Различные взгляды на веротерпимость и свободу совести (Арсеньев) — ДО

Свобода совѣсти и вѣротерпимость

Сборникъ статей

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

Типографія Товарищества «Общественная Польза». Б. Подъяческая 39, с. д.

Старости свойственно желаніе подводить итоги прошлой дѣятельности. Соединивъ въ одно цѣлое, годъ тому назадъ, большую часть написаннаго мною о свободѣ печати, я рѣшился издать теперь сборникъ статей о религіозной свободѣ, напечатанныхъ мною, съ 1880-го по 1904-й годъ; въ «Вѣстникѣ Европы» (въ видѣ внутреннихъ обозрѣній и общественныхъ хроникъ). Съ одной стороной этого предмета мнѣ пришлось ознакомиться еще въ концѣ пятидесятыхъ годовъ, во время службы въ департаментѣ министерства юстиціи: черезъ мои руки прошло немало уголовныхъ дѣлъ, вызванныхъ нарушеніями постановленій о расколѣ, и въ то же время на меня возложено было участіе въ подготовительныхъ работахъ по вопросу о способахъ доказательства раскольниками правъ по происхожденію и имуществу. Интересъ, однажды возбужденный, поддерживался во мнѣ адвокатской дѣятельностью: я выступалъ защитникомъ и по дѣлу объ открытіи въ Петербургѣ (крестьяниномъ Дмитріевымъ) раскольнической моленной, и по дѣлу о покушеніи раскольниковъ (крестьянъ Никифорова и Данилова) похитить изъ Александро-Невской лавры отобранныя у нихъ иконы и книги. Лицомъ къ лицу съ расколомъ я сталъ въ 1880—81 г., когда участвовалъ, въ качествѣ старшаго чиновника при сенаторѣ И. И. Шамшинѣ, ревизовавшемъ губерніи Саратовскую и Самарскую, въ собираніи свѣдѣній о положеніи раскольниковъ, выясненіе котораго было включено въ число задачъ тогдашнихъ сенаторскихъ ревизій. Уѣзды (Хвалынскій и Вольскій), ближайшее изученіе которыхъ выпало на мою долю, принадлежатъ къ числу тѣхъ, гдѣ широко распространены и твердо держатся различныя расколоученія. Отдавшись, по окончаніи ревизіонныхъ работъ, исключительно литературнымъ занятіямъ, я съ особымъ вниманіемъ слѣдилъ за развитіемъ законодательства и практики по дѣламъ раскола и сектантства. Не меньшее значеніе имѣло въ моихъ глазахъ и все другое, касавшееся пониманія и осуществленія вѣротерпимости. Шаговъ впередъ въ этомъ направленіи, послѣ изданія закона 3-го мая 1883-го года, не сдѣлано вовсе — а въ стѣсненіяхъ религіозной свободы, общихъ и частныхъ, не было и нѣтъ недостатка. Многое изъ сказаннаго мною десять двадцать лѣтъ тому назадъ остается, поэтому, примѣнимымъ и къ настоящему времени. За послѣднюю четверть вѣка государственная жизнь Россіи прогрессируетъ медленно — такъ медленно, что новые вопросы не приходятъ на смѣну старыхъ, а образуютъ вмѣстѣ съ ними все болѣе и болѣе усложняющійся узелъ. Пока онъ не распутанъ и не развязанъ, нелишнимъ можетъ оказаться и повтореніе давнишнихъ пожеланій.

К. Арсеньевъ.

27 Сентября 1904 г.

РАЗЛИЧНЫЕ ВЗГЛЯДЫ НА ВѢРОТЕРПИМОСТЬ И СВОБОДУ СОВѢСТИ.

Къ числу немногихъ свѣтлыхъ точекъ, представляемыхъ исторіей, принадлежатъ единоличныя или коллективныя попытки замѣнить право силы — силою права, власть преданія и привычки — властью идеи. Ихъ встрѣчаютъ, большею частью, снисходительной или презрительной усмѣшкой, отъ нихъ отворачиваются, пожимая плечами; «практическіе люди» спѣшатъ осудить мечтателей, идеологовъ — и приговоръ, ими произносимый, утверждается, повидимому, самою жизнью, потому что все остается по старому. Проектъ аббата Сенъ-Пьерра о вѣчномъ мирѣ не предупредилъ ни одной войны; извѣстное обращеніе квакеровъ къ императору Николаю Павловичу не остановило разрыва между Англіей и Россіей. И все-таки въ этой безнадежной борьбѣ съ господствующими теченіями есть нѣчто поразительное и трогательное, нѣчто болѣе привлекательное, чѣмъ многія громкія и блестящія побѣды. Она намѣчаетъ идеалы, возбуждаетъ и поддерживаетъ надежду на лучшее будущее, мѣшаетъ примиренію съ дѣйствительностью, какъ съ чѣмъ-то неизбѣжнымъ и непоправимымъ. Обычному преклоненію передъ «огнемъ и желѣзомъ» противопоставляется преклоненіе передъ правдой, вѣра въ мирное торжество мысли. Какъ бы мало шансовъ успѣха ни имѣлъ, въ данную минуту, призывъ къ истинѣ, важно уже и то, что онъ раздается во всеуслышаніе; совершенно безслѣдно онъ не пройдетъ, хотя осязательныхъ его результатовъ не дождется, быть можетъ, ни одинъ изъ свидѣтелей его… Все это пришло намъ на мысль при чтеніи адреса евангелическаго союза, обращеннаго, въ 1888 г., къ Государю Императору и напечатаннаго въ «Правительственномъ Вѣстникѣ», вмѣстѣ съ письмомъ оберъ-прокурора св. синода на имя Эдуарда Навплля (президента швейцарскаго центральнаго комитета евангелическаго союза). Съ какой стати — спросятъ, пожалуй, противники всего выходящаго изъ будничной колеи, — съ какой стати иностранцы берутся судить о чисто-русскомъ дѣлѣ, иновѣрцы — о правахъ и преимуществахъ православной церкви? На что надѣются швейцарскіе, англійскіе, голландскіе, датскіе ревнители протестантизма, самозванно вступаясь во внутреннюю жизнь отдаленнаго, едва знакомаго имъ государства? Въ силу какого права разсчитываютъ они — люди невластные и большею частью мало извѣстные, по крайней мѣрѣ за предѣлами своей страны — на вниманіе верховной власти, обремененной тяжкими заботами правленія? Не смѣшонъ ли, не страненъ ли весь этотъ евангелическій союзъ, вообразившій себя, какъ донъ-Кихотъ, рыцаремъ угнетенной принцессы — свободы совѣсти?.. — Мы думаемъ, что онъ не смѣшонъ и вовсе не такъ страненъ. Невольно чувствуется глубокое уваженіе къ людямъ, принимающимъ къ сердцу чужое дѣло, какъ свое собственное — или, лучше сказать, сумѣвшимъ понять, что въ области идеи нѣтъ разницы между своимъ и чужимъ, что въ торжествѣ правды одинаково заинтересованы всѣ вѣрующіе въ нее. Утѣшительно видѣть и то, что право евангелическаго союза говорить о свободѣ совѣсти признается съ высоты престола, и признается уже не въ первый разъ. Мы узнаемъ изъ адреса, что просьбы союза неоднократно были выслушиваемы императоромъ Александромъ И. Въ Швеціи въ Италіи, въ Германіи, въ Испаніи, въ Австріи, въ Турціи онѣ приводили «къ распространенію великаго начала религіозной свободы».

Непосредственнымъ поводомъ къ адресу послужило возстановленіе въ остзейскихъ губерніяхъ закона о смѣшанныхъ бракахъ, дѣйствіе котораго было для нихъ пріостановлено въ шестидесятыхъ годахъ; но ходатайство союза не пріурочивается исключительно къ этому отдѣльному вопросу. «Мы знаемъ. — говорятъ представители союза, — что въ Россіи существуютъ законы, воспрещающіе членамъ православной церкви переходить въ другія исповѣданія. Но, осмѣливаясь просить Ваше Величество объ отмѣнѣ этихъ законовъ, мы этою самою просьбою думаемъ воздать высочайшую хвалу тому чувству справедливости, коимъ одушевленъ августѣйшій сынъ освободителя двадцати милліоновъ изъ рабства. сынъ монарха, дозволившаго свободное распространеніе слова Божія во всей имперіи. Ходатайствуя за религіозную свободу, мы нисколько не намѣрены нарушать начало церковнаго авторитета и никоимъ образомъ не выражаемъ той мысли, что всѣ мнѣнія (въ дѣлѣ вѣры) имѣютъ одинаковую цѣну. Наше завѣтное желаніе состоитъ въ томъ, чтобы всякій, имѣющій преимущество быть подданнымъ Вашего Величества, могъ свободно чтить Бога по своей совѣсти, свободно воспитывать своихъ дѣтей въ вѣрѣ отцовъ, чтобы духовные пастыри христіанскихъ церквей могли безпрепятственно исполнять относительно своей паствы всѣ обязанности своего званія, наконецъ, чтобы всѣ тѣ, кои, не давая себѣ отчета въ важности рѣшенія, записались въ списки православной церкви, могли, безъ опасенія, возвратиться въ лоно прежней своей церкви, если изъявятъ свободное къ тому желаніе».

«Россія хранитъ глубокое убѣжденіе, — читаемъ мы въ отвѣтѣ данномъ на адресъ оберъ-прокуроромъ св. синода, — что нигдѣ въ Европѣ инославныя и даже нехристіанскія исповѣданія не пользуются столь широкою свободою, какъ посреди русскаго народа. Увы, въ Европѣ не хотятъ признать этой истины. Почему? Потому единственно, что тамъ къ понятію о свободѣ исповѣданія примѣшалось безусловное право пропаганды его. И вотъ источникъ вашихъ сѣтованій на наши законы о совращеніяхъ изъ православія и объ отпаденіяхъ отъ него! Въ этихъ законахъ, ограждающихъ господствующее въ Россіи исповѣданіе и устраняющихъ посягательство на спокойствіе его, Европа видитъ ограниченіе свободы для другихъ исповѣданій, даже преслѣдованіе ихъ!» Не входя принципіально въ обсужденіе вопроса о связи между свободой вѣроисповѣданія и правомъ прозелитизма, авторъ отвѣта переходитъ на историческую почву и указываетъ на великія заслуги Россіи по охраненію Европы противъ мусульманскаго міра. Источникомъ силы, необходимой для исполненія этой задачи, послужила для Россіи «твердая устойчивость въ собственныхъ наймахъ», независимыхъ ни отъ Азіи, ни отъ западной Европы. «Что было бы съ Россіей, если бы она, окруженная съ востока и запада многими десятками народностей и исповѣданій и постепенно давая имъ пріютъ у себя, колебалась въ недоумѣніи между одними и другими! Что было бы и съ Западной Европой если бы Россія стала ареной для соперничества народностей и исповѣданій, особенно въ тотъ періодъ, когда мусульманскій міръ сталъ твердою ногою на Босфорѣ, имѣя крѣпкіе опорные пункты въ царствахъ казанскомъ, астраханскомъ и крымскомъ, а весь западъ Европы запылалъ продолжительными религіозными войнами, то озаряясь кострами инквизиціи, то омрачаясь кровавыми ночами и вечернями? Только полная духовная самобытность спасала Россію среди этого коловорота религіозныхъ и политическихъ порывовъ на востокѣ и на западѣ». Отсюда выводится заключеніе, что «охрана православной вѣры отъ колебаній и отъ покушеній на нее, съ какой бы то ни было стороны, составляетъ важнѣйшій историческій долгъ Россіи, потребность жизни ея»… Напомнивъ о нетерпимости, выказанной крестоносцами въ Византіи, о кровавыхъ войнахъ, «на знамени которыхъ была начертана свобода вѣры», но настоящимъ содержаніемъ которыхъ служила «помѣсь религіозныхъ стремленій и мірскихъ вожделѣній», авторъ отвѣта продолжаетъ: «въ этой-то смѣси западныя исповѣданія одновременно появились и въ Россіи. Католицизмъ избралъ для себя ареной западныя русскія области, проникся здѣсь полонизмомъ, открылъ непримиримую вражду противъ православія. Мы доселѣ не знаемъ въ этихъ областяхъ и въ цѣлой Россіи католичества, чуждаго духа вражды къ ней и старанія оторвать отъ нея исконныя ея западныя области. Увы, въ томъ же духѣ мірскихъ стремленій Россія узнала и лютеранство, въ лицѣ бывшихъ ливонскихъ рыцарей, залегшихъ ей дорогу къ Балтійскому морю… Со стороны потомковъ рыцарей доселѣ идетъ борьба за исключительное господство въ краѣ, и доселѣ лютеранство, подобно прежнему католичеству, прикрываетъ эту мірскую борьбу знаменемъ религіи, подавляя всякія попытки со стороны туземцевъ къ единенію съ Россіей. Православіе здѣсь не нападаетъ, а себя защищаетъ въ этой тяжелой для него борьбѣ съ лютеранствомъ. Да. къ прискорбію для христіанскаго чувства, еще не настало время для мирной встрѣчи христіанскихъ идей Востока и Запада; западныя исповѣданія у насъ еще несвободны отъ мірскихъ видовъ, отъ посягательства на могущество и даже цѣлость Россіи. Россія не можетъ дозволить имъ пропаганды отторженія единовѣрныхъ сыновъ своихъ въ религіозные станы, еще не сложившіе стараго своего оружія противъ нея». На западѣ Европы, но словамъ оберъ-прокурора, полною свободой пользуется только переходъ отъ вѣры къ безвѣрію. «Нѣтъ въ Европѣ законовъ о совращеніяхъ и отпаденіяхъ отъ господствующей вѣры, но есть силы, гораздо болѣе широкія и глубокія, насквозь пропитанныя нетерпимостью къ другимъ исповѣданіямъ, въ особенности же къ православной вѣрѣ, при которыхъ ссылка на отсутствіе законовъ о совращеніяхъ и отпаденіяхъ — одни жалкія слова. Провозглашаютъ свободу для всѣхъ вѣроисповѣданій и для всякаго племени въ принципѣ, но когда коснется дѣло до примѣненія этого принципа, изъ него исключаются православные — илоты западной цивилизаціи».

Въ ту отдаленную эпоху, которой касается первая часть отвѣта, о религіозной свободѣ не было еще и рѣчи. Представителямъ западно-европейскаго христіанства странно было бы обращаться къ восточной церкви съ ретроспективнымъ упрекомъ, основаннымъ на замкнутости православія въ XVI-мъ вѣкѣ — странно потому, что въ это время совершенно чуждъ терпимости былъ не только католицизмъ, но и протестантизмъ, по крайней мѣрѣ протестантизмъ, вылившійся въ опредѣленную церковную форму. Явленіе безусловно общее и повсемѣстно распространенное не нуждается въ спеціальныхъ оправданіяхъ. Если бы Россія и не играла выдающейся роли въ борьбѣ съ мусульманскимъ міромъ, ея прошедшее было бы ограждено отъ всякихъ порицаній со стороны защитниковъ религіозной свободы — ограждено въ силу того простого факта, что никакой плодъ не созрѣваетъ зимою. Два-три вѣка тому назадъ область вѣротерпимости была вся покрыта снѣгомъ, изъ-подъ котораго ни на западѣ, ни на востокѣ еще не показывались и не могли показаться молодые побѣги. Ключомъ къ разрѣшенію вопроса, поднятаго евангелическимъ союзомъ, исторія давно закончившагося періода служить, поэтому, не можетъ — и объ этомъ едва ли слѣдуетъ сожалѣть, потому что особенно убѣдительными аргументы, основанные на историческихъ догадкахъ, никогда не бываютъ. Что случилось бы съ Россіей и западной Европой, если бы Россія стала колебаться въ недоумѣніи между окружающими ее народностями и исповѣданіями — на это столь же невозможно отвѣтить, какъ и на всякую другую гипотезу, допускающую иной ходъ или иной исходъ историческихъ событій. Позволительно, однако, указать на то, что моментъ наибольшаго отпора, даннаго Россіей натиску азіатскихъ народовъ, не совпадаетъ съ моментомъ наибольшаго разгара религіозныхъ войнъ на западѣ Европы. Торжество Россіи надъ татарами было совершившимся фактомъ еще въ XV-мъ столѣтіи за полвѣка до перваго вооруженнаго столкновенія между католиками и протестантами. Столкновеніе это не помѣшало западной Европѣ остановить наступательное движеніе турокъ, потомъ отбросить ихъ назадъ; распространенію господства оттоманской Порты былъ положенъ предѣлъ еще до начала эпохи русско-турецкихъ войнъ. Что касается до царствъ казанскаго, астраханскаго и крымскаго, то они, по самому положенію своему, едва ли могли бы сыграть роль «опорныхъ пунктовъ» въ единоборствѣ мусульманства съ западной Европой… «Костры инквизиціи», «ночи» и «вечерни» (или по крайней мѣрѣ «ночи», потому что «вечерни» — сицилійскія — относятся къ другой, болѣе ранней эпохѣ европейской исторіи и не заключаютъ въ себѣ никакого религіознаго элемента) безспорно уменьшали силу сопротивленія, которую западная Европа могла противопоставить туркамъ, безспорно задерживали рѣшительную побѣду романо-германскаго міра надъ исламизмомъ; но вѣдь все это было не чѣмъ инымъ, какъ естественнымъ послѣдствіемъ религіозной нетерпимости — такимъ же естественнымъ послѣдствіемъ ея, какимъ является у насъ въ XVI-мъ вѣкѣ кровавое преслѣдованіе еретиковъ, въ XVII-мъ — еще болѣе кровавое преслѣдованіе раскольниковъ. «Помѣсь религіозныхъ стремленій съ мірскими» также не составляетъ специфической особенности западно-европейскихъ народовъ; она не чужда, напримѣръ, нашей вѣковой борьбѣ съ Польшей. На знамени Хмельницкаго, какъ и на знамени Густава-Адольфа, было написано: «свобода вѣры» — но на самомъ дѣлѣ въ обоихъ случаяхъ имѣлось въ виду еще многое другое. Сложность мотивовъ — неизбѣжное условіе или неотъемлемая принадлежность всякаго историческаго движенія.

Переходя отъ прошедшаго къ настоящему, нельзя оспаривать того, что католицизмъ на русской почвѣ до сихъ поръ расположенъ къ союзу съ полонизмомъ, лютеранизмъ — къ союзу съ остзейскимъ «рыцарствомъ», какъ чѣмъ-то противоположнымъ туземному населенію. Весьма можетъ быть, что это зависитъ отчасти «отъ тѣхъ ограниченій, которыя тяготѣютъ у насъ надъ иновѣрными исповѣданіями; весьма можетъ быть, что нѣсколько большая религіозная полноправность положила бы конецъ сочетаніямъ элементовъ, въ сущности ненормальнымъ. Какъ бы то ни было, евангелическій союзъ ходатайствуетъ вовсе не о разрѣшеніи пропаганды, послѣдствіемъ котораго могло бы быть усиленіе анти-государственныхъ тенденцій. Слова адреса о ненарушимости начала церковнаго авторитета и о неодинаковой цѣнности религіозныхъ мнѣній не могутъ быть понимаемы иначе, какъ въ смыслѣ признанія неприкосновенности господствующей церкви. Свобода прозелитизма предполагаетъ право открытой борьбы каждаго исповѣданія противъ всѣхъ другихъ, право публичной — устной, письменной, печатной — проповѣди, не только защищающей извѣстное ученіе, но и опровергающей всѣ остальныя. Ни о чемъ подобномъ евангелическій союзъ не говорилъ; онъ просилъ только объ отмѣнѣ законовъ, „воспрещающихъ членамъ православной церкви переходить въ другія исповѣданія“. Представимъ себѣ человѣка, рожденнаго въ нѣдрахъ господствующей церкви и начинающаго сомнѣваться въ истинѣ ея ученія. Источникомъ сомнѣній служатъ для него не постороннія увѣщанія и убѣжденія, не проповѣдь иновѣрнаго священника или богослова, а собственная мысль и чтеніе — чтеніе книгъ не только не запрещенныхъ господствующею церковью, но высоко ею чтимыхъ. Пропаганды, прозелитизма, совращенія здѣсь нѣтъ и въ поминѣ, къ такому лицу непримѣнимо ни одно слово изъ отвѣта на адресъ евангелическаго союза — а между тѣмъ оно не можетъ, по нашимъ законамъ, послѣдовать влеченію своего сердца и своей мысли, не можетъ выйти оффиціально изъ среды церкви, къ которой перестало принадлежать на самомъ дѣлѣ. Вотъ къ устраненію чего направлено ходатайство евангелическаго союза. Возможны ли случаи въ родѣ того, который мы только что допустили? Безъ сомнѣнія, возможны. Справедливо ли! требовать внѣшняго единенія, когда нѣтъ больше на лицо внутренней связи? Очевидно, нѣтъ. Когда именно общество вѣрующихъ несетъ дѣйствительную потерю — тогда ли, когда кто-либо изъ его членовъ отдѣлился отъ него духовно, или тогда, когда онъ открыто; присоединился къ другому вѣроученію? Конечно — въ первый изъ этихъ моментовъ. Отяготительное по отношенію къ отдѣльнымъ лицамъ, насильственное удержаніе въ церковныхъ спискахъ совершенно безполезно — чтобы не сказать болѣе — для самой церкви.

Подойдемъ еще ближе къ дѣйствительной жизни: спросимъ себя, въ какихъ случаяхъ наше законодательство по дѣламъ вѣры — насколько оно касается инославныхъ исповѣданій — оказывается особенно стѣснительнымъ для религіозной свободы? Случаевъ перехода коренныхъ православныхъ въ католицизмъ или лютеранттво у насъ теперь не бываетъ почти вовсе, да и прежде они встрѣчались только въ средѣ высшаго общества; не о нихъ, по всей вѣроятности, помышлялъ и евангелическій союзъ, когда приступалъ къ составленію своего адреса. Поразили его, повидимому, двѣ категоріи явленій: обязательства, возлагаемыя на супруговъ при вступленіи въ смѣшанный бракъ — и затрудненія, встрѣчаемыя вновь присоединенными православными въ случаѣ возвращенія ихъ къ прежней вѣрѣ. Очевидно, что и тамъ, и тутъ роль „прозелитизма“ совершенно ничтожна или до крайности незначительна. До-'1 пустить воспитаніе дѣтей въ религіи одного изъ родителей, по взаимному соглашенію брачущихся, разрѣшить новообращеннымъ взятіе назадъ сдѣланнаго ими шага — не значило бы еще открыть; просторъ пропагандѣ, снять запретъ съ совращенія. Близость родителей къ дѣтямъ такъ велика, что передача убѣжденій отъ однихъ къ другимъ весьма легко можетъ совершиться сама собою. Прежнія вѣрованія такъ живучи, что легко могутъ воскреснуть вновь безъ всякихъ внѣшнихъ понужденій или побужденій. Это — факты, съ которыми необходимо считаться, которые нельзя зачеркнуть никакими предписаніями и запрещеніями. Леченіе представляется здѣсь болѣе опаснымъ, чѣмъ самая болѣзнь? Собраніе дѣтей отъ родителей возмущаетъ нравственное чувство; игнорированіе обратнаго перехода вновь присоединенныхъ создаетъ цѣлую массу замѣшательствъ и затрудняетъ дальнѣйшія завоеванія господствующей церкви. Чего стоитъ одно положеніе иновѣрнаго священнослужителя, когда онъ поставленъ между угрозой уголовнаго закона и просьбой бывшаго единовѣрца, умоляющаго принять его вновь въ среду оставленной имъ церкви! Объ этомъ именно положеніи и думалъ, вѣроятно, евангелическій союзъ, когда просилъ предоставить „духовнымъ пастырямъ христіанскихъ церквей возможность безпрепятственно исполнять относительно своей паствы всѣ обязанности своего званія“.

Свобода вѣроисповѣданія и свобода совѣсти — собственно говоря, одно и то же; но между ними часто проводится искусственное различіе, и подъ именемъ свободы вѣроисповѣданія разумѣется исключительно совокупность правъ, предоставленныхъ давнишнимъ, исконнымъ послѣдователямъ одного изъ признанныхъ государствомъ вѣроученій. Только въ этомъ смыслѣ можно говорить о свободѣ вѣроисповѣданія, существующей въ Россіи — но даже и въ этомъ смыслѣ трудно утверждать, что она у насъ шире, чѣмъ гдѣ бы то ни было. Трудно сказать, въ какомъ именно отношеніи русскіе протестанты поставлены лучше французскихъ, русскіе католики — лучше англійскихъ? Прежде, лѣтъ тридцать тому назадъ, въ доказательство необычайной русской вѣротерпимости приводилось, сплошь и рядомъ, разрѣшеніе спектаклей въ дни такъ-называемой нѣмецкой масляницы (т.-е. въ первые два дня Великаго поста); теперь и это доказательство потеряло свою силу. Правомъ строить церкви, имѣть свое духовенство, свои духовноучебныя заведенія, иновѣрцы въ Россіи безспорно пользуются уже около двухъ столѣтій; но все это, повторяемъ, составляетъ только „свободу вѣроисповѣданія“, въ тѣсномъ значеніи слова, а не „свободу совѣсти“, о которой говоритъ евангелическій союзъ. Свобода совѣсти, это — право исповѣдывать только то, чему дѣйствительно вѣришь; она немыслима, пока въ законахъ существуетъ понятіе объ отпаденіи отъ вѣры, пока принадлежность къ господствующей церкви опредѣляется разъ навсегда, безповоротно, рожденіемъ въ ея средѣ или актомъ присоединенія къ ней, хотя бы не вполнѣ сознательнымъ и обдуманнымъ… Допустимъ, однако, что переходъ въ католичество или лютеранство равносиленъ у насъ переходу во враждебный станъ — враждебный народу и государству; допустимъ, что этимъ оправдывается запрещеніе такого перехода (хотя политическія соображенія едва ли могутъ быть смѣшиваемы съ религіозными). Что же остается, затѣмъ, для оправданія запрещеній, направленныхъ противъ перехода въ расколъ или въ одну изъ ересей, родившихся на русской же почвѣ (за исключеніемъ, конечно, ученій безнравственныхъ или прямо противогосударственныхъ)? Двухсотлѣтій опытъ удостовѣряетъ, что принадлежность къ расколу вполнѣ совмѣстна съ преданностью государю и отечеству; молокане, духоборцы, баптисты, пашковцы, штундисты, также не угрожаютъ никакою опасностью цѣлости и могуществу имперіи. Религіозная свобода — благо одинаково драгоцѣнное для всѣхъ, и если евангелическій союзъ заботится, быть можетъ, въ особенности о своихъ единовѣрцахъ-лютеранахъ, то для русскаго, сочувствующаго въ идеѣ стремленіямъ союза, нѣтъ уже рѣшительно никакой разницы между членами „инославныхъ“ исповѣданій и приверженцами той или другой нашей, русской секты, того или другого раскольническаго толка.

Какого бы ни держаться мнѣнія о западно европейской религіозной жизни, во всякомъ случаѣ едва ли можно отрицать, что въ главныхъ государствахъ западной Европы имѣется на-лицо, и de jure, и de facto, не только свобода вѣроисповѣданія, какъ у насъ, но еще и свобода совѣсти. Во Франціи, въ Англіи, въ Германіи всякій можетъ принадлежать къ религіозному обществу, свободно имъ избранному, исповѣдывать ученіе, признаваемое имъ; наиболѣе правильнымъ. Можно, правда, и не принадлежать ни къ какой церкви, не исповѣдывать никакой вѣры — но „переходъ къ безвѣрію“ отнюдь не болѣе свободенъ, чѣмъ переходъ отъ одного вѣроученія къ другому. Въ „глубокихъ и широкихъ силахъ, прочитанныхъ нетерпимостью къ другимъ исповѣданіямъ“, на западѣ, безспорно, нѣтъ недостатка — но онѣ не имѣютъ точки опоры (въ положительномъ законѣ, существованіе или несуществованіе ихъ не зависитъ отъ государственной власти; она можетъ только сдерживать, умѣрять ихъ, что ею, большею частью, и исполняется. О спеціальныхъ стѣсненіяхъ по отношенію къ православію можетъ быть рѣчь развѣ въ Австріи; но вотъ что мы читаемъ по этому поводу въ отчетѣ синодальнаго оберъ-прокурора за 1884-ой годъ. „Хотя, по законамъ государства (австро-венгерскаго), всѣ вѣроисповѣданія равноправны, однако въ дѣйствительности эта равноправность постоянно нарушается, и всего чаще относительно православной церкви. Православная церковь на самомъ дѣлѣ является только какъ бы терпимою. Правда, открытыхъ нападеній нѣтъ; зато, тайныя, подъ видомъ какой-либо благовидной формы, помощи или благодѣянія, встрѣчаются нерѣдко… Удивительнѣе всего, то, что при данной свободѣ вѣроисповѣданій возможны переходы въ любую, не запрещенную законами государства, вѣру, но желающимъ перейти въ православіе ставятся неимовѣрныя препоны“. Мы выводимъ изъ этихъ словъ два заключенія; во-первыхъ, что въ Австріи переходъ изъ господствующей церкви въ православіе только до крайности затрудненъ, но все-таки возможенъ, какъ юридически, такъ и фактически; во-вторыхъ, что такое положеніе дѣлъ считается, въ нашихъ оффиціальныхъ сферахъ, основаніемъ для справедливыхъ жалобъ, и православіе въ Австріи признается угнетеннымъ, хотя открытыхъ нападеній противъ него нѣтъ, а тайныя принимаютъ форму „помощи или благодѣянія“. Другими словами, свобода вѣроисповѣданія, существующая въ Австріи, разсматривается какъ нѣчто недостаточное и неполное, именно потому, что она не соединена съ дѣйствительной, ничѣмъ не ограниченной свободой совѣсти.

Отвѣтъ евангелическому союзу заканчивается ссылкой на слова извѣстнаго протестантскаго писателя Эрнеста Навилля: „Настоящія обстоятельства призываютъ христіанъ къ инымъ, болѣе важнымъ спорамъ, чѣмъ споры взаимные. Основанія Евангелія, допускаемыя всѣми христіанскими вѣроисповѣданіями, подвержены нынѣ открытымъ нападеніямъ въ движеніи современной мысли. Первая обязанность христіанъ, кажется, есть обязанность соединиться для защиты ихъ общей вѣры противъ напора ученій атеизма и матеріализма. Великій духовный споръ нашего времени, есть борьба вѣрующихъ въ вѣчную жизнь съ тѣми, которые отрицаютъ ее“. Это совершенно справедливо — но что же изъ этого слѣдуетъ? Именно то, о чемъ ходатайствуетъ евангелическій союзъ: паденіе оковъ, налагаемыхъ на свободу совѣсти и мѣшающихъ христіанамъ различныхъ вѣроисповѣданій сосредоточить всѣ свои силы на защитѣ общаго имъ всѣмъ дѣла:

Вышеприведенный отвѣтъ оберъ-прокурора св. синода вызвалъ со стороны союза возраженіе, напечатанное, въ 1889 г., въ „Московскихъ Вѣдомостяхъ“. Съ точки зрѣнія формы оно несвободно отъ недостатковъ. Въ словахъ союза слышится, по временамъ, раздраженіе, меньше всего умѣстное въ документахъ этого рода; кое-что выражено, притомъ, не совсѣмъ точно и можетъ служить источникомъ недоразумѣній. „Напрасно, — говоритъ, напримѣръ, союзъ, — напрасно вы опираетесь на историческія, къ тому же и спорныя права, чтобы, подъ страхомъ ссылки и другихъ наказаній, навязывать всѣмъ подданнымъ Его Величества Царя опредѣленную религіозную форму… Отнынѣ неправославный голосъ въ Россіи не можетъ раздаваться, не влеча за собою кары“. Эти слова даютъ у московской газетѣ поводъ обвинить представителей союза въ нежеланіи знать, что католикамъ, протестантамъ, евреямъ, магометанамъ, язычникамъ принадлежитъ, въ Россіи, право молиться по обрядамъ своей вѣры, воспитывать въ ней своихъ дѣтей, воздвигать костелы, кирки, синагоги, мечети и кумирни. Трудно предположить, чтобы столь общеизвѣстные, несомнѣнные факты сознательно и намѣренно игнорировались евангелическимъ союзомъ; гораздо вѣроятнѣе, что онъ просто не взвѣсилъ своихъ выраженій, сказалъ больше, чѣмъ хотѣлъ. Его противники, впрочемъ, впадаютъ въ ту же самую ошибку. „Какое дѣло союзу, — восклицаетъ московская газета, — что у насъ каждый имѣетъ полную свободу исповѣдывать свою вѣру и сердцемъ, и устами; какое ему дѣло до того, что въ отношеніи вѣротерпимости Россія стоитъ впереди всѣхъ странъ міра?… Побѣдивъ своихъ враговъ, Россія не только не притѣсняла ихъ, но съ безпримѣрнымъ великодушіемъ всегда широко открывала имъ свое гостепріимство, предоставляя всѣмъ иновѣрцамъ полнѣйшую свободу исповѣданія ихъ религіи. Отъ этихъ пріютившихся у насъ иновѣрцевъ мы въ правѣ ожидать искренней благодарности, а не протестовъ и жалобъ. А между тѣмъ представители евангелическаго союза увѣряютъ, что къ нимъ изъ Россіи такія жалобы приходятъ въ безчисленномъ количествѣ! Для насъ русскихъ, если бы такія жалобы дѣйствительно существовали, онѣ свидѣтельствовали бы лишь о томъ, что наше великодушіе служитъ только во вредъ, и что всякое попустительство было бы поощреніемъ не только неблагодарныхъ лицъ, но прямыхъ измѣнниковъ, подкапывающихся подъ самыя основы пріютившей и при. грѣвшей ихъ державы“.

Аналогичный рядъ мыслей высказанъ госпожою Новиковой въ полемической статьѣ противъ книги Стада: „Правда о Россіи“. Въ Россіи — такъ начинается аргументація русской писательницы — „вѣротерпимость установилась ранѣе, чѣмъ у многихъ цивилизованныхъ ей сосѣдей. Иновѣріе не препятствовало въ Россіи назначенію на высшія государственныя должности, хотя въ либеральной Англіи, до послѣдняго времени, оно считалось, препятствіемъ къ выбору въ члены парламента… Въ Англіи и въ Америкѣ, гдѣ христіанская вѣра расколота на сотни различныхъ сектъ, не только возможно, но необходимо допустить свободу религіозной конкурренціи или пропаганды. Иное дѣло у насъ. ЕдинI ство церкви составляло во всѣ времена существенную силу Россіи. Всякій расколъ представляется намъ зломъ, отъ коего нужно освободиться. Такое состояніе, въ которомъ множество разныхъ вѣръ и толковъ размѣщено по значкамъ своимъ и знаменамъ, вовсе не представляется намъ идеальнымъ; мы любимъ величественное зданіе своей церкви и вовсе не расположены замѣнять его сборнымъ дворомъ раздирающихъ другъ друга сектъ. Расколъ можетъ считаться доблестью съ точки зрѣнія нонконформиста. А мы довольствуемся единою непреложною истиной, основанною на священномъ писаніи и истолкованною семью вселенскими соборами… Святая Русь — это государство, коего первое призваніе хранить и оберегать церковь, душу Россіи. Эта защита даже идетъ впереди защиты русскихъ предѣловъ отъ вражьяго нашествія“. Сопоставивъ пашковцевъ съ нигилистами, какъ иконоборцевъ религіозныхъ съ иконоборцами политическими, госпожа Новикова продолжаетъ: „мы оставляемъ всѣхъ и каждаго свободно исповѣдывать свою вѣру, но не можемъ дозволить попытки къ совращенію изъ православія. Въ Россіи вы можете быть протестантомъ, католикомъ, магометаниномъ, отправлять вполнѣ свободно обряды своей вѣры и воспитывать въ нихъ дѣтей своихъ; но въ смѣшанныхъ бракахъ, когда одна сторона православная, законъ требуетъ, чтобы дѣти были православныя. И кромѣ того требуетъ не касаться чужой вѣры ни у родителей, ни дѣтей ихъ. Руки прочь — таковъ нашъ девизъ въ дѣлѣ вѣры, равно какъ и въ балканской политикѣ. Оставьте насъ при нашемъ, и мы васъ при вашемъ оставляемъ. Помышляющіе о небѣ не нуждаются для перехода въ лучшій міръ въ англійскомъ паспортѣ — эта область, слава Богу, не присоединена къ британской имперіи“… „То, что называютъ преслѣдованіемъ — таковъ заключительный выводъ госпожи Новиковой — есть дѣло самозащиты“.

Въ статьѣ госпожи Новиковой, какъ и въ замѣткѣ „Московскихъ Вѣдомостей“, прежде всего бросается въ глаза постоянное смѣшеніе двухъ понятій: свободы вѣроисповѣданія, предоставленной кореннымъ иновѣрцамъ, и свободы совѣсти, какъ общаго для всѣхъ блага. О вѣротерпимости, въ истинномъ смыслѣ слова, можетъ быть рѣчь только тамъ, гдѣ имѣется на-лицо и та, и другая свобода. Указывать на существованіе первой, когда оплакивается недостатокъ второй, значитъ переносить вопросъ на совершенно иную почву, предлагать камень вмѣсто хлѣба. Не подлежитъ никакому сомнѣнію, что заѣзжіе католики и лютеране пользовались у насъ свободой богослуженія еще въ до-петровскія времена; несомнѣнно и то, что иновѣрное населеніе областей, въ разное время присоединенныхъ къ Россіи, не было вынуждаемо къ принятію право: славія. Но развѣ усилія евангелическаго союза направлены къ тому, чтобы положить конецъ насильственнымъ обращеніямъ, чтобы отстоять за лютеранами отъ рожденія и по наслѣдству возможность жить и умереть въ религіи предковъ? Развѣ о чемъ-нибудь подобномъ говоритъ Стэдъ? Къ чему выдвигать на сцену такую сторону нашей государственной жизни, которую никто не отрицаетъ и не порицаетъ? Развѣ для того, чтобы похвалиться русскимъ великодушіемъ и превознести Россію надъ другими цивилизованными государствами? Но такая похвальба не только безцѣльна — она лишена правильнаго основанія. Въ самомъ дѣлѣ, если въ Москвѣ XVII-го вѣка допускалась постройка иновѣрческихъ церквей, то не объясняется ли это всего проще пользой, которую иностранцы приносили московскому государству? Ихъ услуги признавались необходимыми, а привлечь и удержать ихъ можно было только цѣною предоставленія имъ нѣкоторой религіозной свободы. Если лютеранство осталось неприкосновеннымъ въ остзейскомъ краѣ, католичество — въ губерніяхъ, возвращенныхъ отъ Польши, то этого требовала самая элементарная политическая мудрость. Десятки и сотни тысячъ иновѣрцевъ, вступая въ русское подданство, становились русскими гражданами, имѣющими право на защиту русскихъ законовъ; разсматривать ихъ какъ „гостей“, „пріютившихся“ въ Россіи и ею „пригрѣтыхъ“, было бы болѣе чѣмъ странно. Скажемъ болѣе: терпимость по отношенію къ нимъ была тѣмъ естественнѣе, тѣмъ легче, чѣмъ больше они до тѣхъ поръ были чужды Россіи. Религіозныя гоненія возникаютъ обыкновенно тогда, когда часть населенія отпадаетъ отъ вѣры, прежде господствовавшей нераздѣльно. Церковь не можетъ примириться съ понесенной ею потерей, не можетъ смотрѣть на отпадшихъ иначе, какъ на схизматиковъ или еретиковъ, заслуживающихъ строжайшей кары, — и если ей удается заручиться содѣйствіемъ свѣтской власти, то начинается, рано или поздно, систематическое преслѣдованіе, доходящее, при многочисленности отщепенцевъ — до междоусобной войны, при малочисленности ихъ — до поголовнаго истребленія. Такъ было во Франціи, въ южныхъ Нидерландахъ, въ Испаніи, въ Австріи. Ожесточенію борьбы часто способствуютъ примѣшивающіеся къ ней политическіе мотивы стремленіе гонимыхъ найти союзниковъ за предѣлами страны или измѣнить, въ свою пользу, ея государственное устройство. Бываетъ и такъ, что новая религія получаетъ перевѣсъ надъ прежней, отщепенцы образуютъ изъ себя господствующую церковь; тогда источникомъ гоненій является стремленіе поддержать вновь установившійся порядокъ, отразить реставраціонныя попытки приверженцевъ старины. Боевая политика продолжается, въ силу инерціи и рутины, и послѣ того какъ опасность давно миновала. Это мы видимъ въ Англіи, гдѣ законы противъ католиковъ, вызванные покушеніями на жизнь Елизаветы, пороховымъ заговоромъ, тиранніей послѣдняго Стюарта и упорствомъ якобитовъ, потеряли всякую raison d'être уже къ началу царствованія Георга III-го, но продержались, какъ анахронизмъ, до второй четверти нынѣшняго вѣка. Ничего подобнаго не было и не могло быть у насъ въ Россіи. Населеніе остзейскаго края обратилось въ лютеранство не изъ православія, а изъ католичества; между католиками западныхъ губерній хотя и были такіе, предки которыхъ исповѣдывали православіе, но съ тѣхъ поръ прошло нѣсколько вѣковъ, и самый переходъ совершился въ то время, когда Заднѣпровье не было подвластно Россіи. Въ предѣлахъ русскаго государства лютеране и католики не были отщепенцами православія и не угрожали опасностью православной церкви. Понятно, что русское правительство могло, безъ всякихъ опасеній, пользоваться; ихъ услугами. Иновѣрцы допускались или даже привлекались на русскую государственную службу вовсе не потому, чтобы вѣротер(пимость процвѣтала въ Россіи больше, чѣмъ въ другихъ государствахъ, а просто въ виду практической пригодности и совершен: ной вѣроисповѣдной безвредности служилаго иновѣрческаго элемента. Лучшимъ подтвержденіемъ нашей мысли служитъ исторія русскаго раскола. Здѣсь были на-лицо тѣ самыя условія, при которыхъ возникли религіозныя гоненія на западѣ Европы — и сходство причинъ привело къ полнѣйшему сходству результатовъ. Раскольники, по отношенію къ православію, были именно тѣмъ, чѣмъ протестанты — по отношенію къ католицизму: отпадшими отъ церкви. Отсюда преслѣдованіе, продолжавшееся, съ большей или меньшей силой, слишкомъ два вѣка. То же самое можно сказать, и о нашихъ домашнихъ протестантахъ — духоборцахъ, молоканахъ, пашковцахъ, штундистахъ. Какъ только на нашей почвѣ совершалось что-либо аналогичное съ западными религіозными движеніями, неминуемо наступали — конечно, mutatis mutandis — и послѣдствія, знакомыя намъ изъ западно-европейской исторіи. Вся разница въ томъ, что тамъ, за самыми немногими и незначительными исключеніями, эти послѣдствія всецѣло отошли въ прошедшее, а у насъ съ ними приходится считаться и въ настоящее время.

Второе смѣшеніе понятій, общее „Московскимъ Вѣдомостямъ“ и госпожѣ Новиковой — да и почти всѣмъ тѣмъ, кто раздѣляетъ ихъ основную мысль, — заключается въ томъ, что свобода совѣсти признается синонимомъ свободы пропаганды. Полемика противъ первой ведется такъ, какъ будто бы ея защитники были непремѣнно приверженцами второй, и притомъ въ самой необузданной и крайней ея формѣ. Правда, въ этомъ смыслѣ могутъ быть истолкованы нѣкоторыя мѣста въ послѣднемъ письмѣ евангелическаго союза; но, какъ мы уже сказали, они объясняются волненіемъ и тревогой, подъ вліяніемъ которыхъ, очевидно, написано письмо, и не выражаютъ собою настоящей мысли союза. Мы основываемъ это заключеніе на первоначальномъ адресѣ союза, гораздо болѣе обдуманномъ и спокойномъ. „Ходатайствуя за религіозную свободу, — говорили тогда представители союза, — мы нисколько не думаемъ нарушать начало церковнаго авторитета. Наше завѣтное желаніе состоитъ въ томъ, чтобы всякій могъ свободно чтить Бога по своей совѣсти, свободно воспитывать дѣтей въ вѣрѣ отцовъ, чтобы духовные пастыри христіанскихъ церквей могли безпрепятственно исполнять относительно своей паствы всѣ обязанности своего званія, наконецъ, чтобы всѣ тѣ, кои, не давая себѣ отчета въ важности рѣшенія, записались въ списки православной церкви, могли безъ опасенія возвратиться въ лоно прежней своей церкви, если изъявятъ свободное къ тому желаніе“. Во всемъ этомъ нѣтъ ни малѣйшаго намека на устраненіе преградъ, противопоставленнымъ иновѣрческой пропагандѣ; „свободы совращенія русскаго народа въ протестанство“ евангелическій союзъ не домогается вовсе. Но, въ такомъ случаѣ, не проситъ ли онъ о томъ, что существуетъ уже давно, независимо отъ всякихъ ходатайствъ? Если вѣрить „Московскимъ Вѣдомостямъ“ и госпожѣ Новиковой, евангелическій союзъ оказывается виновнымъ именно въ чемъ-то подобномъ. „У насъ, — восклицаетъ московская газета, — каждый имѣетъ полную свободу исповѣдывать свою религію и сердцемъ и устами“. „Мы оставляемъ всѣхъ и каждаго, — говоритъ госпожа Новикова, — свободно исповѣдывать свою вѣру“. Что это такое — игра словъ, или незнаніе общеизвѣстныхъ фактовъ? Безъ сомнѣнія — первое, потому что нельзя же допустить, чтобы русскимъ публицистамъ были незнакомы русскіе уголовные законы, русской писательницъ славянофильскаго толка — отчеты оберъ-прокурора св. синода. Приведенныя нами фразы о свободѣ всѣхъ и каждаго исповѣдывать свою вѣру получаютъ настоящее значеніе лишь въ такомъ случаѣ, если понимать подъ именемъ своей вѣры — вѣроученіе, къ которому каждый принадлежитъ оффиціально. Своей вѣрой для эстонца или латыша, обратившагося въ православіе и затѣмъ опять перешедшаго въ лютеранизмъ, является, по этой терминологіи, православіе, хотя бы онъ всецѣло былъ преданъ своей прирожденной религіи; православіе — своя вѣра и для раскольника, крещеннаго и воспитаннаго въ расколѣ, но родившагося отъ родителей, почему-либо зачисленныхъ православными. Слова эластичны и послушны, имъ можно придавать какой угодно смыслъ — только не нужно думать, что отъ этого измѣняется сущность дѣла. Никакой способъ выраженій не можетъ заставить забыть, что своей религіей, своимъ неотъемлемымъ нравственнымъ достояніемъ каждый считаетъ только вѣрованія, наполняющія его душу, отвѣчающія голосу совѣсти его и сердца. Во что обращаются, затѣмъ, увѣренія „Московскихъ Вѣдомостей“ и госпожи Новиковой — это не требуетъ разъясненій. Кто не хочетъ обманывать ни себя, ни другихъ, тотъ долженъ признать, что свобода исповѣданія „своей вѣры“ принадлежитъ у насъ далеко не всѣмъ и каждому. Ее ограничиваетъ начало, такъ ясно вы сказанное въ отчетѣ синодальнаго оберъ-прокурора за 1886 г.: „вѣроисповѣдная принадлежность православныхъ опредѣляется посредствомъ выписокъ изъ православныхъ метрическихъ книгъ о рожденіи, крещеніи или присоединеніи извѣстнаго лица въ право славной церкви, такъ какъ законъ россійскаго государства не признаетъ отпаденій отъ православія“. Съ свободой совѣсти, съ правомъ „всѣхъ и каждаго“ свободно исповѣдывать „свою вѣру“ это начало представляется очевидно и безусловно несовмѣстнымъ.