъ, черезъ годъ, что Богъ дастъ; можетъ, Иванъ Ивановичъ и другое мѣсто получитъ!

Захаръ Семеновичъ улыбнулся скептически, а Иванъ Ивановичъ только вздохнулъ. Ему было въ сущности все равно, остаться за штатомъ или выйти въ отставку; его мучило больше всего то, что онъ былъ выбитъ изъ колеи, вся жизнь его перевернута вверхъ дномъ, и онъ не могъ себѣ представить, какъ это онъ встанетъ утромъ и не пойдетъ въ департаментъ? Долго еще они спорили и бушевали. Захаръ Семеновичъ, подъ конецъ, сталъ говорить такія вещи, что Марья Кузьминишна выслала дѣтей изъ комнаты. Онъ былъ большой скептикъ, а она — горячо вѣрующая, и на эту тему у нихъ происходили ожесточенные споры, причемъ она предсказывала ему геенну огненную.

III.

Брызгаловъ не подалъ въ отставку и былъ оставленъ за штатомъ, на общемъ основаніи. Это означало, что ему сохранено будетъ содержаніе на одинъ годъ, и если въ теченіе этого года онъ не найдетъ себѣ другаго мѣста, то отставка послѣдуетъ уже по закону, а не по собственному желанію. Другаго мѣста Иванъ Ивановичъ, конечно, не нашелъ, а содержаніе выдавалось ему, какъ и всѣмъ заштатнымъ, въ уменьшенномъ размѣрѣ, безъ квартирныхъ и столовыхъ. Награды и денежныя пособія также прекратились.

Брызгаловы и прежде съ трудомъ сводили концы съ концами, а теперь совсѣмъ сѣли на мель; нужда полѣзла во всѣ щели и кредитъ ихъ сильно пошатнулся. Поставщики и лавочники прежде терпѣливо ждали уплаты, зная, что они все таки ее получатъ; теперь же всякій торопился выцарапать, что могъ, по старымъ счетамъ, а новый кредитъ старался сократить или закрыть совсѣмъ. Хозяинъ дома, получавшій плату по третямъ изъ квартирныхъ денегъ Ивана Ивановича и ждавшій терпѣливо, первый сталъ приставать и требовать уплатъ помѣсячно, а такъ какъ Брызгаловы не могли платить, то дѣлалъ имъ разныя гадости: посылалъ дворника чуть ли не каждый день съ напоминаніями о деньгахъ и грозилъ отказать отъ квартиры. Чтобы помочь какъ нибудь горю, Марья Кузьминишна рѣшилась заложить завѣтныя серьги, оставшіяся ей послѣ матери, которыя она, въ свою очередь, рѣшилась оставить Соничкѣ. Разъ ступивъ на этотъ скользкій путь, она продолжала потихоньку отъ мужа покрывать дефициты закладомъ и продажею вещей, покуда было что продавать и закладывать.

Но что было хуже всего, — даже нужды въ деньгахъ, — это то, что Иванъ Ивановичъ совсѣмъ упалъ духомъ и какъ-то вдругъ осунулся. Причиной были не однѣ заботы и хлопоты, а непривычная праздность и тоска, имъ овладѣвшая. Онъ вставалъ по прежнему рано и по привычкѣ начиналъ торопиться, но куда? и самъ не зналъ. Одѣвшись и напившись чаю, онъ выходилъ на улицу и шелъ по обычному пути къ Мытному; тамъ онъ переѣзжалъ Неву и шелъ дальше по площади, куда его вели ноги; но ноги всегда приводили въ одно и то же мѣсто, на Мойку, къ знакомому подъѣзду. Онъ останавливался, смотрѣлъ на домъ, на подъѣздъ и часто входилъ наверхъ, поболтать со сторожемъ Михеичемъ и старыми товарищами-чиновниками. На его мѣстѣ сидѣлъ новый столоначальникъ, молодой франтъ, въ вицъ-мундирѣ съ иголочки, въ pince-nez и съ иностраннымъ орденомъ въ петлицѣ; про него говорили, что онъ родственникъ новому директору, баронъ и камеръ-юнкеръ. Но не только столоначальникъ обновился, обновилась вся мебель и вся обстановка: старое кресло, съ дырою на сидѣньѣ, было вынесено на чердакъ, а на его мѣстѣ стояло новое, орѣховое подъ воскъ, съ рѣзною спинкой; столъ, чернильница, картонки для дѣлъ, — все было новое и щегольское; старые друзья исчезли безвозвратно. Иванъ Ивановичъ глубоко вдыхалъ и спѣшилъ уйти, чтобы скрыть душившія его слезы. Вернувшись домой, онъ сидѣлъ мрачный, убитый и рѣшительно не зналъ, что съ собой сдѣлать.

Марья Кузьминишна, была бодра духомъ, но и ее одолѣвали заботы. Все было заложено и продано, что только возможно было заложить и продать, далѣе тянуть такъ оказывалось невозможнымъ, тѣмъ болѣе, что въ будущемъ предвидѣлась нужда еще большая: — годъ приходилъ къ концу и предстояла печальная необходимость все таки выйти въ отставку и остаться на одной пенсіи. Кредитъ лопнулъ окончательно, хозяинъ дома отказалъ отъ квартиры, а такъ какъ онъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и лавочникомъ, то кстати закрылъ кредитъ и въ лавкѣ. Разъ какъ-то утромъ, кухарка Арина влетѣла въ спальню, гдѣ одѣвалась Марья Кузьминишна, и объявила, что въ лавочкѣ не отпустили на книжку ни хлѣба, ни капусты, а въ мясной прогнали ее прочь, сказавъ, чтобы безъ денегъ не приходила.

— Какъ хотите, барыня, и меня разсчитайте, срамъ одинъ только!

Какъ ножемъ рѣзнули эти слова по сердцу Марьи Кузьминишны, но она не потерялась и сохранила присутствіе духа.

— Хорошо, — сказала она съ достоинствомъ, — ступай, я сейчасъ размѣняю и дамъ тебѣ.

Но мѣнять было нечего: ни мелкихъ, ни крупныхъ, въ домѣ не было ни копѣйки и предстояла серьезная опасность остаться безъ обѣда. Ей самой это было нипочемъ, но оставить безъ обѣда дѣтей и мужа, бѣднаго Ивана Ивановича, ей казалось невозможнымъ. Къ счастію, его не было въ комнатѣ; она бросилась къ шкапу, выхватила оттуда какое-то старое платье, и, завернувъ его въ салфетку, вышла съ узломъ на улицу. Куда бѣжать? Частный ломбардъ далеко, Арина не поспѣетъ обѣдъ сварить, — куда же? и она рѣшилась идти въ кассу ссудъ, въ сосѣдней улицѣ. Хозяина не было дома, въ кассѣ сидѣла его жена, грязная, всегда беременная и всегда съ подвязанной щекой. Она съ презрѣніемъ оглядѣла шерстяное поношенное платье Марьи Кузьминишны и предложила за него 2 рубля.