Сизая спина (Березин) — ДО

СИЗАЯ СПИНА

Повѣсть

С.ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія т-ва «Общественная Польза», Б. Подъяческая, 39

1913.

ГЛАВА I.

Пріѣздъ.

Громадный пароходъ линіи Гамбургъ — Америка шестой день шелъ моремъ въ Европу. Погода стояла ясная, теплая, слабая зыбь едва колебала громадину, и пассажиры, пестрой толпой заполнявшіе палубы, были въ наилучшемъ настроеніи. Вскорѣ должны были показаться берега Европы. Около 11 часовъ утра, совершенно неожиданно для всѣхъ, гигантское судно, слабѣя въ движеніи, наконецъ остановилось вовсе. Произошла важная поломка машины, которую не представлялось возможнымъ починить собственными судовыми средствами. Судну не угрожало никакой опасности — по безпроволочному телеграфу уже было дано знать въ ближайшій портъ, — но ясно было, что путешествіе замедлится на нѣсколько дней. Пассажиры, смотря по темпераменту, кто негодовалъ, волновался, иные смѣялись, особенно молодые люди и дѣвицы, многіе отнеслись къ извѣстію равнодушно. Морской гигантъ безпомощно, но спокойно, едва замѣтно, колебался на волнахъ.

Спустя три съ лишнимъ часа, на горизонтѣ показался дымокъ — шелъ пароходъ, и курсъ его видимо совпадалъ съ курсомъ «Каледоніи», называлось судно, которое только что постигло несчастье. Приближавшійся пароходъ оказался большимъ грузовикомъ. Оживленная сигнализація заставила его приблизиться. Туда и назадъ на моторномъ катерѣ проѣхалъ капитанъ. Вскорѣ среди пассажировъ распространилось сообщеніе капитана, что пароходъ «Танкредъ» направляется безъ захода въ промежуточные порты въ Одессу и можетъ снять тѣхъ изъ пассажировъ, которые того пожелаютъ. Пассажиры 1-го класса весело смотрѣли другъ на друга, иронически освѣдомляясь, кто желаетъ плыть въ Одессу. Ко всеобщему изумленію нашлось двое такихъ оригиналовъ. Впрочемъ, это были дѣйствительно оригиналы, которыхъ въ теченіе протекшихъ шести дней пути пассажиры 1-го класса скорѣе склонны были третировать, какъ паріевъ. Одинъ былъ ничего себѣ; стройный, молодой, съ симпатичнымъ лицомъ, съ вольными манерами, которыя однако обличали полученное имъ хорошее воспитаніе. Его охотно приняли бы въ свое общество американки, составившія шумную и веселую компанію. Но другой былъ зато изъ рукъ вонъ плохъ. Прежде всего это былъ цвѣтной джентльменъ, несомнѣнно индѣецъ, наряженный въ новенькій европейскій костюмъ. Въ этой одеждѣ цвѣтной джентльменъ чувствовалъ себя такъ, какъ чувствуетъ себя котъ, когда дѣти, развеселившись, надѣнутъ на него передникъ, завязавъ вокругъ шеи, да еще бумажку на хвостъ нацѣпятъ, По манерамъ, ихъ онъ ѣлъ за столомъ, жевалъ и сплевывалъ табакъ, было ясно, что мѣсто ему не на палубѣ 1-го класса трансатлантическаго парохода, а въ трюмѣ, а еще было бы лучше, если бы онъ вовсе не покидалъ своего захолустнаго ранчо гдѣ-нибудь на Дальнемъ Западѣ, въ Новой Мексикѣ или Аризонѣ. Любопытные, они же сплетники, какіе всегда присутствуютъ во всякой большой толпѣ, уже на второй день плаванія сообщили во всеобщее свѣдѣніе, что упомянутый выше молодой человѣкъ, хотя американскій поданный, но русскій, а цвѣтной джентльменъ не лакей, не поваръ, а пріятель, едва ли не другъ его. Взаимныя отношенія этихъ двухъ пассажировъ, затесавшихся не въ свое общество, составляли предметъ шутокъ для однихъ и объектъ презрительныхъ наблюденій для другихъ пассажировъ, прошлое которыхъ, впрочемъ, никого не касалось, хотя и могло бы заинтересовать иного представителя правосудія въ Англіи или Франціи. Такъ или иначе, но едва оба пассажира заявили о своемъ желаніи измѣнить «Каледоніи» для «Танкреда», обстоятельство это дало обильный матеріалъ для всеобщей веселости, достигшей своего апогея, когда оба джентльмена спустились со своими чемоданами по трапу въ лодку, которая немедленно и отвалила отъ борта «Каледоніи». Насмѣшливыя маханія шляпами, платками, возгласы съ пожеланіемъ «добраго пути въ Одессу безъ захода въ промежуточные порты» вызвали на лицѣ молодого человѣка добродушную улыбку, но физіономія цвѣтного джентльмена сохранила свое каменное равнодушіе.

Пока новые пассажиры взбираются на палубу «Танкреда», устраиваются въ отведенной имъ каютѣ, скажемъ о нихъ нѣсколько словъ. Молодой человѣкъ былъ, дѣйствительно, русскій, бѣжавшій по причинѣ семейныхъ обстоятельствъ въ Америку еще юношей. Теперь онъ возвращался назадъ съ небольшимъ состояніемъ, которое составилъ себѣ, занимаясь въ одномъ изъ степныхъ штатовъ Запада коневодствомъ.

Мальчикомъ его звали Митя, какъ и мы намѣрены называть его впредь. Индѣецъ служилъ одно время вмѣстѣ съ Митей въ коубояхъ, т.-е. въ пастухахъ, очень привязался къ нему, въ опасномъ приключеніи спасъ ему жизнь, и съ тѣхъ поръ они такъ сдружились, что уже не могли разстаться. Когда Митя собрался домой въ Россію, индѣецъ, носившій странное имя «Сизая спина», послѣдовалъ за нимъ. Хотя перемѣна маршрута на Одессу представляла извѣстныя неудобства, но Митя, котораго раздражала американская пароходная публика, — а цѣну этой публикѣ онъ хорошо узналъ въ Америкѣ, — предпочелъ избавиться отъ нея и перебрался со своимъ другомъ на «Танкредъ». «Не заходя въ промежуточные порты», «Танкредъ» благополучно доставилъ своихъ случайныхъ пассажировъ въ Одессу, гдѣ и разыгралось происшествіе, совершенно невѣроятное, если бы оно не произошло на самомъ дѣлѣ.

Въ Одессѣ Митя предполагалъ остаться не болѣе сутокъ, а затѣмъ имѣлъ въ виду направиться въ Москву и Петербургъ, чтобы встрѣтиться съ родными послѣ разлуки, продолжавшейся нѣсколько лѣтъ. Занявъ номеръ въ гостинницѣ, почистившись, Митя вечеромъ вышелъ въ сопровожденіи своего «друга» погулять, посмотрѣть городъ. Хотя Одесса городъ не слишкомъ русскій, какъ по своему внѣшнему виду, такъ и по разноплеменнымъ обитателямъ своимъ, однако, пробывъ нѣсколько лѣтъ среди янки, Митя съ наслажденіемъ, съ особымъ чувствомъ воскрешенной новизны приглядывался къ роднымъ сценкамъ, прислушивался къ звукамъ родной рѣчи, даже когда она звучала не слишкомъ нѣжно и учтиво. Не прошли оба друга до конца Ришельевской улицы,

Сизая Спина спокойно сказалъ Митѣ по-англійски — языкъ, на которомъ они только и могли обмѣниваться мыслями.

— За тобой слѣдятъ четыре человѣка, одинъ черный, высокій шелъ отъ самаго поѣзда, три потомъ пристали.

Зная хорошо своего пріятеля, Митя не подумалъ усумниться въ его словахъ. Но онъ отнесся къ сообщенію его спокойно.

— Это, навѣрное, детективы, принимаютъ насъ за кого-нибудь или просто «знакомятся» съ пріѣзжими. Въ Россіи это обыкновенная вещь, не стоитъ обращать вниманія.

— Мы, краснокожіе, — продолжалъ Сизая Спина, въ такомъ случаѣ сейчасъ же разсыпаемся и запутываемъ слѣды.

— Ну, любезный мой, здѣсь не прерія. Гдѣ тебѣ скрыться. Смотри, при видѣ твоей физіономіи, всѣ оглядываются на тебя, — добродушно замѣтилъ Митя.

— Я предупредилъ своего блѣднолицаго друга.

Индѣецъ, дѣйствительно, предупредилъ его. По крайней мѣрѣ, когда на ближайшемъ углу вокругъ нашихъ путешественниковъ образовалась густая кучка людей, когда лихо подкатили два фаэтона, и на одинъ изъ нихъ неизвѣстные люди повлекли и усадили Митю, крѣпко держа его за руки, а на другой такимъ же способомъ помѣстили индѣйца, то обстоятельство это не явилось для обоихъ слишкомъ неожиданнымъ. Съ этого момента Митя уже не видѣлъ индѣйца, потому что ихъ разлучили. Судьба обоихъ сложилась различно.

Митю свезли въ охранное отдѣленіе. Здѣсь ему былъ учиненъ допросъ, состоявшій изъ разныхъ вопросовъ, не имѣвшихъ видимой и ясной связи между собой. На требованіе Мити предъявить обвиненіе въ преступленіи отмалчивались съ видомъ увѣренной загадочности, на завѣренія его о своей личности, о томъ, что онъ только что прибылъ изъ Америки, ничего не отвѣчали, на угрозу заступничества со стороны правительства Штатовъ, такъ какъ де онъ, Митя, гражданинъ великой республики, добродушно улыбались. Совершенно достовѣрныя свидѣтельскія показанія нѣсколькихъ агентовъ, въ томъ числѣ въ качествѣ главнаго того чернаго и высокаго, который, по увѣренію Сизой Спины, слѣдилъ за пріѣзжими съ самаго начала, разрушали всякія попытки къ защитѣ и самооправданію. Митѣ было ясно, что произошла ошибка, что его приняли за какого-то важнаго государственнаго преступника, бѣжавшаго и вернувшагося изъ-за границы., Но такъ какъ подобныя дѣла подлежатъ особому производству, быстрому и безапелляціонному, то положеніе Мити оказалось самымъ трагическимъ.

Судьба индѣйца оказалась иной. Когда его доставили въ полицію, разобрали его вещи, разсмотрѣли американскій паспортъ, попробовали спросить о чемъ-то, то убѣдились, что предъ ними дѣйствительно, хотя и цвѣтной, но подлинный «гражданинъ» Американскихъ Штатовъ. Поэтому индѣйца немедленно освободили. О сложномъ механизмѣ управленія цивилизованныхъ странъ Сизая Спина не имѣлъ, конечно, никакихъ опредѣленныхъ представленій. Дитя преріи, сынъ полудикаго племени, онъ не подозрѣвалъ о существованіи американскаго консульства. Очутившись на улицѣ, Сизая Спина имѣлъ въ виду встрѣтиться съ Митей и только не зналъ, кого спросить о немъ, гдѣ и какъ искать его. Онъ не могъ оріентироваться въ этомъ хаосѣ улицъ, домовъ, въ морѣ человѣческой толпы. Его окружили какіе-то молдаване, повели, было, куда-то съ галдѣніемъ и знаками сочувствія, но на базарѣ всѣ они какъ-то внезапно исчезли, при чемъ исчезъ и чемоданъ Сизой Спины и все, что у него было въ карманахъ, даже та бумага, къ которой индѣецъ относился съ нѣкоторымъ суевѣрнымъ чувствомъ, и которая называлась паспортомъ. Равнодушные прохожіе видѣли въ тотъ день этого «китайца», за какового Сизая Спина сходилъ, въ разныхъ частяхъ города, но на другой день онъ исчезъ, провалился, какъ сквозь землю, чего впрочемъ никто не замѣтилъ, такъ какъ въ громадномъ городѣ. не было вѣдь ни одной души, которая бы интересовалась судьбой какого-то, словно съ неба свалившагося индѣйца.

ГЛАВА II.

Приговоръ.

Когда Митю ввели въ мрачную комнату, когда поставили передъ краснымъ столомъ и вставшій за каѳедру военный взялъ въ руки листъ бумаги, и сталъ читать разные вопросы и самъ же отвѣчать на нихъ… виновенъ… виновенъ… виновенъ, сердце Мити страшно забилось. Потомъ ему стало казаться, что запыленныя окна, громадные портреты въ золотыхъ рамахъ и лица людей очутились, какъ это бываетъ на картинахъ, въ одной плоскости и стали дрожать и прыгать. Онъ сталъ чувствовать, что скамейка, на которую онъ опустился, очень жесткая. Потомъ люди стали расходиться, и высокій бѣлокурый жандармъ, все время стоявшій возлѣ Мити съ саблей наголо, дернулъ его грубо за рукавъ и повелъ. Все стало безразлично Митѣ, потому что онъ почувствовалъ, что на землѣ нѣтъ правды — онъ невиновенъ, а его признали виновнымъ. Онъ сидѣлъ, ходилъ, ѣлъ, спалъ, отвѣчалъ на вопросы, но не могъ думать. Передъ мыслями его висѣло что-то громадное и непонятное, которое непремѣнно надо было разъяснить себѣ, но сдѣлать этого Митя никакъ не могъ.

Мысль его замерла и оцѣпенѣла, точно человѣкъ, который очутился на крутизнѣ и хочетъ лѣзть выше, но не можетъ, — ухватиться не за что, а подъ ногами пропасть. Что было съ нимъ потомъ, Митя хорошо помнилъ и могъ бы разсказать, но этотъ періодъ въ его жизни заключалъ какъ бы одни только внѣшнія событія — душа не участвовала въ нихъ. Онъ долго пробылъ въ большой, душной и гадкопахнущей комнатѣ съ толстыми рѣшетками на окнахъ, за которыми глухо ворковали и возились голуби. Кругомъ него было много сѣрыхъ людей, которые часто ссорились, ругались и, не переставая, бренчали кандалами, такими же, какія очутились на немъ, на Митѣ. Потомъ его вмѣстѣ съ этими людьми долго везли въ качавшемся фургонѣ сѣрые солдаты, и желѣзо ихъ оружія сверкало холодно и жестко. На пристани у моря, гдѣ пыхтѣлъ и дымилъ большой, весь обсыпанный людьми, какъ мухами, пароходъ, было очень холодно, и дулъ пронзительный вѣтеръ, гнавшій низкія сѣрыя облака и раздувавшій черный дымъ, а онъ валилъ изъ толстыхъ и высокихъ трубъ парохода безъ конца съ торопливымъ гудѣньемъ.

Много скучныхъ дней и тяжелыхъ ночей, нестерпимо душныхъ и противныхъ, какъ кошмаръ, испыталъ Митя, пока ихъ пароходъ съ партіей ссыльныхъ каторжниковъ плылъ на Сахалинъ. Оцѣпенѣніе, въ которое погрузилась душа Мити съ момента, какъ его осудили, продолжалось, и только этимъ онъ могъ себѣ объяснить, что выдержалъ плаваніе. Арестанты, спутники его, грубые и ожесточенные люди, которые, какъ звѣри, сидѣли за рѣшетками и за карауломъ и, какъ звѣри же, грызлись съ утра до ночи, скоро перестали обращать на него вниманіе.

Они поняли, что въ головѣ Мити неладно, и въ то же время, какъ не загрубѣла ихъ совѣсть, но и имъ было ясно, что Митя страдаетъ безвинно, и совсѣмъ не ихъ поля ягода. Это не мѣшало имъ обижать его — его часто толкали, еще чаще ругали ни за что, спалъ Митя въ самомъ темномъ и душномъ углу, и частенько порцію его съѣдалъ кто-то другой. Заступиться было некому, а ему самому было все равно. Оцѣпенѣніе его продолжалось долго и, можетъ-быть, кончилось бы полнымъ безуміемъ, если бы не произошелъ одинъ, самъ по себѣ незначительный случай. Это было: въ Сингапурѣ.

Пароходъ стоялъ на рейдѣ и бралъ уголь. Цѣлый день возлѣ него толпились юркія лодки съ полуголыми туземцами, крики и кривлянія которыхъ забавляли каторжанъ. Къ вечеру суета затихла, запылала передъ короткими тропическими сумерками заря, и море, земля и небо стали необыкновенно красивыми. Митя стоялъ у рѣшетки и безъ мыслей смотрѣлъ на берегъ, приникнувъ лбомъ къ холодному желѣзу прутьевъ. Около него не было близко никого, только стоялъ часовой съ ружьемъ. Если бы Митя не находился въ томъ состояніи, въ какое впалъ на судѣ, то замѣтилъ бы, что часовой смотритъ на него какъ-то особенно, словно хочетъ заговорить. Онъ быстро и безпокойно озирался и кидалъ мимоходомъ испытующіе взоры на ничего незамѣчавшаго Митю. Вдругъ солдатъ сдѣлалъ шагъ по направленію къ арестанту и тихо сказалъ:

— Чего смотришь? Али бѣжать хочешь?

Митя уловилъ только слово «бѣжать». Онъ откачнулся отъ рѣшетки и перевелъ свой пустой, блуждающій взоръ на солдата. Глаза того такъ. и впились въ Митю, и тонкія губы быстро шептали: — «Слушай, землякъ, не сумнѣвайся. Я штрафованый, меня, какъ пріѣдутъ, драть будутъ. Самъ знаешь, не сладко. Выходи ночью къ рѣшеткѣ, мнѣ смѣна въ три часа, я отомкну, отомкну, понимаешь, до берега въ шлюпкѣ рукой подать, а искать недолго будутъ, въ пять отваливаютъ, а ты…

Въ это время изъ капитанской рубки появился штурманъ. Солдатъ мгновенно отстранился и замеръ съ ружьемъ у ноги, отвернувъ свое вострое лицо отъ Мити.

Эта рѣчь, произнесенная нервнымъ, быстрымъ шепотомъ, потрясла Митю до дна души. Колыхнулось что-то въ немъ, зашевелилось, и въ сердцѣ его, давно лишенномъ желаній и страстей, пробудилось первое, неясное стремленіе. Митя не спалъ ночь, его лихорадила проснувшаяся мысль. Въ спертой духотѣ арестантской каюты, во мракѣ, среди тяжелыхъ стоновъ и храпѣнія спящихъ, какъ будто онъ одинъ лежалъ живой на полѣ битвы между умирающими. Митя почти бредилъ. „Бѣжать! Бѣжать!“ повторялъ онъ. Смутно и неясно, но ему уже начало представляться, что смертельный ударъ, нанесенный ему чудовищной людской несправедливостью, можно какъ-то ослабить, и что сдѣлать это можетъ никто иной, какъ онъ самъ. „Обмякъ, блаженный“, сказалъ на другой день одинъ арестантъ, уловивъ съ небрежнымъ изумленіемъ новое выраженіе на лицѣ Мити, смѣнившее прежнюю тупую покорность и равнодушіе. Онъ попрежнему не обращалъ вниманія на окружающее и казался равнодушнымъ, но внутренно его почти била лихорадка; пробудившаяся мысль неудержимо кружилась все около одного и того же предмета, предположенія смѣняли одно другое, и когда пароходъ со своимъ печальнымъ грузомъ сталъ приближаться къ мѣсту назначенія, въ душѣ Мити изъ всѣхъ желаній, какія могутъ волновать лишеннаго свободы человѣка, осталось только одно — страстное желаніе свободы.

Онъ успѣлъ успокоиться и вдуматься въ свое положеніе. Прежде чѣмъ бросить жребій, который рѣшалъ вопросъ жизни и смерти, надо было осторожно и терпѣливо изучить свое положеніе и затѣмъ построить планъ бѣгства. Вѣра въ то, что бѣгство возможно и есть единственное, оставшееся ему въ жизни, явилась теперь для Мити тѣмъ, чѣмъ бываетъ для утопающаго внезапно, вынырнувшая изъ бездны скала, за которую онъ успѣлъ судорожно ухватиться, къ которой прилипъ и замеръ, ожидая мгновенія, когда отхлынетъ валъ, и можно будетъ карабкаться выше. Эта вѣра поддерживала Митю. Если бы не было ея, онъ.давно наложилъ бы на себя руки — до такой степени невыносима была его жизнь, въ которую не проливалось ни одного луча участія. Сизая Спина, родные были далеко, товарищи, люди огрубѣлые въ тюремныхъ нравахъ и несшіе наказаніе за самыя ужасныя преступленія, были по меньшей мѣрѣ равнодушны, начальство относилось ко всѣмъ невнимательно и жестоко.

Митю съ нѣсколькими товарищами отправили на рудникъ. Первую зиму на Сахалинѣ онъ провелъ въ жестокихъ мученіяхъ: днемъ парился подъ надзоромъ вооруженной стражи, работая глубоко внутри земли въ сырыхъ галлереяхъ, слабо освѣщенныхъ тусклыми лампочками. Одни бурили стальными бурами твердую скалу, другіе разбирали взорванную руду и отвозили ее въ тачкахъ и по рельсамъ вонъ изъ горы.

Къ ночи, усталые и отупѣвшіе, они, понурясь, шли въ свою казарму-тюрьму, гдѣ одни съ оханьемъ и стонами ложились на жесткія нары, а другіе, завѣсивъ окна халатами, до глубокой ночи азартно играли въ карты, и ихъ грубая брань и проклятія, лязгъ цѣпей и порою жестокія драки нарушали покой спящихъ. По праздникамъ арестанты слонялись безъ дѣла и собирались въ кучки. Тутъ шли пространные разсказы о разныхъ ловкихъ преступленіяхъ, о лихихъ побѣгахъ, о полулегендарныхъ герояхъ каторги, которые убѣгали вопреки всѣмъ преградамъ и знали Сибирь вдоль и поперекъ. Митя жадно прислушивался къ этимъ разсказамъ. Онъ понемногу узнавалъ, какъ готовятся къ побѣгу, собиралъ свѣдѣнія объ окружающей мѣстности, записывая такія подробности, которыя не надѣялся сохранить въ памяти, и въ безсонныя ночи по многу разъ обдумывалъ составленные имъ планы. Онъ долго колебался, бѣжать ли ему одному или съ. товарищами, сообщать ли имъ о своемъ намѣреніи или сохранить его въ тайнѣ, лишившись такимъ образомъ помощи, которую каторжники всегда оказываютъ бѣгущимъ. Въ концѣ концовъ въ немъ сложилось рѣшеніе положиться только на собственныя силы. Планъ бѣгства, составленный имъ, не отличался особенной оригинальностью, но былъ строго обдуманъ и тщательно подготовленъ.

Побѣги начинались обыкновенно весной. Просыпающаяся къ жизни природа даже на скудномъ и суровомъ Сахалинѣ, пробуждала въ только что выдержавшихъ тяжелое зимнее заключеніе каторжникахъ неутолимую жажду воли. Иногда стремленіе вырваться изъ клѣтки охватывало внезапно и неудержимо, и иной несчастный каторжникъ, убѣгалъ, очертя голову, при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ. Такого ждала либо пуля конвойнаго, мѣтко пущенная ему вслѣдъ, либо исполненное позора возвращеніе назадъ, въ тюрьму, гдѣ товарищи осыпали его градомъ насмѣшекъ, а начальство предавало жестокому наказанію. Весной надзиратели и конвойные боялись не этихъ бѣглецовъ изъ числа „шпанки“, какъ каторжники называютъ сѣрую массу заурядныхъ обитателей тюрьмы, ея плебеевъ. Они зорко слѣдили въ это время за бывалыми „Иванами“, сильными, дерзкими, опытными, совершившими не одинъ побѣгъ, которые являлись всегда коноводами всякихъ исторій и управляли послушной имъ „шпаной“. Но „Иваны“ дорожили своей репутаціей и не пускались въ рискованныя предпріятія, а если готовились бѣжать, то подбирали хорошую компанію. Въ такой компаніи Митѣ, „барину“, не было мѣста.

Удачнѣе всего каторжники бѣгали изъ рудника. Тѣ, кто сговорились бѣжать, собравъ необходимый запасъ пищи въ видѣ черныхъ сухарей, прятались гдѣ-нибудь въ глухой шахтѣ и не выходили по окончаніи работъ на повѣрку. Разумѣется, надзиратели мигомъ соображали, въ чемъ дѣло, и размѣщали у выхода рудника стражу.

Въ этотъ моментъ все зависѣло отъ выдержки бѣглецовъ или отъ удачи. Они, если не хватало запаса пищи, или выползали ночью и, кинувшись въ разсыпную, удачно уходили въ темнотѣ изъ подъ выстрѣловъ, или отсиживались, пропитываясь своими запасами и той пищей, которую успѣвали приносить имъ сообщники, несмотря на зоркое наблюденіе конвоя. Въ такомъ случаѣ бѣглецы отлеживались въ темной шахтѣ, пока начальство не теряло терпѣнія и не снимало стражи, полагая, что бѣглецы уже успѣли выбраться изъ нея и были далеко. Митя избралъ этотъ способъ, какъ самый удобный.

Рудникъ, въ которомъ работала Митина партія, состоялъ изъ многихъ галлерей. Нѣкоторыя изъ нихъ уходили далеко вглубь горы и были заброшены. Чтолбы и балки, составляющіе скрѣплѣнія, давно не мѣнялись, они промозгли въ вѣчной сырости и мракѣ, такъ что ходить туда не рѣшался никто изъ страха, чтобы самый звукъ шаговъ и сотрясеніе воздуха не вызвали обвала. Эти галлереи и штреки служили убѣжищемъ для бѣглыхъ, и ими же рѣшилъ воспользоваться Митя.

ГЛАВА III.

Безъ языка.

Когда Сизую Спину выпустили изъ полиціи, онъ, лишившись друга, очутился чужимъ и безъ языка на улицахъ Одессы. Душевное состояніе его было вполнѣ подобно переживаніямъ собаки, внезапно потерявшей любимаго хозяина. „Вотъ, хозяинъ, былъ сейчасъ здѣсь, спокойно шелъ по троттуару въ толпѣ прохожихъ, но пока я съ интересомъ и полнымъ вниманіемъ обнюхивала фонарный столбъ, случилось что-то невѣроятное — хозяинъ исчезъ!“ Собака бѣгаетъ взадъ и впередъ, останавливается, взвизгиваетъ, опрометью кидается за обманчивымъ образомъ, и если она экспансивнаго характера, то быстро теряетъ голову и начинаетъ жалко и безпомощно метаться. Наружно Сизая Спина оставался каменно-спокойнымъ. Это вѣдь главный принципъ поведенія каждаго индѣйца — ничему не удивляться, ничѣмъ не обнаруживать своего настроенія, ни тревоги, ни радости. Но въ душѣ онъ ощущалъ полное смятеніе, полную растерянность. Онъ пересталъ понимать что либо и двигался своимъ индѣйскимъ шагомъ совершенно механически. Потерю своего имущества, кошелька, „бумаги“ онъ никакъ не ощущалъ, такъ какъ вообще не въ состояніи былъ придавать имъ какую либо цѣну — до сихъ поръ за него вездѣ дѣйствовалъ Митя. Состояніе неопредѣленнаго страха, какое переживала душа индѣйца, постепенно однако смѣнилось другимъ: въ немъ выростало и становилось все сильнѣе одно желаніе — уйти изъ этого скопища зданій, изъ толпы бѣлыхъ людей, вздохнуть воздухомъ преріи и лѣса. Онъ шелъ туда, гдѣ дома были ниже, стояли рѣже, гдѣ меньше двигалось людей, и къ ночи очутился за городомъ въ кукурузномъ полѣ. Вдали мерцали огни громаднаго города, глухо доносился гулъ оттуда, но кругомъ было тихо: мерцали звѣзды — тѣ же, что надъ американской преріей, — шелестели стебли маиса, еще зеленые и молодые. Чѣмъ-то роднымъ дохнуло на несчастнаго дикаря.

Сизая Спина сталъ думать. Въ душѣ его зарождалась злоба. Собственно, если не размышлять, то ему хотѣлось выйти на тропинку войны: сбросить одежду ненавистныхъ блѣднолицыхъ, раскраситься въ боевые цвѣта, протанцовать пляску смерти и съ томагавкомъ въ рукѣ, собравъ какъ можно больше скальповъ, отойти въ луга „далекаго запада“ по слѣду всѣхъ великихъ героевъ, вождей племенъ. Но въ горѣвшемъ злобой сердцѣ Сизая Спина чувствовалъ присутствіе другого чуждаго чувства: тамъ струилась тоска по блѣднолицому брату. Его хотѣлось видѣть, найти его. Сизая Спина сидѣлъ и смотрѣлъ на звѣзды. Это не звѣзды, это души великихъ вождей, и съ ними Маниту, великій и благой духъ индѣйскаго народа. Пусть Маниту придетъ и скажетъ, что ему дѣлать.

И Маниту спустился и былъ съ Сизой Спиной всю ночь, а утромъ Сизая Спина зналъ, куда ему итти и что дѣлать. Эту ночь онъ провелъ въ столбнякѣ, все исчезло изъ окружающаго, былъ только Маниту кругомъ, какъ туманъ, и онъ, Сизая Спина. Они не бесѣдовали. Маниту не сказалъ ни слова, его не было видно, но онъ былъ кругомъ и все наполнилъ собою. Когда стало всходить солнце, Сизая Спина сказалъ себѣ: „надо отыскать прерію и лѣса, гдѣ нѣтъ блѣднолицыхъ. Тамъ Маниту скажетъ, гдѣ искать пропавшаго брата. А преріи и лѣса лежатъ на полночь“. Туда и рѣшилъ направиться Сизая Спина.

Съ этого момента началось удивительное путешествіе индѣйца. Въ теченіе мѣсяцевъ онъ скользилъ сквозь Россію на сѣверъ. Онъ пустилъ въ ходъ всѣ уловки, накопленныя вѣковымъ опытомъ его племени, чтобы скрываться отъ людскихъ взоровъ. За время, пока Сизая Спина двигался по южной и средней Россіи, ни одинъ человѣкъ ни разу не видѣлъ его. Казалось, индѣецъ нырнулъ въ землю и подъ ея поверхностью, какъ кротъ или земляной червь, крался на сѣверъ. Его видѣли лишь ястреба, плавно кружившіе въ небѣ въ полуденные часы, когда индѣецъ заползалъ для чуткаго сна въ середину пшеничнаго поля, тщательно поднявъ за собой всѣ стебли, примятые его ногою. Его видѣли ночью кони, пасшіеся въ полѣ. Часто онъ ласково хваталъ одного изъ нихъ за челку и мчался на немъ въ ночномъ мракѣ, руководясь звѣздами, бросая коня на зарѣ въ мѣстѣ, гдѣ можно было безопасно укрыться на день. Ни разу не голодалъ онъ. Курицы, выходившія за околицу деревни въ рожь или пшеницу, не всегда всѣ возвращались домой; степные суслики, свистѣвшіе у входа въ норку, бывали внезапно повергаемы мѣткимъ швыркомъ камня. Иной деревенскій котъ, слишкомъ отдалявшійся отъ селенія ради охоты на полевыхъ мышей и кровожаднаго опустошенія птичьихъ гнѣздъ, погибалъ, пронзенный стрѣлой изъ самодѣльнаго лука, и мясо и шкурка его шли въ дѣло. Зерна пшеницы, картофель въ поляхъ, садовые плоды разнообразили мясной столъ Сизой Спины. По ночамъ въ уединенныхъ мѣстахъ переплывалъ онъ рѣки, отряхиваясь, какъ волкъ, на томъ берегу. Обходилъ селенія и города далеко кругомъ. Когда истрепалась одежда, и по ночамъ становилось холодно къ росистому утру, одежда зазѣвавшихся жнецовъ и пастуховъ, камнетесовъ при дорогѣ, доставляла Сизой Спинѣ новую. Онъ не вышелъ на тропинку войны, но порвалъ всѣ отношенія съ блѣднолицыми. Онъ не смѣлъ и не хотѣлъ воевать, но изъ глуби овраговъ, изъ чащи кустовъ и заросшихъ канавъ взиралъ на многолюдство страны, какъ смотритъ дикій звѣрь, какъ волкъ: все, что могу добыть безъ опаски для шкуры, все — мое.

Понемногу измѣнился самый обликъ его: волосы отростали, взоръ дѣлался дикимъ, чувства дѣлались острѣе, и, соотвѣтственно тому, движенія пріобрѣтали крадущуюся гибкость, осторожность. Замѣняемыя части одежды Сизая Спина кроилъ по индѣйскому фасону изъ случайнаго матеріала, изъ шкурокъ убитыхъ животныхъ, изъ перьевъ птицъ. Въ мѣшечкѣ накоплялось имущество: самодѣльныя иголки, жилки, нитки, кремень, лоскутья кожи, какія то тряпки. Понемногу онъ обзавелся и оружіемъ. Изъ сломанной подковы Сизая Спина сдѣлалъ томагаукъ — небольшой топорикъ, который онъ даже украсилъ цвѣтнымъ тряпьемъ, небольшой лукъ со стрѣлами, наконечниками для которыхъ служили подобранные на дорогѣ гвозди, ножъ въ ножнахъ, обшитыхъ кошачьимъ мѣхомъ, болтался на поясѣ, и тутъ же висѣло лассо, веревку для котораго Сизая Спина сплелъ изъ волосъ, выдернутыхъ изъ лошадиныхъ хвостовъ. Жестянка изъ подъ консервовъ служила котелкомъ. Появилась у него даже трубка съ длиннымъ чубучкомъ, искусно украшеннымъ птичьими перышками. Онъ курилъ въ ней сперва вяленыя листья разныхъ растеній, тщетно испытуя, какое изъ .нихъ. подобно табаку, пока не попалъ на табачныя плантаціи. Въ долгіе часы бездѣлья, которые Сизая Спина проводилъ чаще всего днемъ въ безопасныхъ убѣжищахъ, онъ понемногу налаживалъ свое первобытное хозяйство.

Чуткая наблюдательность, терпѣливая осторожность, постоянное напряженіе всѣхъ членовъ, всѣхъ органовъ вернули его душѣ самообладаніе и самоувѣренность дикаря. Сизая Спина жилъ, какъ звѣрь, умный, ловкій звѣрь, который понимаетъ всѣ опасности, встрѣчаемыя на пути.

Временами, однако, на него находили. темныя и неясныя сомнѣнія. Появлялись колебанія, туда ли онъ идетъ, то ли онъ дѣлаетъ, что нужно для достиженія цѣли. Тогда онъ останавливался, долго и крѣпко курилъ, пока не погружался въ знакомое оцѣпенѣніе. Понемногу внѣшній міръ исчезалъ для его чувствъ, все расплывалось кругомъ, обволакивалось мглою, и тогда приходилъ Маниту.

Маниту оставался съ нимъ, навѣвалъ какія то темныя воспоминанія, вздымалъ какія то крѣпкія старинныя чувства и звалъ въ лѣса, гдѣ ходитъ лось, скачетъ куница, и нѣтъ блѣднолицыхъ. Очнувшись отъ столбняка, Сизая Спина снова бодро, словно змѣя, скользилъ своимъ извилистымъ путемъ, избѣгая людей, на сѣверъ.

Глубокой осенью, въ темную сентябрьскую мочь Сизая Спина очутился на берегу громадной рѣки. По ней медленно плыли плоты. Иногда шумѣло вдали, и плавно сквозь мракъ проносился пароходъ, осыпанный разноцвѣтными огнями. Сизой Спинѣ казалось, что предъ нимъ великая рѣка сѣвера, отецъ водъ Мисиссипи. Но это не могла быть она, такъ какъ вѣдь они съ Митей переплыли большую соленую воду, которая отдѣляла индѣйскую землю отъ этой, чужой.

Ночью Сизая Спина переплылъ Волгу, великую русскую рѣку — это она катила предъ нимъ свои мутныя волны. Продолжая свой путь къ сѣверу по ту сторону ея, Сизая Спина вскорѣ замѣтилъ близость великаго сѣвернаго лѣса, куда онъ такъ упорно стремился. Дѣйствительно, полей становилось меньше, селенія рѣже попадались въ пути, лѣсъ густѣлъ, чаще встрѣчалась сосна, ель, осина и береза. Пропитываться готовымъ Сизой Спинѣ становилось труднѣе, донималъ его и холодъ и дождь. Но онъ не тужилъ, скорѣе радовался, потому что безопасно могъ разводить огонь въ лѣсной чащѣ и замѣчалъ всюду присутствіе звѣря. Лѣсъ и звѣри были нѣсколько иные, чѣмъ въ Америкѣ, но различія были незначительны, и Сизая Спина чувствовалъ, что охотничья сноровка, его опытъ въ выслѣживаніи и добычѣ звѣря вполнѣ пригодны въ этой неизвѣстной ему сѣверной странѣ. Онъ переправился еще черезъ одну большую рѣку — это была Вычегда, притокъ сѣверной Двины, и очутился въ глухомъ лѣсу, гдѣ въ теченіе дней пути можно было не наткнуться на слѣды человѣка.

Здѣсь, въ безлюдьи лѣса, освободившись отъ напряженнаго состоянія постоянныхъ опасеній встрѣчи съ людьми, Сизая Спина началъ ощущать душевную пустоту, его донимали приступы тоски и тревоги. Развѣ не внушилъ ему Маниту, что здѣсь онъ укажетъ ему путь найти блѣднолицаго друга? Но Маниту не приходилъ, голосъ его не звучалъ въ душѣ Сизой Спины, никакія примѣты не давали знать о его близости, о его руководствѣ. Можетъ быть, Маниту недоволенъ имъ или ушелъ далеко, такъ далеко, что не видитъ Сизую Спину? Можетъ быть, забылъ о немъ? Тогда Сизая Спина сталъ готовиться.

Онъ отыскалъ незадубленный еще холодомъ мухоморъ, наготовилъ вяленаго листа березы и построилъ небольшой шалашъ. Въ этомъ шалашѣ индѣецъ постился три дня, курилъ священную трубку, по кусочкамъ жевалъ мухоморъ. На третью ночь, когда онъ ослабѣлъ настолько, что не могъ сидѣть, не прислонившись, оцѣпенѣніе охватило его: земля поплыла прочь; исчезли изъ зрѣнія огонь, шалашъ, его собственное тѣло. Великая пустота колебалась кругомъ него. Казалось, передъ тлѣвшими угольями лежалъ трупъ, неподвижный и холодѣвшій. Маниту не являлся. Но въ страшномъ угасаніи всѣхъ силъ, въ потускнѣломъ состояніи всѣхъ способностей. невыносимо росло напряженное желаніе. И вдругъ омертвѣлое тѣло вздрогнуло. Сизая Спина медленно приподнялся, оперся рукой о землю и сталъ прислушаться, повернувъ голову вправо. Ни одинъ звукъ не нарушалъ морозной тишины. Сизая Спина слушалъ. Со всѣхъ сторонъ было одинаково, но съ той, куда онъ вперилъ затуманенный, слегка безумный взоръ свой, чуялось слабое, съ трудомъ уловимое влеченіе. Сизая Спина очнулся. Онъ выползъ изъ шалаша и сталъ разсматривать звѣздное небо. На востокѣ, не мигая, ровнымъ свѣтомъ горѣла яркая звѣзда.

На утро Сизая Спина измѣнилъ направленіе своего пути. Онъ двинулся на востокъ.

ГЛАВА IV.

Бѣгство.

Островъ Сахалинъ, въ дебри котораго судьба такимъ несправедливымъ образомъ закинула героя этого разсказа, не всегда считался островомъ. Европейцы узнали о его существованіи въ XVII ст. отъ голландскаго капитана Мартинъ Герится де Фриза, судно котораго на пути къ Курильскимъ островамъ зашло въ заливъ Терпѣнія. Затѣмъ островъ посѣтили знаменитые мореплаватели, французскій — Лаперузъ въ 1787 г. и русскій — Крузенштернъ въ 1805 г. Оба они, хотя изслѣдовали берега его, но за мелководіемъ, туманами и бурной погодой не рѣшались пройти проливомъ, отдѣляющимъ Сахалинъ отъ Азіятскаго материка и называемымъ теперь Татарскимъ. По странному стеченію обстоятельствъ оба знаменитые мореплаватели сошлись въ томъ убѣжденіи, что Сахалинъ не островъ, а соединенъ съ материкомъ южнѣе устьевъ Амура низкой полосой суши. Вѣроятно, ихъ ввели въ заблужденіе разсказы туземцевъ о томъ, какъ они переволакиваютъ свои лодки съ Амура на берегъ пролива. Самый проливъ открылъ вскорѣ послѣ Крузенштерна японскій морякъ Маміа-Ринзо, который вошелъ въ устье Амура и составилъ первую карту этихъ мѣстъ. Но въ Европѣ объ этой картѣ, понятно, ничего не знали. На Сахалинъ долгое время не обращали вниманія, но когда 50 лѣтъ тому назадъ русскіе захватили Амуръ, капитанъ Невельскій вторично открылъ Татарскій проливъ. Открытіе его, оставшееся долгое время неизвѣстнымъ иностранцамъ, спасло въ Севастопольскую кампанію русскій тихоокеанскій флотъ отъ истребленія. Когда подъ конецъ кампаніи въ этихъ водахъ появилась соединенная англо-французская эскадра, она вошла въ Татарскій проливъ — „заливъ“ въ полной увѣренности, что найдетъ въ этомъ длинномъ мѣшкѣ русскія суда и пустить ихъ ко дну. Но судовъ тамъ не оказалось; они точно провалились въ воду, а на самомъ дѣлѣ спокойно прошли проливомъ и укрылись въ устьѣ Амура.

Въ это время на южномъ, болѣе тепломъ концѣ Сахалина уже существовали японскія поселенія. Предпріимчивые японцы ловили здѣсь рыбу и морскую капусту, рубили лѣсъ, торговали съ айнами, вымѣнивая у нихъ мѣха и снабжая ихъ издѣліями своей промышленности, словомъ, устроились, какъ дома. Русскіе, занявъ сосѣдній Уссурійскій берегъ, заявили притязаніе на владѣніе островомъ, и японцы принуждены были уступить, удовольствовавшись Курильскими островами, и ушли съ Сахалина, крайне недовольные такимъ исходомъ дѣла. Первыя же изслѣдованія острова Сахалина обнаружили на немъ значительныя природныя богатства, какъ, напр., каменный уголь, разныя руды, прекрасный лѣсъ, необыкновенное обиліе пушного звѣря въ тайгѣ и рыбы въ рѣкахъ, морского звѣря въ прибрежныхъ моряхъ, и все это, несмотря на холодный климатъ, могло бы обезпечить будущему населенію безбѣдное существованіе, какъ это было видно на примѣрѣ японскихъ колонистовъ.

Однако случилось иначе. Нѣкоторое время островъ пустовалъ, а потомъ его рѣшили превратить въ колонію ссыльно-каторжныхъ. Люди, въ руки которыхъ попадаетъ участь людей, называемыхъ „преступниками“, еще въ двадцатомъ вѣкѣ наивно вѣрятъ въ исправительную силу тюремныхъ колоній, гдѣ ссыльные подчинены строгимъ правиламъ и живутъ подъ угрозой безчеловѣчно-жестокихъ и нелѣпыхъ наказаній, гдѣ трудъ, дѣятельность, всякій шагъ ихъ должны согласоваться съ указаніями, которыя выработали для нихъ чиновники, живущіе за тысячи верстъ, незнакомые съ природой и условіями мѣстности и въ добавокъ совершенно безучастные къ судьбѣ злополучныхъ людей, которыхъ плохіе законы и небрежные суды обрекаютъ слишкомъ часто на рядъ незаслуженныхъ мученій. Положеніе становится еще болѣе горькимъ и часто совершенно невыносимымъ отъ того, что надзоръ за ними ввѣряется чиновникамъ, которые соглашаются ѣхать въ этотъ край свѣта на службу только соблазняемые особо выгодными условіями службы. Подъ ихъ началомъ находятся тюремные надзиратели, которые привыкли относиться къ заключеннымъ и ссыльнымъ съ грубой жестокостью, съ безотвѣтнымъ произволомъ попирать въ нихъ всякую человѣческую личность, наживаться около нихъ и нерѣдко предаваться всѣмъ необузданностямъ дикаго начальственнаго нрава, всегда увѣреннаго въ собственной безнаказанности. Безсмысленныя, никому не нужныя и совершенно безполезныя мученія, невѣроятныя преступленія, совершаемыя тамъ и ссыльными и надъ ними, страшная распущенность, безнаказанность, и недобросовѣстность не разъ уже описывались. Колонія ссыльныхъ, отъ которой наивные устроители ожидали исправленія нравовъ, превратилась въ самое гнусное гнѣздо пороковъ, въ скопище проклинающихъ жизнь людей, изъ которыхъ одни влачатъ подневольное существованіе въ ожиданіи мгновенія, когда для нихъ пробьетъ часъ освобожденія отъ узъ, а другіе, — ихъ сторожа, — ожесточаемые вздорной безцѣльностью своей дѣятельности, топятъ скуку и тоску жизни въ винѣ. А громадныя деньги, которыя тратились изъ году въ годъ на устройство поселеній, усовершенствованныхъ тюремъ, на рудники, шахты, дороги, склады продовольствія, на крупныя жалованья, проваливались какъ сквозь рѣшето на этомъ проклятомъ островѣ, про который обитатели его говорятъ: „кругомъ море, а въ серединѣ горе“, „кругомъ вода, въ серединѣ бѣда“.