Украина (Березин) — ДО

УКРАИНА.

(Малороссы, ихъ страна, бытъ и прошлое).

СЪ РИСУНКАМИ.

С-ПЕТЕРБУРГЪ

Типографія Спб. акц. общ. «СЛОВО». Ул. Жуковскаго, 21.

1907

BBЕДEHIE.

Ты знаешь край, гдѣ все, обильемъ дышетъ,

Гдѣ рѣки льются чище серебра,

Гдѣ вѣтерокъ степной ковыль колышетъ,

Въ вишневыхъ рощахъ тонутъ хутора…

Стихи Алексѣя Толстого, обращенные къ Украинѣ, кто ихъ не знаетъ. Это образы, навѣянные воспоминаніями дѣтства, проведеннаго въ уютномъ имѣніи, гдѣ изъ оконъ богатыхъ хоромъ взоръ наблюдателя скользилъ, не проникая вглубь, по внѣшней красотѣ. И сами мы увидимъ то же, если сядемъ въ вагонъ поѣзда, направляющагося на югъ черезъ юго-западныя губерніи. Когда черезъ полторы сутокъ мимо оконъ промелькнутъ наши болота, ельники, березнички, и останутся позади полосатые отъ посѣвовъ холмы съ черными, стоящими на самомъ юру встрепанными деревушками, передъ нами начнутъ развертываться другія картины. Мы увидимъ безлѣсныя равнины, колосящіяся буйными хлѣбами, широкія зеленыя балки съ узкой рѣчкой, заплывшей зеленью; черныя, въ глубокихъ колеяхъ дороги, которыя, дѣйствительно подобно «ракамъ», какъ выразился Гоголь, расползаются во всѣ стороны отъ громадныхъ селеній. состоящихъ уже не изъ темныхъ, а изъ бѣлыхъ хатъ, накрытыхъ мохнатыми, аккуратно подстриженными соломенными крышами. Сѣрые волы, нагнувъ головы; медлительно влекутъ за собой телѣгу по грязной, обставленной плетнями уличкѣ. Громадныя стада гусей расположились на зеленой муравѣ мокраго луга, и медленно махая перистыми крыльями, плыветъ по воздуху долговязый аистъ, направляясь къ хворостовидному гнѣзду своему, которое онъ приладилъ близъ почернѣвшаго горшка безъ дна, поставленнаго опрокинутымъ на крышу и изображающаго собою дымовую трубу. Вотъ и люди: мужчины въ свитахъ, въ высокихъ смушковыхъ шапкахъ, бритые и медлительные; бабы и дѣвушки въ невиданныхъ на сѣверѣ уборахъ, веселыя пѣвуньи и «цокотухи». Вотъ и хутора, тонущіе въ купахъ плодовыхъ деревьевъ, осыпанныхъ весной цвѣтами, осенью плодами, отъ тяжести которыхъ вѣтви согнулись и неподвижно простерлись въ жаркомъ воздухѣ, не поддаваясь усиліямъ вѣтерка, волнующаго степной ковыль, какъ воды моря. И Днѣпръ струится синій, сверкая, какъ полоса дамасской стали. Словомъ все, повидимому, напоминаетъ описанное стихомъ поэта, который, подобно намъ, взиралъ на мирную картину издалека, не всматриваясь въ подробности. Однако, кто поживетъ подольше въ Малороссіи и ознакомится съ ея «обиліемъ», которое дѣйствительно не миѳъ, а сущая правда, тотъ неизбѣжно задастъ себѣ вопросъ — если «край обильемъ дышетъ», то почему же люди тамъ бѣдны, хмуры и смотрятъ на васъ, чужого паныча, недружелюбно, исподлобья? И отвѣтъ не замедлитъ навернуться на уста, особенно если, помимо знакомства съ дѣйствительностью, вы удѣлите хотя мимолетное вниманіе историческому прошлому Малороссіи.

ГЛАВА I. Природа Малороссіи.

Современная Малороссія не имѣетъ опредѣленныхъ границъ. Можно, пожалуй, сказать, что этимъ именемъ слѣдуетъ называть тѣ губерніи юго-западнаго угла Россіи, въ которыхъ малороссы составляютъ подавляющее большинство жителей. Въ такомъ случаѣ Малороссію составятъ губерніи: Черниговская, Полтавская, Харьковская, Кіевская, Подольская и Волынская. Кромѣ того, однако, сплошныя поселенія малороссовъ встрѣчаются не только въ губерніяхъ смежныхъ съ этими, но даже въ такихъ, которыя расположены довольно далеко отъ нихъ. Въ губерніяхъ Гродненской и Курской живетъ немало малороссовъ. Еще больше ихъ въ губерніяхъ Херсонской, Екатеринославской, Таврической, въ Области Войска Донского и Кубанскаго, на побережьѣ Чернаго моря. Наконецъ сплошное малорусское населеніе обитаетъ въ сосѣднихъ провинціяхъ Австро-Венгріи — въ Галиціи и Буковинѣ, также въ сѣверной Румыніи. Такимъ образомъ малорусское племя занимаетъ громадное пространство — отъ Карпатъ и до Кавказа, отъ средняго теченія Днѣпра и Дона до береговъ Чернаго моря. Правда, здѣсь живутъ не одни малороссы. Среди нихъ разсыпаны, гдѣ гуще, гдѣ рѣже другія народности, какъ напр., поляки, евреи, молдаване, великоруссы, тѣмъ не менѣе число всѣхъ малороссовъ такъ велико, что, пожалуй, если считать какъ слѣдуетъ, общая численность ихъ составитъ не менѣе, если не болѣе половины великороссовъ, т. е. отъ 25 до 35 милліоновъ душъ. А вѣдь это немногимъ меньше численности населенія такой «великой державы», какъ Франція.

Земля, населенная малороссами, при громадномъ пространствѣ ея, не можетъ быть одинаковой. Если даже понимать подъ Малороссіей телько шесть прилегающихъ къ среднему теченію Днѣпра и къ Днѣстру губерній (Черниговская, Полтавская, Харьковская, Кіевская, Подольская, Волынская), то и въ такомъ случаѣ различія между отдѣльными частями будутъ достаточно велики. Какъ бы ни мѣнялся видъ мѣстности, общее для всего этого края заключается въ томъ, что климатъ здѣсь отличается короткой, не слишкомъ холодной зимой и теплымъ лѣтомъ, въ теченіе котораго выпадаетъ столько дождя, что засухи сравнительно рѣдки. Далѣе, во всѣхъ этихъ чисто малорусскихъ губерніяхъ почва черноземная, т. е. очень плодородная. Въ остальномъ же наблюдаются большія различія. Волынь и Подолія расположены въ холмистой странѣ, примыкающей къ подножію Карпатъ. Кромѣ того это лѣсныя губерніи. Лѣса, которые въ древнія времена подступали къ самому Кіеву, тянулись и дальше на югъ по обѣимъ сторонамъ Днѣпра; они были вырублены потомъ. На Волыни они сохранились, потому что болѣе влажный климатъ, холмы и болота сѣверной Волыни благопріятны ему. Но въ остальныхъ губерніяхъ, кромѣ Черниговской, лѣсъ очень рѣдко гдѣ украшаетъ пейзажъ. Чѣмъ далѣе на югъ и на востокъ, тѣмъ большія пространства захвачены степью, то есть, не степью, а тѣмъ что прежде было ею. Въ Черниговской губерніи еще настолько влажно, что почти вездѣ среди слабо волнистыхъ равнинъ близко или далеко на горизонтѣ синѣютъ темныя заросли, представляющія, если не лѣсъ, то хоть нѣкоторое подобіе его. Но южнѣе нѣтъ и того. Лѣсъ или, вѣрнѣе, древесныя насажденія прячутся тамъ въ глубинѣ балокъ или жмутся къ рѣкамъ, сопровождая ихъ болотистые берега. Влажные луга, въ которыхъ нога вязнетъ по колѣно въ какой-то смѣси растительности и почвы, болота, сплошь заросшія камышами, озерки, исчезаютъ на югѣ почти совершенно, замѣняясь солонцами, т. е. слабыми впадинами, въ которыхъ скопляющаяся весною вода испаряется лѣтомъ, оставляя въ почвѣ соль.

Во всѣ стороны стелется безграничная равнина. Но эта не та плоская, какъ полъ, низменность, которая охватываетъ широкой каймой сѣверное побережье Чернаго моря. Эта равнина слабо волниста. Передъ вашими глазами пространство уходитъ вдаль широкой пологой волной. Вы долго плететесь по ней по дорогѣ, среди моря хлѣбовъ, и когда достигнете едва замѣтнаго гребня этого пологаго повышенія почвы, то, бросивъ взглядъ впередъ, увидите передъ собой, новое волнообразное поднятіе ея, опять настолько пологое, что кажется, будто это не что иное, какъ круглота самой земли. Мѣстами тамъ и сямъ видны небольшія правильныя горки. Онѣ стоятъ или одиноко или группами, возвышаясь иногда на нѣсколько сажень надъ окрестною почвой. Это курганы. Время отъ времени путь пересѣкаетъ широкая ложбина съ крутыми, а потомъ пологими краями, поросшими травой, кустарникомъ, даже деревьями. Это «балка». По дну ея змѣится рѣчка, вся въ камышахъ и тростникахъ, между топкихъ луговъ, и тутъ уже непремѣнно встрѣтятся поселенія, люди и животныя, чего такъ мало на ровномъ верху. Вмѣсто балки, представляющей широкую долину, дорогу нерѣдко перегораживаетъ оврагъ, т. е. узкая рытвина съ отвѣсными, обнаженными отъ растительности краями, очень глубокая и нерѣдко очень длинная. Есть овраги, которые тянутся на десятки верстъ, пуская во всѣ стороны многочисленные отростки. Такимъ образомъ безлѣсье, слабо-волнистая равнинность балки, овраги, черная почва и обиліе травянистой растительности — вотъ что характерно для той половины Малороссіи, которая тянется къ юговостоку на соединеніе съ черноморскими степями. Между тѣмъ Подолія и Волынь отличаются своимъ холмистымъ рельефомъ, благодаря чему рѣки и рѣчки здѣшнія текутъ среди высокихъ береговъ и сильно извилисты, особенно Днѣстръ. Затѣмъ роскошные лѣса съ дубомъ, ясенемъ, букомъ и грабомъ, также и другими породами, какъ хвойными, такъ и лиственными, оживляютъ пейзажъ. Лѣса Волыни въ отдаленныя времена сливались съ плотнымъ моремъ лѣса, который тянулся черезъ всю Европу, отъ Альпъ и до Урала, и отъ котораго въ настоящее время уцѣлѣли лишь большія площади въ Полѣсьѣ, въ бассейнѣ Припяти и Березины. Это былъ тотъ лѣсъ, гдѣ жили древляне и дреговичи, а рядомъ съ ними ятвяги, племена, которыя по бѣдности платили дань кіевскимъ князьямъ лыкомъ и вѣниками, въ лучшемъ случаѣ, медомъ и воскомъ дикихъ пчелъ. Когда-то въ этихъ лѣсахъ бродилъ дикій туръ, на котораго охотился еще Владимиръ Мономахъ, водился зубръ, отъ котораго уцѣлѣло, благодаря казенной охранѣ, небольшое стадо въ Бѣловѣжской пущѣ Гродненской губерніи. Эти крупныя животныя истреблены, но козы, олень и кабаны, не говоря про волка, медвѣдя и другихъ лѣсныхъ животныхъ, уцѣлѣли. Степь также была прежде населена крупными животными. Въ ней водились дикія лошади, тарпаны, которыхъ академикъ Гмелинъ засталъ еще во время своего путешествія, совершеннаго въ донскихъ степяхъ во второй половинѣ XVII вѣка; водилась антилопа — сайга и другіе степные звѣри, родиной которыхъ являются пустыни и степи Азіи. Теперь объ этихъ звѣряхъ и помину нѣтъ. Если не считать волка, то едва ли не самыми крупными животными нынѣшней сгепи являются птицы, именно дрофы, журавли и другія. Лѣса Бѣлорусскаго края и сѣверо-западной Малороссіи не сразу переходятъ въ степь. Въ широкой полосѣ, раздѣляющей лѣсной край отъ чисто степного, лѣса рѣдѣютъ постепенно, встрѣчаясь все рѣже и рѣже въ видѣ островковъ и отдѣльныхъ рощъ, пока не исчезнутъ вовсе, за исключеніемъ балокъ и рѣчныхъ поймъ. Обыкновенно наиболѣе низкія части степи заняты рѣчными руслами, окаймленными поймами шириной въ 1—2 версты, или даже въ нѣсколько десятковъ верстъ. Междурѣчныя, болѣе высокія, пространства изборождены оврагами, балками и западинами, и чѣмъ выше мѣстность, тѣмъ ихъ больше. Смѣло можно сказать, что въ прежнія времена балокъ и овраговъ было куда меньше. Овраги особенно увеличились въ числѣ и размѣрахъ съ тѣхъ поръ, какъ человѣкъ заселилъ степь и принялся распахивать ея поверхность сплошь. Бѣда въ томъ, что овраги все увеличиваются. Пока степь представляла дикую цѣлину и являла тотъ пейзажъ, который яркими красками описанъ въ «Тарасѣ Бульбѣ» Гоголя, поверхность ея была покрыта сплошнымъ войлокомъ старыхъ отмершихъ и свѣжихъ, только что проростающихъ корней безчисленныхъ степныхъ растеній. Даже весной, когда стремительныя воды растаявшаго снѣга несутся въ ложбины, или лѣтомъ послѣ обильнаго ливня напоръ воды былъ не въ состояніи сорвать этотъ защитный покровъ. Но вотъ явился человѣкъ. Скотъ, который онъ пускаетъ пастись, первый нарушаетъ цѣлину дѣвственной степи. Копыта коней и воловъ пробиваютъ травянистый коверъ, взрываютъ его и обнажаютъ подпочву, на разрушеніе которой устремляются въ союзѣ вѣтеръ и вода. Достаточно, чтобы гдѣ-нибудь въ едва замѣтной ложбинѣ, выбѣгающей къ балкѣ или рѣкѣ, обнажилась подпочва, и ложбина начинаетъ превращаться въ оврагъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ мѣстность уже невозможно узнать. На мѣстѣ ложбины протянулся длинный оврагъ, который пустилъ во всѣ стороны отроги. Самъ оврагъ и всѣ его отроги непрерывно растутъ въ длину, оттого что послѣ каждаго ливня вода въ видѣ потоковъ, устремляясь въ него, углубляетъ его, заставляетъ обрушиваться края и такимъ образомъ увеличиваетъ оврагъ по всѣмъ направленіямъ: въ длину, ширину и глубину. Причиняемое этимъ бѣдствіе громадно. Во-первыхъ, въ Малороссіи, гдѣ земля дорога, гдѣ крестьяне имѣютъ ея очень мало, сокращеніе поля, вызываемое оврагомъ, есть уже ущербъ; но кромѣ того въ оврагъ часто сносится верхній плодородный слой почвы — черноземъ; тамъ онъ перемѣшивается съ безплодной глиной или пескомъ; далѣе присутствіе оврага убавляетъ влагу въ почвѣ во всей окрестности его; оврагъ дѣйствуетъ, какъ громадная осушительная канава тамъ, гдѣ въ этомъ не только нѣтъ надобности, а наоборотъ, необходимо сохранять влагу. Оврагъ перестаетъ рости только тогда, когда настолько расширится, что края его изъ обрывистыхъ становятся пологими. Тогда они обростаютъ растительностью, и оврагъ есть уже не оврагъ, а балка.

Кромѣ этихъ впадинъ въ степи встрѣчаются еще мѣстами «блюдца», т. е. незначительныя углубленія въ поверхности земли, имѣющія форму тарелки. Ранней весной блюдца наполняются талой водой и представляютъ тогда маленькія озерки или прудки. Когда лѣтомъ степь начинаетъ выгорать, то эти озерки также высыхаютъ, но благодаря остающейся влагѣ дно ихъ выдѣляется въ видѣ ярко зеленаго пятна на фонѣ зрѣющихъ хлѣбовъ или побурѣвшей отъ зноя травы. Дѣвственныхъ ковыльныхъ степей, которыя тянулись нѣкогда на сотни и тысячи верстъ вдаль, нѣтъ уже нигдѣ. На каждомъ шагу чувствуется присутствіе человѣка. То далеко до самаго горизонта колосятся, какъ зеленое море, хлѣба, то виденъ пасущійся скотъ, то наконецъ, попадаются хутора, окруженные садами, пестрѣютъ перелѣски, или среди гречи раскинулась пасѣка.

Равнинный характеръ мѣстности и свойства породъ являются причиной, почему здѣшнія рѣки текутъ среди широкихъ долинъ, въ которыхъ имъ открывается полное раздолье мѣнять свое русло. Нерѣдко рѣчки, имѣющія въ ширину всего нѣсколько саженъ, текутъ среди поймы, шириной въ 8—10 верстъ. Главной рѣкой всего края является Днѣпръ. Среднимъ своимъ теченіемъ Днѣпръ принадлежитъ всецѣло Малороссіи. Онъ струится плавно среди отлогихъ береговъ и вполнѣ оправдываетъ знаменитое описаніе: «ни шелохнетъ, ни прогремитъ. Глядишь, и не знаешь, идетъ или не идетъ его величавая ширина; и чудится, будто весь вылитъ онъ изъ стекла, и будто голубая зеркальная дорога безъ мѣры въ ширину, безъ конца въ длину рѣетъ и вьется по зеленому міру». Но не вездѣ Днѣпръ таковъ. Южнѣе Кіева черезъ Малороссію протягивается въ направленіи отъ Карпатъ къ востоку гранитный кряжъ, незамѣтный для взора, такъ какъ онъ ушелъ далеко въ глубину земли и съ поверхности покрытъ, иными породами. Но рѣки, особенно большія, какъ Днѣпръ и Днѣстръ, углубили свои русла до гранита и тамъ, гдѣ воды ихъ принуждены переливаться въ своемъ стремленіи къ морю черезъ каменную преграду, они обточили ее, не будучи въ состояніи размыть и разрушить, какъ они размыли налегающія сверху рыхлыя породы. Здѣсь, въ этой части теченія рѣки, особенно Днѣпръ, образуютъ пороги. На Днѣпрѣ знаменитые пороги расположены на протяженіи 70 верстъ между городами Екатеринославомъ и Александровскомъ. Извѣстно, какую громадную роль пороги играли въ исторіи Южной Руси — мимо нихъ древніе руссы должны были обносить свои ладьи, непрестанно подвергаясь опасности нападенія отъ печенѣговъ. Впослѣдствіи «за порогами» возникла Сѣчь. Наконецъ и въ наше время пороги почти запираютъ Днѣпръ, такъ какъ благодаря имъ плаваніе изъ Чернаго моря вверхъ по рѣкѣ совершенно невозможно. Представьте себѣ обширный край, по которому несется большая рѣка, какихъ мало во всей Европѣ, принимающая справа и слѣва много судоходныхъ притоковъ; и эта рѣка, которая одна могла бы измѣнить все историческое развитіе страны, оказывается запертой порогами до такой степени, что въ торговомъ отношеніи теченіе Днѣпра до и за порогами можно разсматривать, какъ двѣ различныя рѣки. Пароходы не могутъ осилить пороговъ. Нечего и говорить, что этого не въ состояніи и всѣ другія суда. Только весной, когда прибылая вода подыметъ уровень Днѣпра, черезъ пороги несутся вереницы плотовъ, а стороной по особо устроеннымъ каналамъ плывутъ барки.

Тому, кто впервые видитъ Днѣпровскіе пороги, эту полосу слабо журчащей и слегка вскудренной бѣляками волнъ воды, невольно приходится разочароваться Зритель ожидаетъ увидѣть цѣлый хаосъ пѣны, ревъ громоздящихся и яростно хлещущихъ въ камни волнъ, а передъ нимъ ласково, но быстро стремящаяся впе редъ съ тихимъ журчаніемъ рѣка. «Такъ это знаменитые пороги!» готовъ воскликнуть онъ въ досадѣ обманутаго ожиданія. «Такъ здѣсь то погибъ Святославъ отъ руки печенѣговъ, и черепъ его сталъ чашей для пировъ, здѣсь мелькали чайки запорожцевъ, устремляясь на Черное море»! Дѣйствительно, почти всѣ пороги могутъ разочаровать путешественника, всѣ, кромѣ Ненасытца. Здѣсь, стоя на голомъ камнѣ первозданной скалы, зритель увидитъ, наконецъ, картину, которую онъ съ нетерпѣніемъ ожидалъ. Передъ нимъ кипитъ хаосъ пѣны, звучитъ ревъ высоко прядающихъ среди черныхъ камней валовъ, — и вся рѣка представляется громаднымъ и дикимъ, сорвавшимся съ цѣпи, свирѣпымъ звѣремъ. Можно стоять часами и любоваться Ненасытцемъ. По срединѣ, гдѣ вдоль рѣки протянулась лента сравнительно спокойной воды, гдѣ вспѣненные валы движутся стройными рядами, плывутъ плоты. Они несутся быстро, извиваясь по волѣ могучаго теченія, точно гигантскія змѣи, и за дальностью разстоянія взоръ не видитъ, какъ свирѣпая волна бьетъ ихъ о камни, какъ, словно слишкомъ сильно натянутыя струны, рвутся толстые канаты, и освободившіяся бревна, подобно спичкамъ, переламываются пополамъ. И этотъ ходъ еще очищенъ инженерными работами съ помощью пороха и динамита отъ особенно опасныхъ камней. А взгляните направо. Видите тамъ мѣсто, гдѣ бѣлыя волны сталкиваются со всѣхъ сторонъ и бьются другъ въ друга, какъ бойцы въ послѣдней отчаянной схваткѣ. Это «пекло». «Попавсь у пекло, буде тому холодно и тепло», говоритъ старая поговорка. И вотъ мимо этого ада протягивается старый «козацкій ходь», т. е. фарватеръ, по которому проходили порой козацкія чайки. Трудно себѣ представить, сколько мужества и хладнокровія нужно имѣть, прежде чѣмъ ринуться въ эту пучину, гдѣ сила теченія вырываетъ весла изъ рукъ гребцовъ и ломаетъ стерно, гдѣ волны, какъ разъяренные львы, лѣзутъ въ лодку и готовы ежеминутно залить ее, разбить вдребезги о камни, какъ орѣховую скорлупу.

За послѣднимъ порогомъ Гадючимъ, Днѣпръ внезапно суживается среди почти отвѣсныхъ береговъ, образуя Волчье горло, т. е. тѣснину, вырвавшись изъ которой, рѣка раздѣляется на рукава и, все еще продолжая течь черезъ тамъ и сямъ попадающіеся камни, оставляетъ съ правой руки длинный островъ Хортицу, на которой долгое время стояла Запорожская Сѣчь. Еще ниже, за г. Александровскомъ, долина Днѣпра неимовѣрно расширяется, и тутъ, словно водяная степь, развертываются плавни, т. е. цѣлое море камышей съ мелькающей кое-гдѣ серебристой полоской воды, низкіе, покрытые кудрявой растительностью острова, съ безчисленными протоками, въ которыхъ ничего не стоитъ заблудиться. Здѣсь, въ случаѣ нападенія, запорожцы находили на время вѣрное убѣжище, въ которомъ ихъ не только добыть, но отыскать не могъ бы никакой врагъ. Утки и другая водяная дичь носятся здѣсь иногда тучами, много рыбы и, конечно, много комаровъ и мошкары. Все остальное теченіе Днѣпра приходится собственно на Новороссію и составляетъ какъ бы самостоятельную рѣку, на которой стоятъ большіе, поддерживающіе дѣятельную торговлю съ заграницей, города. Наконецъ широкій лиманъ, или «гирло» (горло) открываетъ днѣпровскимъ водамъ выходъ въ море. Мели и необозримые камыши съ островками, на которыхъ ютятся рыбаки, заполняютъ его. Среди острововъ особенно извѣстенъ большой Березань островъ: на немъ выходившіе въ морской походъ руссы, а впослѣдствіи козаки переснащивали свои лодки для плаванія по морю. Возможно, что по имени этого острова получилъ свое названіе «Борисѳенъ» и самъ Днѣпръ.

Другая рѣка, принадлежащая малорусскому краю гораздо большимъ участкомъ своего теченія, Днѣстръ, во всѣхъ отношеніяхъ теряется рядомъ со своимъ старшимъ братомъ. Днѣстръ мало уступаетъ Днѣпру въ длинѣ, но, протекая по болѣе всхолмленной мѣстности, онъ страшно извилистъ и, вслѣдствіе пороговъ, мелей и камней, мало годенъ для судоходства. Днѣстръ протекаетъ по западной половинѣ Малороссіи, населеніе которой раньше подпало вліянію Польши и не играло такой роли въ исторіи края, какъ жители настоящей Украины, которую составляютъ въ сущности только губерніи, прилегающія къ Днѣпру съ запада. Благодаря своимъ рѣкамъ, особенно Днѣпру, Малая Русь издавна находилась въ оживленныхъ сношеніяхъ съ лежавшими къ сѣверу отъ нея странами. Уже на зарѣ русской исторіи Днѣпръ составлялъ главнѣйшую часть великаго воднаго пути «изъ варягъ въ греки». По Днѣпру вмѣстѣ съ христіанствомъ вторглась въ Русь византійская культура. Впослѣдствіи вдоль его теченія разростались на югъ Литовское и Польское государства. Днѣпръ выносилъ на хребтѣ своихъ водъ козацкіе челны въ Черное море, вслѣдствіе чего Польша постоянно имѣла непріятности съ Турціей и Крымомъ. Наконецъ вдоль его теченія Малая Русь раскололась въ эпоху Богдана Хмельницкаго на «сегобочную» и «тогобочную» или на Украину и Гетманщину. Словомъ, на Руси нѣтъ другой рѣки, которая имѣла бы такое значеніе въ исторіи ея населенія, какъ Днѣпръ, «Руси чистая купель», какъ назвалъ его поэтъ Хомяковъ. Теперь, когда старина отодвинулась еще далѣе вглубь временъ, когда по обѣ стороны Днѣпра протянулись въ безконечную даль нивы, на берегахъ его возникло много городовъ и поселеній. Пароходы, баржи и разныя лодки, да плоты плаваютъ по Днѣпру. Рѣка оживлена хозяйственной дѣятельностью. Черезъ нее перекинулись желѣзнодорожные мосты, ее углубляютъ, прочищаютъ, взрываютъ камни на порогахъ, проводятъ въ обходъ ихъ каналы. Днѣпръ становится слугой и рабомъ жаднаго человѣка, а не другомъ и союзникомъ, какимъ былъ въ козацкія времена. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ теряетъ то поэтическое обаяніе, съ какимъ было связано самое имя его въ представленіи народа, долго жившаго и страдавшаго на его берегахъ.

Волнистая поверхность Малороссіи покрыта черноземной почвой. Черноземъ благословеніе и въ то же время проклятіе края. Эта мелкая, разсыпчатая и почти столь же черная, какъ уголь, почва обладаетъ почти неисчерпаемымъ плодородіемъ. Ему Малороссія обязана своимъ обиліемъ всего, что родитъ земля, но обиліе это было и есть до сего дня причина, почему земля высоко цѣнится и составляетъ предметъ жестокой борьбы между людьми. Плодородіе малорусскихъ земель привлекло сюда въ историческія времена жадное польское дворянство; плодородіе сдѣлало Украину жертвой ея сосѣдей, вызвало раздѣленіе, присоединеніе къ Москвѣ, закрѣпощеніе ея населенія, и въ наше время эта же не устающая производить хлѣбъ, овощи и плоды земля является предметомъ ожесточенныхъ раздоровъ между населяющими и владѣющими ею людьми.

Было, однако, время, когда чернозема не существовало. Это было давно, очень давно. Вѣроятно въ тѣ времена берега моря простирались гораздо дальше къ сѣверу, чѣмъ теперешнее Черноморское побережье. Въ то время наросталъ и надвигался на сѣверъ Европы громадный ледникъ. Валуны, которыми онъ усѣялъ поверхность сѣверныхъ странъ, встрѣчаются въ самой Малороссіи. Значитъ, и досюда простиралось холодное вѣяніе леденящаго холода. Полагаютъ, что во время отступанія ледника въ предѣлахъ южной Россіи отложился лёссъ, мелкозернистая желтоватая глина. Затѣмъ уже, благодаря безконечной смѣнѣ степныхъ травъ, лессовая и известковая почва стала накрываться слоемъ чернозема, въ которомъ въ совершенно перегнившемъ состояніи сохранились разложившіеся остатки безчисленныхъ поколѣній ковыля и другихъ растеній степи. Этотъ черный перегной, примѣшиваясь къ мелкозернистой почвѣ, разлагавшейся подобно ему отъ дѣйствія воды, воздуха и вліянія растительности, въ концѣ концовъ, превратился въ плодородный черноземъ.

Одного чернозема, однако, недостаточно еще для урожая. Теплый климатъ съ долгимъ лѣтомъ и обильными дождями — вотъ что даетъ силу почвѣ. Зима въ Малороссіи не такая длинная, не такая холодная, какъ у насъ въ средней и сѣверной Россіи. Первый снѣгъ покрываетъ степь въ серединѣ октября, но онъ не разъ сходитъ, пока не уляжется окончательно къ началу декабря, когда вмѣсто телѣгъ выѣзжаютъ на саняхъ. Сколько нибудь сильные холода бываютъ на святкахъ и въ январѣ. Въ февралѣ уже начинаетъ пахнуть весной, хотя снѣгъ упорно лежитъ и стаиваетъ окончательно лишь въ началѣ марта. Впрочемъ, что это за снѣгъ! Это не наши снѣга, которые толстымъ слоемъ надолго покрываютъ землю. Въ Малороссіи сугробы вѣтеръ навѣваетъ лишь въ степи. Обычно даже въ серединѣ зимы его немного, и бываютъ дни, которые скорѣе похожи на весенніе, чѣмъ на зимніе. Въ мартѣ весна въ полномъ разгарѣ. Съ каждымъ днемъ становится теплѣе и теплѣе. Май въ западной Малороссіи — лучшее время года — все зеленѣетъ и цвѣтетъ. «Ароматъ воздуха — нѣтъ возможности передать», говоритъ одинъ писатель съ Волыни, "млѣющій, онъ бросаетъ въ лицо то нѣжный запахъ фіалокъ, то травы, то потянетъ сосной, ландышемъ, заберется далеко внутрь, въ самую глубину сердца, вольетъ въ него радость сознанія чуднаго дня, освѣжитъ, разгладитъ складки души и заставитъ и внутри въ себѣ прибраться въ тонъ этой майской прородѣ… Солнце, счастливое радостью земли, льетъ съ неба свой свѣтъ и ласку на землю, а земля изнываетъ въ блаженствѣ и замерла въ чудной прелести наряда… Въ этой безднѣ зелени, воздуха и неба послѣдними штрихами манятъ къ себѣ высокіе, стройные, одинокіе тополи, то здѣсь, то тамъ разбросанные по деревнямъ. Непередаваема прелесть этихъ тонкихъ зеленыхъ пирамидъ и рядомъ съ ними бѣлыхъ чистенькихъ хатокъ, съ аккуратными оконцами, съ высокими, соломой подъ лопату крытыми крышами, съ гнѣздами аистовъ на нихъ, съ садочкомъ и огородомъ, въ которомъ и макъ, и конопля, и капуста, и дыни, и арбузы, и чего нѣтъ. Хлопочетъ тамъ стройная хохлуша, въ своей красивой повязкѣ на головѣ, спускающейся на плечи, вышитой рубахѣ и червонной сподницѣ, а лѣнивый хохолъ, въ бѣлыхъ штанахъ и бѣлой рубахѣ, босой стоитъ, куритъ люльку и смотритъ на свѣтъ Божій такъ, какъ будто хочетъ сказать: «та не морочьте вы моей головы.» За весенней порой тянутся вереницы чудныхъ ясныхъ дней, полныхъ блеска и сверканія горячихъ нѣжныхъ красокъ, перемежаясь съ таинственными синими ночами, во мракѣ которыхъ заливаются соловьи, и, вторя имъ, заливаются пѣснями люди. Днемъ, не-только печетъ, но яркій свѣтъ солнца слѣпитъ глаза. До вечера оконца хатъ бываютъ прикрыты ставнями, чтобы хоть немного уберечь въ домахъ забравшуюся туда ночью прохладу и мракъ. А когда выйдетъ на небо рогатый мѣсяцъ, и алмазными искрами загорятся звѣзды, надъ степью, надъ зелеными садами хуторовъ нависнетъ какой то прозрачный мракъ, тѣни станутъ изсиня черными, пыльная дорога мерцаетъ, какъ матовое серебро, бѣлыя стѣны хатъ сіяютъ бѣлизной, и въ тепломъ воздухѣ, въ запахѣ росистой травы цвѣтовъ и деревьевъ столько глубокой нѣги, задумчивой и тихой радости, что невольно просыпается желанье слиться съ таинственно дышащей природой въ одно цѣлое, и понятнымъ становится, почему такъ звонко и захватывающе дружно поютъ гдѣ то далеко за деревней два мелодичныхъ голоса. Надо испытать всю прелесть украинской ночи, окунуться въ ея голубую, теплую темноту, чтобы понять, почему люди здѣсь чувствительны, склонны къ задумчивости, любятъ гармонично льющуюся пѣсню и вѣрятъ разной чертовщинѣ, въ русалокъ, вѣдьмъ и упырей, которые, какъ только спустится на землю ночь, закопошатся во всѣхъ закоулкахъ. Жить хочется здѣсь не днемъ, когда все замираетъ въ томящемъ зноѣ, а именно ночью. Иногда подъ знойный вечеръ встанетъ изъ за края земли черная туча, затемняя широкую степь. На темной стѣнѣ ея сверкнетъ молнія, и снова все погрузится во тьму. Прокатится первый далекій грохотъ грома, бѣшено рванетъ вѣтеръ. Молніи блещутъ все ярче, ближе; раскаты грома гремятъ надъ самой головой, вдругъ дождь хлынетъ такимъ ливнемъ, что вмигъ въ сухой степи потекутъ ручьи и рѣчки, бурля и пѣнясь, вырывая глыбы земли въ краяхъ овраговъ. Южныя грозы такъ ужасны, что, кажется, ничего живого не уцѣлѣетъ предъ сыпящимися молніями, предъ потоками воды съ неба. А, глядишь, по утру солнце свѣтитъ еще ярче, земля дышетъ зноемъ, испаряя свѣжую влагу, и опять природа блещетъ яркими красками. Только хохлы сосѣднихъ деревень стоятъ хмурыми и чешутъ затылки: страшнымъ градомъ побило ихъ поля, огороды и сады.

Осень въ Малороссіи, когда поля убраны, а въ садахъ деревья облѣплены плодами, долгая, сухая и ясная. Это съ востока вѣетъ сухой вѣтеръ. Степь, погорѣвшая въ іюлѣ, вновь оживаетъ на время отъ изрѣдка выпадающихъ дождей, отъ ночныхъ росъ, и переживаетъ вторую весну. Только цвѣты теперь на ней другіе, и нѣтъ того мглистаго медоваго воздуха, который виситъ надъ нею весной. Все разноцвѣтно, ярко и отчетливо. Вереницы птицъ тянутся къ югу, опускаясь на землю, въ чащу камышей, на колючее жнитво или опустошенныя бахчи, лишь для того, чтобы покормиться, отдохнуть и снова мчаться на югъ, ускользая отъ холода надвигающейся зимы.

ГЛАВА II. Историческое прошлое Малороссіи до возстанія Хмельницкаго.

Солнце клонится къ закату. Длинныя тѣни легли поперекъ гребли и ползутъ черезъ плетень на луга. Еще немного времени, и быстро начнутся сумерки, падетъ на землю ночь. Народъ уже вернулся съ полей, — вонъ у хаты видна пестрая толпа. Она не шумитъ, не движется, а словно замерла, какъ будто слушая кого-то. Жінки подперли ладонями щеки, а старые чоловікі, какъ кто сталъ или сѣлъ, такъ и остался въ грустной позѣ задумчивости. Посреди толпы свободное пространство, тамъ сидитъ и поетъ ветхій слѣпецъ, помогая своему дребезжащему голосу не менѣе дребезжащими звуками, извлекаемыми изъ старой бандуры. Онъ поетъ «думу» о двухъ братьяхъ, которые бѣжали изъ Азова, изъ злой турецкой неволи. Когда это было? И было ли это? Да не все ли равно? Старый человѣкъ поетъ про старое время… А вѣдь было же старое время, было, что козаки запорожцы бились съ ляхами, бились съ крымцами и турками. А еще раньше, что было, дѣдъ? А еще раньше татары приходили, Кіевъ разорили, а до того, кто знаетъ, что было. Было, да быльемъ поросло. Много сотенъ лѣтъ выростала весной трава въ степи, затянула она всю степь, накрыла курганы и овраги, и глубоко зарылись въ ней шлемы и каленыя стрѣлы печенѣжскія, половецкія, косточки козацкія. Но осталась смутная память о томъ времени въ людяхъ. Работаютъ они цѣлыми днями, ночью спятъ, въ безсонницу о своихъ дѣлахъ думаютъ, объ урожаѣ, о податяхъ… а придетъ въ деревню старикъ-кобзарь, забредетъ лирникъ съ пѣснями думами, и вспомнится каждому смутно, что было же время, были предки, и лилась кровь черезъ всю Украину за волю хлопскую и козацкую. Если бъ вышла изъ земли вся та кровь, что пролилась на Украинѣ, зеленая степь заалѣла бы пуще того, чѣмъ въ то время, когла по ней зацвѣтаютъ красные маки и стелются яркими пятнами и полосами вдаль. Было время!

Немного мы знаемъ о томъ времени, но что узнали, того довольно, чтобы понять, за что лилась кровь, и почему теперь еще тяжелѣй дышать, чѣмъ въ старину, когда хлопъ бѣжалъ за пороги и вострилъ кривую саблю, когда батько въ красномъ жупанѣ выѣзжалъ передъ козацкіе ряды и зычно кричалъ: За віру! За віру!

Никогда не было, чтобы долго хорошо жилось людямъ на Украинѣ. Развѣ въ ту далекую эпоху, когда не было желѣза. Но, скажете вы, въ то время и людей не было. Нѣтъ, были люди. Люди копошились тутъ еще тогда, когда и степи съ ея черноземомъ не было, когда было холодно, какъ въ шведской землѣ, и въ лѣсу еще бродилъ большой звѣрь мамонтъ. Уже въ то время по обѣ стороны Днѣпра жили люди, отъ которыхъ остались каменные топоры, какіе нѣтъ, нѣтъ, и выловитъ рыбакъ сѣтью изъ рѣки, или пахарь зацѣпитъ краемъ плуга. Послѣ этихъ людей жили другіе, которые имѣли бронзовое и желѣзное оружіе, сожигали своихъ мертвецовъ и возводили въ степи курганы. Скифы или Сарматы, такъ называли степныхъ обитателей Южной Руси до II-го вѣка по Р. Хр., жили въ ней въ греческія времена, а потомъ пришли и смѣнили ихъ готы. Должно быть, около этого времени стали выселяться сюда изъ-за Карпатъ славяне. Они появлялись съ сѣверо-запада. Изъ страны лѣсовъ славяне выходили на поля, т. е. въ степь, а съ другого конца, съ востока, на ту же степь выходили дикіе азіаты. Не устояли готы передъ ними, только горсть ихъ уцѣлѣла въ глубинѣ Крымскихъ горъ; въ степи поселились кочевые хищники, а по берегамъ Днѣпра построились славянскія селенія. Уличи и тиверцы по Бугу, волыняне, поляне на среднемъ Днѣпрѣ, дреговичи и древляне въ болотистыхъ лѣсахъ Припяти, сѣверяне въ Черниговской землѣ — вотъ первые славянскіе насельники Южной Руси. Кто не знаетъ, какъ стоялъ Кіевъ на горѣ надъ Днѣпромъ, какъ мимо плыли Аскольдъ и Диръ, какъ Олегъ коварно овладѣлъ «матерью городовъ русскихъ»? Всѣмъ извѣстны алчность Игоря, месть Ольги, подвиги Святослава, и какъ Владимиръ, свирѣпо избивъ братьевъ, княжилъ, потомъ крестился самъ и кіевлянъ крестилъ. Хоть и шибко спорили его потомки, удѣльные князья, за вотчины свои, за кіевскій великокняжескій столъ, но не было тогда хлоповъ и пановъ. Всякій былъ воленъ, только неоплатныхъ должниковъ и плѣнныхъ зачисляли въ рабы. Всякій выходилъ на вѣче, и не нравился ему князь за вздорный нравъ, за алчныхъ тіуновъ своихъ, да за великій страхъ передъ половцами, то кланялись ему, а къ себѣ просили другого князя. Плохо было жить только изъ за степныхъ сосѣдей. Они приходили нежданно, какъ снѣгъ на голову, жгли селенія, избивали всѣхъ, кто оказывалъ сопротивленіе, и цѣлыми толпами увлекали за своими косматыми, нагруженными добычей конями женъ, дѣтей и полоненныхъ взрослыхъ въ свои улусы, чтобы перепродать ихъ въ качествѣ рабовъ на восточные рынки. Съ цѣлью наказать и унять ихъ, ополченія княжескія ходили въ степь, гонялись за хищниками. «Да поймаешь ли вѣтеръ въ полѣ»? По границѣ строили тогда городки, ставили сторожевыя заставы, охраняли броды на рѣкахъ, а случалось, что сами кочевники, которыхъ выгнали изъ степи другіе родичи ихъ, приходили просить защиты. Тогда князья селили ихъ на границѣ и наказывали беречь ее. Такъ на окраинѣ Кіевской земли поселились торки, берендеи и разные другіе степняки. Часто среди малороссовъ можно встрѣтить совсѣмъ не славянскія лица, а такія, которыя невольно напоминаютъ татаръ. Сколько азіатской крови примѣшалось уже тогда къ южнорусскому народу. Можетъ быть, и каріе очи и черныя брови пошли отъ нихъ, потому что славянамъ свойственны собственно не каріе очи, о которыхъ поется во всѣхъ малорусскихъ пѣсняхъ, а сѣрые, какіе часто вмѣстѣ съ русыми волосами встрѣчаются въ Черниговской и въ другихъ губерніяхъ сѣверной Малороссіи.

Сколько еще времени прожила бы самобытно южная Русь, не обращая вниманія на споры и войны удѣльныхъ князей, неизвѣстно. Неизвѣстно также, что случилось бы, еслибы Кіевъ остался прежнимъ люднымъ городомъ, какъ многіе другіе города кругомъ его. Можетъ быть, кромѣ Польши, Литвы и Москвы еще однимъ могучимъ государствомъ было-бы больше на землѣ, и Русь въ концѣ концовъ собралась бы вокругъ Кіева, а не вокругъ Москвы. Но на бѣду изъ Азіи пришли татары. Князья при вторичномъ появленіи ихъ въ страхѣ побѣжали спасаться къ родичамъ своимъ, кто въ Галичину, кто въ Польшу и въ Чехію. Но народу некуда было дѣваться. Люди запирались въ городахъ, которые одинъ за другимъ брались татарами, пока очередь не дошла до Кіева. Не устоялъ и Кіевъ. И какъ было устоять. Отъ рева верблюдовъ и скрипа немазанныхъ татарскихъ телѣгъ нельзя было разслышать голоса человѣческаго на улицахъ. Князь убѣжалъ, ратные люди растерялись, и какъ ни храбро бились въ отчаяніи горожане, но противъ несмѣтной силы устоять не могли. Говорятъ, когда татары отхлынули назадъ въ степь послѣ погрома южной Руси, веселая страна полянъ и сѣверянъ опустѣла. Кто спасся бѣгствомъ, кто погибъ подъ дымящимися развалинами своего дома, кого увели съ женой и дѣтьми въ неволю. Страна опустѣла до того, что когда итальянскій путешественникъ, монахъ Плано-Карпини, проѣзжалъ вскорѣ послѣ погрома этими мѣстами, то онъ видѣлъ одни пустыри, усѣянные бѣлѣющими костями, чернымъ углемъ пожарищъ, заросшіе уже степнымъ бурьяномъ. Людей почти не было видно. Гдѣ жили тысячи и десятки тысячъ, тамъ робко копошились отдѣльныя семьи запуганныхъ, обездоленныхъ людей. Татары остались кочевать въ степи неподалеку, и ни у кого не хватало смѣлости и охоты вернуться на мѣста, гдѣ, какъ встарь при половцахъ, ежечасно можно было ждать набѣга, не имѣя надежды найти защиту въ городѣ или у князя. Татарскій погромъ нанесъ страшный ударъ Южной Руси.