Царствование Эдварда III (Шекспир; Каншин) — ДО

Front matter

ЦАРСТВОВАНІЕ ЭДВАРДА III.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Эдвардъ III, король Англіи.

СЦЕНА І.

Лондонъ; тронное зало во дворцѣ.

При громѣ трубъ входятъ король Эдвардъ со свитою, принцъ Уэльсскій, Уорикъ, Дэрби, Одли, Артуа и другіе.

Король Эдвардъ. Робертъ д’Артуа, ты хотя и изгнанъ изъ родной своей Франціи, но сохранишь и у насъ свои титулы и преимущества, такъ-какъ мы провозгласимъ тебя графомъ Ричмондскимъ. Продолжай теперь нашу родословную. Кто унаслѣдовалъ Филиппу — Прекрасному?

Артуа. Три его сына, поочередно садившіеся на престолъ, но не оставившіе послѣ себя потомства.

Король Эдвардъ. Но наша мать была, вѣдь, ихъ сестрою?

Артуа. Такъ точно, государь; она была единственною дочерью, оставшеюся послѣ Филиппа; ее-то вашъ родитель взялъ себѣ впослѣдствіи въ жены. Плодомъ вертограда ея чрева явилась ваша чарующая личность, тотъ пышный цвѣтокъ, тотъ наслѣдникъ французскаго престола, на котораго Европа возлагаетъ лучшія свои надежды. Однако, замѣтьте, какъ злокозненны умы мятежниковъ! Когда потомство Филиппа изсякло, французы пренебрегли правами вашей королевы, и, хотя ближайшей по крови наслѣдницей престола была она, королемъ былъ провозглашенъ нынѣ царствующій надъ ними Іоаннъ, изъ дома Валуа. Основанія, выставленныя при этомъ на видъ французами, заключались въ томъ, что королевство Франціи, гдѣ находится такое множество ленныхъ владѣльцевъ, должно будто-бы имѣть главою только наслѣдника по мужской линіи; это главная причина, по которой они отстранили отъ престола ваше величество. Иные, слыша мои признанія, можетъ-быть, найдутъ ихъ возмутительными со стороны француза, но я въ свидѣтели справедливости своего заявленія беру небеса, что не личная досада, не личная злоба, а любовь къ родинѣ и къ правдѣ вынуждаютъ мой языкъ быть до такой степени щедрымъ на признанія. Вы законный охранитель нашего спокойствія, и Іоаннъ Валуа достигъ верховной власти, только похитивъ престолъ, принадлежавшій не ему. Въ чемъ-же заключается истинная обязанность вѣрноподданнаго, какъ не въ томъ, чтобы привѣтствовать законныхъ своихъ королей? Въ чемъ можетъ наша вѣрность выказаться яснѣе, какъ не въ томъ, чтобы, сокрушивъ гордыню самозванца, поставить во главѣ страны истиннаго ея пастыря?

Король Эдвардъ. Такой совѣтъ, Артуа, словно плодотворный ливень, придаетъ новую мощь моему домогательству. Благодаря огненной силѣ твоихъ словъ, я чувствую, какъ въ моей груди закипаетъ пламенное мужество; до сихъ поръ его сдерживало невѣдѣніе, но теперь оно на золотыхъ крыльяхъ славы готово воспарить и доказать, что сынъ благородной Изабеллы способенъ подчинить своему стальному игу мятежныя плечи тѣхъ, кто возстаетъ противъ его воцаренія во Франціи. (За сценой гремятъ трубы). Лордъ Одли, узнайте, что это значитъ?

Одли уходитъ и тотчасъ-же возвращается.

Одли. Герцогъ Лотарингскій, переплывшій море, желаетъ имѣть совѣщаніе съ вашимъ величествомъ.

Король Эдвардъ. Проводите его, лорды, сюда, дабы мы могли узнать, что скажетъ онъ намъ новаго? (Входить Герцогъ Лотарингскій со свитою). Повѣдай, герцогъ Лотарингскій, что заставило тебя прибыть къ намъ?

Герцогъ Лотарингскій. Славнѣйшій изъ всѣхъ правителей, король Іоаннъ французскій, шлетъ тебѣ привѣтъ и при посредствѣ моихъ устъ требуетъ, что бы ты за добровольно уступленное тебѣ герцогство Гвіенъ выплатилъ его величеству должную дань покорности. Ради этого, я отъ имени своего государя требую, чтобы ты явился во Францію не позже, какъ черезъ сорокъ дней, дабы, согласно обычаю, признать себя подданнымъ нашего короля. Иначе права твои на эту провинцію исчезнутъ, и ими воспользуется онъ-же, то-есть, французскій король.

Король Эдвардъ. Удивительно, какъ улыбаются мнѣ обстоятельства! Только-что я задумалъ перебраться туда, какъ исполнить это намѣреніе меня не только приглашають, но и заставляютъ угрозами. Было бы очень глупо отвѣчать отказомъ на такое приглашеніе. Герцогъ Лотарингскій, отвезите отъ меня французскому королю такой отвѣтъ: — я по его требованію намѣренъ его посѣтить… Но какъ? Явлюсь я не въ качествѣ подданнаго, способнаго преклоняться, но какъ побѣдитель, способный заставить преклониться передъ нимъ самимъ. Неловкіе, грубые его происки мнѣ ясны, какъ день. Правда сорвала съ лица его забрало, и его наглость явилась въ настоящемъ своемъ свѣтѣ. Неужто, онъ вообразилъ, будто можетъ повелѣвать мнѣ, какъ подданному? Скажи ему, что корона, которою онъ владѣетъ, въ сущности принадлежитъ мнѣ, и куда-бы ни ступила его нога, онъ всюду обязанъ преклонять колѣно. Мои требованія не ограничиваются однимъ только ничтожнымъ герцогствомъ, но простираются на всѣ его владѣнія. Если-же онъ откажется исполнить мои требованія, я вырву изъ него всѣ его земныя перья и совершенно голымъ вытолкаю его въ пустыню.

Герцогъ Лотарингскій. Если такъ, Эдвардъ, я здѣсь, въ присутствіи твоихъ лордовъ, бросаю тебѣ вызовъ въ лицо!

Принцъ Уэльсскій. Твой вызовъ, французъ? О, мы готовы заткнуть имъ горло твоему властелину! Со всею умѣренностью, какую я долженъ соблюдать въ присутствіи вотъ этого государя, моего отца, и всѣхъ здѣсь находящихся лордовъ, я все-таки скажу, что считаю возложенное на тебя порученіе непристойнымъ, а того, кто прислалъ тебя, празднымъ трутнемъ, случайно попавшимъ въ орлиное гнѣздо. Однако, мы подвергнемъ его такой всесокрушающей бурѣ, что его пораженіе послужитъ полезнымъ примѣромъ для другихъ.

Уорикъ. Посовѣтуй ему сбросить съ себя львиную шкуру, такъ-какъ онъ можетъ въ открытомъ полѣ встрѣтиться съ настоящимъ львовъ, который разорветъ его на клочья, чтобы наказать его за гордость!

Артуа. Единственный совѣтъ, какой я могу подать герцогу Лотарингскому — уйти отсюда поскорѣе, чтобы не вынудили его сдѣлать это другіе. Непріятность, которой подвергаешься добровольно, менѣе унизительна, чѣмъ вынужденная насиліемъ.

Герцогъ Лотарингскій (Обнажая мечъ). Измѣнникъ, выродокъ, змѣя той страны, которая вскормила тебя отъ юныхъ твоихъ лѣтъ, ты тоже присоединяешься къ этому заговору?

Король Эдвардъ (Тоже обнажая мечъ). Герцогъ Лотарингскій, взгляни на лезвіе моего меча. Жажда завоеваній, переполняющая мою душу, еще несравненно болѣе колюча, чѣмъ его остріе. Если-бы мнѣ захотѣлось задремать, она, словно соловей своею пѣсней, заставитъ меня бодрствовать, пока мои знамена не водрузятся во Франціи… Затѣмъ, уходи.

Герцогъ Лотарингскій. Эта выходка, какъ и всѣ выходки англичанъ, не такъ для меня прискорбна, какъ одинъ видъ ехиднаго этого человѣка. Онъ вѣроломенъ, а между тѣмъ его считаютъ преданнымъ! (Уходитъ съ своею свитою).

Король Эдвардъ. И такъ, милорды, вѣтеръ уже вздуваетъ паруса нашей быстролетной ладьи. Жребій нашъ брошенъ. Скоро начнется война, но окончится она не такъ-то скоро (Входитъ сэръ Уильямъ Монтэгью). Зачѣмъ, однако, пожаловалъ сюда сэръ Уильямъ Монтэгью? Въ какомъ положеніи находится наше перемиріе съ Шотландіей?

Монтэгью. Оно нарушено, свѣтлѣйшій государь, порвано! Едва только вѣроломный король узналъ, что вы отзываете свои войска, какъ забывая недавніе свои обѣты, сталъ производить нападенія на пограничные города. Беруикъ у насъ отбитъ; Ньюкастль разграбленъ и тоже для насъ погибъ; теперь безжалостный властолюбецъ осаждаетъ замокъ Роксборо, гдѣ заперлась находящаяся въ смертельной опасности графиня Сольсбюри.

Король Эдвардъ. Она дочь Уорика, не такъ-ли? Мужъ ея, кажется, долго служилъ въ Брэтани, чтобы водворить тамъ власть Монфора?

Уорикъ. Онъ самый, государь.

Король Эдвардъ. Безчестный Дэвидъ! Ужели ты умѣешь грозить оружіемъ только слабымъ женщинамъ? Но я заставлю тебя, какъ улитку, спрятать свои рога. Прежде всего, ты Одли, наберешь достаточное количество пѣхоты для нашего похода на Францію (Принцу Уэльскому). А ты, Нэдъ, завербуй въ каждомъ графствѣ отборныхъ, вооруженныхъ людей и составь изъ нихъ образцовое войско. Пусть выборъ твой останавливается на самыхъ отважныхъ воинахъ, которыхъ не страшитъ ничто, кромѣ позорнаго пятна. Поэтому поступай осмотрительно: мы начинаемъ войну съ могучею страною. Ты, Дэрби, отправишься отъ насъ посломъ въ нашему тестю, графу Хэйно. Сообщи ему о готовящемся предпріятіи и уговори его, чтобы онъ, войдя въ соглашеніе съ нашими находящимися во Фландріи союзниками, упросилъ отъ нашего имени императора германскаго дѣйствовать за одно съ нами. Тѣмъ временемъ, я, пока вы будете заняты приготовленіями, съ тѣми силами, какія у меня имѣются подъ руками, пущусь въ походъ, чтобы еще разъ оттѣснить вѣроломнаго шотландца. Но, господа, необходимо дѣйствовать рѣшительно. У насъ будутъ враги со всѣхъ сторонъ. А тебѣ, Нэдъ, придется разстаться съ ученіемъ и съ книгами, чтобы познакомить свои плечи съ тяжелымъ вооруженіемъ.

Принцъ Уэльсскій. Для юной моей пылкости сумятица возгорающейся войны полна такихъ-же чарующихъ звуковъ, какъ вѣнчающимся на царство королямъ пріятны радостныя и восторженные крики: — «Ave Caesar». Въ этой школѣ чести я научусь приносить враговъ моей отчизны въ жертву смерти или, во имя праваго спора, проливать свою кровь! Итакъ, пустъ каждый бодро и весело идетъ впередъ по назначенному ему пути. Въ такихъ важныхъ дѣлахъ каждое промедленіе гибельно (Всѣ уходятъ).

СЦЕНА II.

Роксборо. Передъ замкомъ.

Графиня Сольсбюри и нѣсколько человѣкъ ея слугъ показываются на укрѣпленіяхъ.

Графиня Сольсбюри. Горе! Горе! Бѣдные мои глаза тщетно отыскиваютъ подкрѣпленій, которыя долженъ былъ-бы прислать мнѣ нашъ король, и я начинаю бояться, что у тебя, племянникъ мой Монтэгью, не достало пламеннаго краснорѣчія, чтобы своими мольбами склонить короля на мою сторону. Ты не съумѣлъ дать ему понять, какъ мучительно сдѣлаться униженною плѣнницею шотландца, давая ему возможность побѣдоносно ухаживать за своею жертвою, пересыпая рѣчь крѣпкими, скверно звучащими словами, или прямо прибѣгнуть къ грубому, воровскому и позорящему насилію! Ты, вѣроятно, не объяснилъ королю, какъ, — въ случаѣ своего торжества, — побѣдители станутъ издѣваться надъ нами на сѣверѣ, въ какихъ гнусныхъ, непристойныхъ и обидныхъ пѣсняхъ они станутъ прославлять свою побѣду и наше пораженіе, бросая ихъ на вѣтеръ подъ своимъ блѣднымъ, холоднымъ и непривѣтливымъ небомъ! (Входитъ Король Дэвидъ съ войскомъ. Въ числѣ его спутниковъ находятся Дауглесъ, герцогъ Лотарингскій и другіе). Надо уйти. Всегдашній врагъ приближается къ укрѣпленіямъ. Необходимо, однако, держаться на сторожѣ и, — какъ ни гадко, — слушать ихъ грубыя, дерзкія рѣчи (Скрывается за укрѣпленіями).

Король Дэвидъ. Герцогъ Лотарингскій, изобразите насъ нашему брату, королю Франціи, человѣкомъ, который во всемъ христіанскомъ мірѣ никого такъ не чтитъ, какъ его величество, и ни къ кому не относится съ такою безпредѣльною привязанностью, какъ къ нему. Что-же касается возложеннаго на васъ порученія, передайте королю, что мы не намѣрены вступать съ Англіей ни въ какіе переговоры, ни въ какія перемирія; что, напротивъ, мы рѣшились жечь ихъ пограничные города и своими непрерывными нападеніями преслѣдовать непріятеля даже далѣе его города Іорка. Нѣтъ, наши добрые всадники не угомонятся; они не предоставятъ язвѣ ржавчины и времени разъѣдать наши всеукрощающія удила и желѣзо нашихъ добрыхъ шпоръ. Они не снимутъ съ себя стальныхъ кольчугъ и въ знакъ мира не повѣсятъ своихъ копій, изъ крѣпкаго шотландскаго ясени, на стѣны своихъ городовъ. Нѣтъ, не разстанутся они съ крѣпко застегнутыми темно-бурыми кожаными перевязями и съ своими кортиками, пока самъ вашъ король не крикнетъ имъ: — «Довольно! сжальтесь надъ Англіей и изъ состраданья къ ней оставьте ее въ покоѣ!» Прощайте. Скажите королю Франціи, что разстались съ нами здѣсь, передъ воротами этого замка, въ ту самую минуту, когда онъ готовъ сдаться въ наши руки.

Герцогъ Лотарингскій. Прощаюсь съ вами и буквально передамъ своему государю пріятный вашъ отвѣтъ. (Уходить).

Король Дэвидъ. Ну, Дауглесъ, вернемся опять къ тому, о чемъ шла между нами рѣчь, то-есть, къ вопросу о раздѣлѣ добычи, такъ-какъ это предстоитъ несомнѣнно.

Дауглесъ. Государь, на свою долю я требую только владѣлицу замка и ничего болѣе.

Король Дэвидъ. Нѣтъ, подожди! Выбирать прежде долженъ я, поэтому и присуждаю ее себѣ.

Дауглесъ. Если такъ, государь, дозвольте мнѣ воспользоваться ея драгоцѣнностями.

Король Дэвидъ. Драгоцѣнности ея собственность; онѣ такъ и останутся при ней. Кому достанется она, тому достанутся и онѣ.

Торопливо входитъ гонецъ.

Гонецъ. Властелинъ мой, стараясь на возвышенностяхъ завладѣть небольшимъ количествомъ добычи, мы вдругъ увидали несмѣтное войско, направляющееся въ эту строну. Солнце, отражаясь въ блестящемъ оружіи, сіяло на тысячахъ движущихся бляхъ и освѣщало цѣлый лѣсъ копій. Пусть ваше величество поскорѣе приметъ надлежащія мѣры. Не пройдетъ, государь, и четырехъ часовъ, какъ, даже идя неторопливымъ шагомъ, самые послѣдніе ряды уже будутъ здѣсь.

Король Дэвидъ. Скорѣе подальше отсюда, какъ можно подальше! То идетъ король Англіи!

Дауглесъ. Эй, молодецъ Джемми, сѣдлай скорѣе моего воронаго и рѣзваго коня!

Король Дэвидъ. Ты намѣренъ вступить въ бой, Дауглесъ? Для этого мы недостаточно сильны.

Дауглесъ. Мнѣ это, государь, извѣстно слишкомъ хорошо, поэтому я думаю бѣжать.

Графиня Сольсбюри (Показываясь на укрѣпленіяхъ) Господа шотландцы, не угодно-ли вамъ побыть здѣсь или выпить чего-нибудь?

Король Дэвидъ. Дауглесъ, она надъ нами издѣвается, и я не въ силахъ этого выносить.

Графиня Сольсбюри. Рѣшайте-же, господа, кому изъ васъ достанется владѣтельница замка, а кому ея драгоцѣнности? Я убѣждена, милорды, что вы не удалитесь отсюда, пока не раздѣлите добычи.

Король Дэвидъ. Она слышала слова гонца и весь нашъ разговоръ, а теперь отводитъ душу насмѣшками надъ нами.

Входитъ другой гонецъ.

Гонецъ. Къ оружію, добрѣйшій государь! или насъ застанутъ врасплохъ!

Графиня Сольсбюри. Милордъ, сообщите французскому послу, что вы не дерзаете направиться на Іоркъ; отговориться вы можете хоть тѣмъ, что вашъ борзый вороной конь захромалъ.

Дэвидъ. Она слышала и это. Невыносимо досадно! Прощай, миледи! Хотя и я не остаюсь здѣсь…

Графиня Сольсбюри. О, бѣжать отсюда васъ, конечно, заставляетъ не страхъ; однако, вы все-таки обращаетесь въ бѣгство. (За сценой гремятъ трубы; шотландцы удаляются). Миръ и покой теперь счастливому нашему дому! Вотъ самонадѣянный и наглохвастливый король Шотландіи, клявшійся передъ моими стѣнами, будто онъ не отступитъ отъ нихъ даже и въ томъ случаѣ, если-бы этотъ замокъ защищали вооруженныя силы всего этого государства, при одномъ словѣ «войско» съ помертвѣлымъ отъ ужаса лицомъ обращается въ трусливое бѣгство и безъ оглядки скачетъ навстрѣчу сѣверо-восточному вѣтру (Входятъ Монтэгъю и другіе). О, истинно свѣтлый день! — вотъ и племянникъ воротился.

Монтэгью. Какъ поживаетъ моя тетушка? Однако, тетушка, зачѣмъ-же это вы запираете ворота передъ своими друзьями? Мы, вѣдь, не шотландцы.

Графиня Сольсбюри. Могу отъ всей души сказать тебѣ: — «Добро пожаловать», потому что ты какъ разъ являешься вовремя, чтобы прогнать отсюда моихъ враговъ.

Моятэгью. Самъ король прибылъ сюда лично. Сойдите внизъ, тетушка, и привѣтствуйте его величество.

Графиня Сольсбюри. Какимъ-же привѣтомъ встрѣтить мнѣ короля, чтобы мое усердіе оказалось въ уровень съ его положеніемъ? (Сходитъ съ укрѣпленій).

При радостныхъ звукахъ трубъ появляются король Эдвардъ, Уорикъ, Артуа и другіе.

Король Эдвардъ. Вотъ какъ! Вороватыя лисицы обратились въ бѣгство ранѣе, чѣмъ мы успѣли натравить на ихъ слѣдъ нашихъ гончихъ.

Уорикъ. Дѣйствительно, государь, онѣ обратились въ бѣгство, но наши пылкія и отважныя гончія, при радостныхъ и возбуждающихъ крикахъ, уже слѣдятъ за ними по пятамъ.

Графиня Сольсбюри и ея свита появляются снова.

Король Эдвардъ. Не такъ-ли, Уорикъ: — это сама графиня?

Уорикъ. Да, государь, она. Но какъ трудно ее узнать! Боязнь быть взятой въ плѣнъ заставила поблекнуть, сокрушила, уничтожила ея красоту, какъ весенній морозъ заставляетъ блекнуть майскіе цвѣты.

Король Эдвардъ. Неужто она была еще красивѣе, чѣмъ теперь?

Уорикъ. Всемилостивѣйшій государь, она совсѣмъ не показалась-бы красивой, если-бы для соревнованія съ собою она явилась такою-же, какою я знавалъ ее ранѣе, когда она еще не измѣнилась подъ вліяніемъ горя.

Король Эдвардъ. Какимъ-же сверхъестественнымъ очарованіемъ обладали ея чудные глаза, когда оно превосходило даже ту прелесть, которая сіяетъ въ нихъ и теперь, когда, — по твоимъ словамъ, — ихъ красота уже поблекла, а между тѣмъ мои околдованные, полные восторга взоры все-таки не могутъ оторваться отъ ихъ чарующей прелести?

Графиня Сольсбюри. Не зная, какъ мнѣ, вѣрноподданной, иначе засвидѣтельствовать мою покорность вашему величеству, какъ выразить вамъ, государь, мою благодарность за то, что вы однимъ своимъ приближеніемъ прогнали отъ моихъ воротъ и войну, и опасность, я умѣю только покорно преклонять передъ вами свои не привыкшія гнуться колѣни и желала бы имѣть возможность преклонить ихъ еще ниже, чѣмъ та земля, по которой я ступаю.

Король Эдвардъ. Встань, миледи! Я принесъ тебѣ миръ хотя въ тоже время страшная война возникаетъ въ моемъ сердцѣ.

Графиня Сольсбюри. Не война-же противъ васъ самихъ государь? О, конечно, нѣтъ! Шотландцы бѣжали и теперь во весь опоръ скачутъ къ своимъ безопаснымъ шотландскимъ жилищамъ.

Король Эдвардъ (Про себя). Чтобы не сдѣлаться здѣсь плѣнникомъ, чтобы не изнывать подъ вліяніемъ унижающей любви, необходимо удалиться какъ можно скорѣе — (Громко). Мы поспѣшимъ въ погоню за шотландцами. Д’Артуа впередъ!

Графиня Сольсбюри. Повремените немного, добрѣйшій государь! Согласитесь, чтобы могущественный король почтилъ наше жилище своимъ милостивымъ посѣщеніемъ Узнавъ это, мой мужъ, находящійся на войнѣ, просіяетъ отъ восторга. Итакъ, государь, не откажите мнѣ въ вашемъ высокочтимомъ посѣщеніи; находясь такъ близко отъ нашихъ стѣнъ, не откажитесь переступить за ихъ ворота.

Король Эдвардъ. Простите, графиня, исполнить вашей просьбы я не могу; прошедшею ночью мнѣ снилась измѣна, и я до сихъ поръ еще не отдѣлался отъ страха.

Графиня Сольсбюри. Если гдѣ-либо замышляется измѣна, то, конечно, далеко отъ этихъ стѣнъ.

Король Эдвардъ. Измѣна недалеко: она въ твоихъ злоумышляющихъ глазахъ, льющихъ въ мое сердце заразы, отъ котораго не исцѣляютъ ни усилія разсудка ни никакія другія врачеванія. Даже самое солнце не въ силахъ затмить сіяніе смертныхъ очей, такъ-какъ, вотъ предо мною, двѣ дневныя звѣзды, которыми любоваться мнѣ пріятнѣе, чѣмъ солнечными лучами, и которыя зажигаютъ во мнѣ неугасимый огонь. О, созерцательное желаніе! О, желаніе перейти отъ созерцанія къ обладанію, чѣмъ васъ обуздать? (Громко). Уорикъ, Артуа, скорѣе на коней! Ѣдемъ!

Графиня Сольсбюри. Въ какихъ словахъ выразить мнѣ свою мольбу, чтобы вынудить у государя согласіе побыть у меня?

Король Эдвардъ. Зачѣмъ такимъ чуднымъ глазамъ слова? Они побѣждаютъ скорѣе, чѣмъ самое пылкое краснорѣчіе.

Графиня Сольсбюри. Не дѣлайте своего пребыванія похожимъ на апрѣльское солнце, исчезающее тотчасъ, какъ только оно едва-едва успѣетъ приласкать землю! Порадовавъ своимъ присутствіемъ наши внѣшнія стѣны, не уѣзжайте, не порадовавъ такъ-же и внутреннихъ стѣнъ нашего жилища. Наше гостепріимство, государь, внѣшними своими чертами похоже на гостепріимство нашихъ простолюдиновъ. По наружному своему виду, по платью, грубымъ пріемамъ оно обѣщаетъ весьма немногое, но внутренно его украшаютъ цѣлыя сокровища любви къ ближнему и затаенной гордости. Тамъ, гдѣ таится такой драгоцѣнный металлъ, какъ золото, прикрывающая его почва, не изукрашенная природой, кажется безплодною, оголенною, скупою, безжизненною, высохшею; снимите между тѣмъ верхній слой почвы, какъ будто хвалящейся своими яркими цвѣтами и своимъ благоуханіемъ, и вы увидите, что вся эта пышная растительность вызвана изъ ея нѣдръ всякими нечистотами и гніющими веществами. Въ заключеніе своего слишкомъ длиннаго сравненія, я скажу, что изъ-за этихъ угрюмыхъ стѣнъ не видно того, что за ними скрывается; онѣ словно плащемъ прикрываютъ отъ непогоды пышный свой нарядъ. Итакъ, государь, обладая такимъ запасомъ благосклонности, какой и въ силахъ выразить мои слова, согласись по собственному своему побужденію побыть у меня хоть недолго.

Король Эдвардъ (Про себя). Умъ ея ни въ чемъ не уступаетъ ея красотѣ. Могутъ-ли какія-нибудь соблазняющія мысли придти въ голову, когда на часахъ у воротъ красоты стоитъ самъ разумъ? Графиня, хотя важныя дѣла и приказываютъ мнѣ ѣхать немедленно, однако, я прикажу дѣламъ оставить меня въ покоѣ на то время, которое думаю пробыть у васъ. Слышите, милорды, сегодня я ночую здѣсь (Всѣ уходятъ).

ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.

СЦЕНА I.

Садъ около замка Роксборо.

Входитъ Людовинъ.

Людовикъ. Я замѣчалъ, что онъ такъ и впивается глазами въ ея глаза, жадно ловитъ ухомъ каждое слово, слетѣвшее съ ея сладкихъ устъ. На его смущенномъ лицѣ всевозможныя ощущенія смѣняются безпрестанно, словно носящіяся на крыльяхъ вѣтра облака, постепенно умирающія по мѣрѣ того, какъ они расширяются. Въ тѣ минуты, когда она краснѣетъ, онъ становится еще блѣднѣе, словно ея щеки, благодаря какой-то волшебной силѣ, впиваютъ въ себя всю алую краску съ его лица. Потомъ, когда она, подъ вліяніемъ почтительнаго страха, блѣднѣетъ, на его щекахъ вспыхиваетъ ихъ обычное румяное украшеніе, но это украшеніе такъ-же мало похоже на ея подобный зарѣ румянецъ, какъ кирпичъ на кораллъ, какъ живой цвѣтъ на мертвый. Почему его лицо такъ странно противорѣчитъ ея прелестному лицу? Если краснѣетъ она, румянецъ ея щекъ, конечно, вызывается нѣжнымъ, искреннимъ смущеніемъ, испытываемымъ въ священномъ присутствіи короля. Когда краснѣетъ онъ, багровая краска разливается по его лицу вслѣдствіе тайно сознаваемаго стыда, что онъ, могучій король, бросаетъ на нее такіе преступные взгляды. Когда блѣднѣетъ она, то это слѣдствіе чисто женской тревоги, ощущаемой въ присутствія самого короля. Когда блѣдность разливается по его лицу, то это вслѣдствіе волненія отъ угрызенія совѣсти, отъ сознанія, что онъ, этотъ могущественный король, отдается преступной страсти. Въ такомъ случаѣ, прощай, война съ Шотландіей! Сдается мнѣ, что все сведется на медлительную осаду англичаниномъ неуступчивой красавицы. Вотъ и онъ, одиноко прогуливающійся король.

Входитъ король Эдвардъ.

Король Эдвардъ. Съ тѣхъ поръ, какъ я прибылъ сюда, она стала еще прекраснѣе; съ каждымъ произносимымъ словомъ голосъ ея звучитъ еще серебристѣе, а умъ становится еще живѣе. Какъ странно то, что она разсказываетъ про Дэвида и про его шотландцевъ. «Вотъ, какъ онъ говорилъ», передразнивала она, а затѣмъ приводила рѣзкія выраженія и выговоръ шотландцевъ, но въ тоже время влагала въ свои рѣчи такую прелесть, какою, разумѣется, не могъ отличаться ни одинъ шотландецъ. «А вотъ, что я ему отвѣтила», добавляла она, передавая намъ свой отвѣтъ. О, кто еще могъ-бы говорить такъ-же, какъ она, кромѣ ея самой? Одинъ только ея чарующій голосъ можетъ съ высоты укрѣпленныхъ стѣнъ или съ высоты небесъ бросить ея варварамъ-врагамъ такой грозный вызовъ, такой благозвучный укоръ! Когда она говоритъ о мирѣ, кажется, будто она въ силахъ укротить самую войну; проповѣдуя войну, она какъ будто способна вызвать изъ могилы тѣнь Цезаря, до того прекраснымъ, благодаря ей, становится самый образъ войны! Всюду, помимо ея устъ, мудрость превращается въ глупость; красота остается красотою только на ея лицѣ. Нѣтъ нигдѣ лѣтняго солнца: оно свѣтитъ только въ ея улыбкѣ; нѣтъ нигдѣ и суровой зимы, кромѣ какъ въ презрительныхъ ея взглядахъ. Я не могу осуждать шотландцевъ за то, что они ее осаждали: — развѣ она на драгоцѣннѣйшая жемчужина всей нашей страны? Однако, ихъ нельзя не назвать трусами за то, они, имѣя такую роскошную причину оставаться, все-таки обратились въ бѣгство… А, ты здѣсь, Людовикъ! Дай мнѣ чернилъ и бумаги.

Людовикъ. Сію минуту, государь.

Король Эдвардъ. Затѣмъ, скажи лордамъ, чтобы они продолжали играть въ шахматы, потому что мы намѣрены продолжать свою одинокую прогулку и свои размышленія.

Людовикъ. Исполню, государь (Уходитъ).

Король Эдвардъ. Этотъ пріятель мой очень силенъ въ стихотворствѣ; къ тому-же онъ обладаетъ крѣпкимъ и убѣждающимъ умомъ. Я откроюсь ему въ своей страсти, и онъ облечетъ ее такимъ лучезарнымъ покровомъ тумана, сквозь который она, царица изъ царицъ красоты, увидитъ, кто виноватъ въ моихъ страданіяхъ (Людовикъ возвращается). Принесъ ты, Людовикъ, перо, чернила и бумагу?

Людовикъ. Все готово, государь.

Король Эдвардъ. Если такъ, сядь со мною рядомъ въ въ этой лѣтней кущѣ; пусть она замѣнитъ намъ комнату для совѣщаній. Если наши мысли зелены, пусть будетъ зеленъ и разстилающійся надъ нами покровъ. Теперь, Людовикъ, призови какую-нибудь золотую музу, заставь ее взять въ руки волшебное перо; пусть оно, когда тебѣ придется вздыхать, подскажетъ тебѣ неподдѣльные вздохи; когда надо будетъ выражать искреннее страданіе, пусть оно внушитъ тебѣ настоящіе стоны, а когда окажется необходимымъ плакать, пусть оно превратитъ твои воображаемыя рыданія въ настоящія, способныя вызвать слезы даже изъ глазъ безчувственнаго татарина и смягчить сердце любого скиѳа! Перо поэта одарено, вѣдь, такою могучею силою. Итакъ, если ты — поэтъ, проникнись этимъ вдохновляющимъ чувствомъ и излей въ стихахъ страсть, поглощающую твоего государя. Если согласіе одинаково трепещущихъ струнъ могло заставить прислушиваться къ нему самое ухо ада, геніальные звуки поэзіи способны очаровать и привлечь къ себѣ любую человѣческую душу.

Людовикъ. Къ кому-же, государь, должны обращаться мои стихи?

Король Эдвардъ. Къ такому существу, которое пристыжаетъ красоту и дѣлаетъ глупымъ самый разумъ; чьи совершенства являются уменьшеннымъ, сжатымъ изданіемъ всѣхъ добродѣтелей, распространенныхъ въ мірѣ. Пусть это послужитъ тебѣ исходной точкой. Придумай для красоты болѣе выразительное слово, чѣмъ сама красота; всѣ прелести, которыя ты найдешь въ ней, превознеси выше всего существующаго. Не бойся, что тебя станутъ уличать въ лести. Если-бы твой восторгъ оказался вдесятеро больше, чѣмъ на самомъ дѣлѣ, цѣна самому существу, которое ты призванъ превозносить, превзойдетъ въ сто тысячъ разъ твои похвалы. Начинай-же, а я тѣмъ временемъ стану размышлять. Не забудь выразить, какъ страстно настроена моя душа, какъ болитъ она и какъ тяжко ноетъ при видѣ ея красоты.

Людовикъ. Значитъ, стихи надо писать къ женщинѣ?

Король Эдвардъ. Чья-же красота могла-бы иначе восторжествовать надо мною? О, кто-же, какъ не женщины, способны внушать намъ любовь? Неужто ты думаешь, я сталъ-бы восхвалять красивыя статьи лошади?

Людовикъ. Однако, государь, мнѣ все-таки необходимо знать, кто эта женщина, каково общественное ея положеніе

Король Эдвардъ. О, качества ея такъ высоки, что стоятъ престола вселенной, къ которому мой королевскій престолъ только необходимая ступень. Судя по ея власти надо мною, ты можешь составить себѣ понятіе, что такое она на самомъ дѣлѣ. Пока я буду воображать ее передъ собою, пиши, что голосъ ея подобенъ музыкѣ, пѣнью соловья. Нѣтъ, не это! каждый влюбленный простолюдинъ сравниваетъ голосъ своей загорѣлой возлюбленной съ пѣніемъ соловья. Да и вообще зачѣмъ заводить рѣчь о соловьѣ, когда онъ поетъ пѣсню прелюбодѣянія, и такое сравненіе можно, пожалуй, принять за злую насмѣшку, потому что, если грѣхъ на самомъ дѣлѣ грѣхъ, онъ не хочетъ, чтобы его считали такимъ; въ данномъ случаѣ, напротивъ, добродѣтель хочетъ, чтобы ее считали грѣхомъ, а грѣхъ добродѣтелью… Пиши, что волосы ея мягче нитей, доставляемыхъ шелковичнымъ червемъ, и солнце отражаясь въ ихъ льстивомъ зеркалѣ, придаетъ имъ нѣжную окраску янтаря… Нѣтъ, говорить о льстивомъ зеркалѣ слишкомъ рано; лучше приберечь это сравненіе для того мѣстъ, гдѣ рѣчь зайдетъ о чудныхъ ея глазахъ, въ которыхъ, какъ въ льстивомъ зеркалѣ, отражаются небеса, и которые этимъ жаркимъ отраженіемъ насквозь прожигаютъ мнѣ сердце. О, какой необъятный міръ пѣснопѣній готовъ я разсыпать на своевольную основу любви! Слушай, Людовикъ, превратилъ-ли ты свои чернила въ золото? Если нѣтъ, напиши прописными буквами только имя той, кого я люблю, и это позолотитъ бумагу! Итакъ, читай, любезный, читай и наполни пустое пространство моего слуха звуками твоихъ стиховъ.

Людовикъ. Я еще не довелъ до конца своего хвалебнаго слова.

Король Эдвардъ. Значитъ, это хвалебное слово и моя любовь одинаково безконечны. И любовь, и хвала достигаютъ такихъ недоступныхъ вершинъ, что пренебрегаютъ конечными предѣлами. Ея красота можетъ сравниться только съ моею любовью; ея красота выше всего, что можно себѣ представить, а моя любовь выше всего, что есть самаго высокаго на свѣтѣ. Перечислять ея совершенства — тоже, что считать капли въ морѣ. Нѣтъ, даже болѣе! — это тоже, что по пылинкѣ высчитывать то неисчислимое количество пылинокъ, изъ которыхъ состоитъ нашъ необъятный міръ, а затѣмъ одну за другою запечатлѣвать ихъ въ нашей памяти. Зачѣмъ-же, если такъ, упоминаешь ты о концѣ, когда красота той, о комъ ты говоришь, безконечна?!. Читай! Дай мнѣ послушать.

Людовикъ (Читаетъ).

«Красавица, прекраснѣй, непорочнѣй ,

«Ты, чѣмъ сама владычица тѣней».

Король Эдвардъ. Стой! въ двухъ этихъ строкахъ — двѣ грубыя ошибки, сразу бросающіяся въ глаза. Ты сравниваешь ее съ блѣдною царицею ночи, когда та только потому кажется лучезарной, что свѣтитъ во мракѣ. Чѣмъ становится эта царица, когда солнце показываетъ свой дѣйствительно лучезарный ликъ? — не болѣе, какъ тонкою восковою свѣчею, блѣдной и безжизненной. Моя любовь способна соперничать съ блескомъ самаго полуденнаго ока неба и, освободивъ себя отъ всѣхъ туманящихъ ее покрововъ, затмить самое золотое солнце.

Людовикъ. Въ чемъ-же другая ошибка, государь?

Король Эдвардъ. Прочти еще разъ стихи.

Людовикъ (Читаетъ):

«Красавица, прекраснѣй, непорочнѣй»…

Король Эдвардъ. Развѣ я просилъ тебя говорить о непорочности и тѣмъ заставлять ее замыкать на ключъ сокровища своей души? Мнѣ много было-бы пріятнѣе видѣть ее нѣсколько порочной, чѣмъ непорочною вполнѣ. Перестань сравнивать ее съ луннымъ свѣтомъ; я хочу не этого! Сравнивай ее съ сіяніемъ солнца! Говори, что блескъ ея втрое ослѣпительнѣе сіянія солнца, что ея совершенства превосходятъ совершенства дневного свѣтила; что они такъ-же благотворны и плодотворны, какъ это свѣтило; что, скрываясь, они влекутъ на землю холодную зиму, а при новомъ ея появленіи блекнутъ самыя чарующія проявленія лѣта, и въ этомъ сравненіи ея съ солнцемъ постарайся внушить ей, чтобы и она была настолько-же свободна и щедра ко всѣмъ, какъ самое солнце, съ одинаковою любовью озаряющее ничтожнѣйшую былинку и пышную розу, Послушаемъ теперь, что слѣдуетъ за луннымъ свѣтомъ?

Людовикъ (Читаетъ):

«Красавица, прекраснѣй, непорочнѣй

«Ты чѣмъ сама владычица тѣней,

„Стыдящая суровымъ постоянствомъ“…

Король Эдвардъ. Стыдящая кого?

Людовикъ (Читая). Безгрѣшную Юдиѳь.

Король Эдвардъ. Безобразная строка! Недостаетъ только, чтобы далѣе ты сталъ внушать ей взять въ руки мечъ и отсѣчь мнѣ голову… Зачеркни все это, зачеркни, добрый мой Людовикъ! Что-же дальше? Читай.

Людовикъ. Вотъ все, что пока написано.

Король Эдвардъ. Если такъ, прекрасно! Дурного сдѣлано немного, но то, что сдѣлано, хуже самаго дурного. Нѣтъ, пусть воитель описываетъ бурную войну; узникъ — мракъ и ужасъ заключенья; больной человѣкъ лучше другихъ понимаетъ предсмертныя страданія; голодный — прелесть роскошнаго пира; мерзнущій отъ холода — благотворное дѣйствіе огня. Каждое страданіе находитъ себѣ противовѣсъ въ соотвѣтствующемъ блаженствѣ; но выражать любовь могутъ только тѣ, кто ее чувствуетъ. Дай мнѣ перо и бумагу; я напишу самъ (Входитъ графиня Сольсбюри). Однако, чу! вотъ идетъ сокровище моей души! Ты, Людовикъ, не умѣешь начертать планъ сраженія. То, какъ ты распоряжаешься флангами, развѣдчиками, отрядами, доказываетъ полное твое незнаніе военнаго дѣла, и тѣ силы, которыя ты заставляешь дѣйствовать, лучше было-бы расположить въ иномъ порядкѣ.

Графиня Сольсбюри. Простите меня за смѣлость, мой трижды милостивый повелитель. Позвольте мнѣ оправдать свое непрошенное появленіе обязанностью хозяйки, такъ какъ я только затѣмъ и пришла, чтобы узнать, какъ чувствуетъ себя мой государь?

Король Эдвардъ. Ступай, Людовикъ, передѣлай это къ томъ смыслѣ, какъ я говорилъ.

Людовикъ. Иду, государь (Уходитъ).

Графиня Сольсбюри. Мнѣ крайне больно видѣть, что мой повелитель такъ печаленъ. Научи, государь, что можетъ сдѣлать подданная, чтобы отогнать отъ тебя твою угрюмую подругу — мрачную задумчивость?

Король Эдвардъ. Миледи, я слишкомъ грубъ и не умѣю осыпать утѣшительными словами находящуюся подъ ногами почву стыда. Съ тѣхъ поръ, какъ я здѣсь, графиня, я выношу только одни страданія.

Графиня Сольсбюри. Избави Богъ, чтобы кто-нибудь въ моемъ домѣ былъ для васъ, государь, источникомъ страданія. Трижды дорогой король, дайте мнѣ узнать, чѣмъ вы недовольны?

Король Эдвардъ. Къ какому же средству прибѣгнуть мнѣ для исцѣленія?

Графиня Сольсбюри. Къ тому, государь, которое находится въ моей власти, во власти женщины.

Король Эдвардъ. Если ты говоришь отъ души, средство найдено. Заставь свое могущество вернуть мнѣ радость, и я снова буду веселъ. Иначе, графиня, я умру!

Графиня Сольсбюри. Государь, я готова.

Король Эдвардъ. Поклянись, что дѣйствительно такъ.

Графиня Сольсбюри. Клянусь небесами.

Король Эдвардъ. Когда такъ, отойди немного всторону, я я скажу тебѣ, что нѣкій король сходитъ по тебѣ съ ума. Скажи себѣ, что вполнѣ въ твоей власти сдѣлать его счастливымъ; не забудь, ты поклялась надѣлить его всѣми зависящими отъ тебя радостями, а затѣмъ скажи, когда ему ожидать минуты полнаго блаженства?

Графиня Сольсбюри. Мой трижды грозный повелитель, я уже сдѣлала для этого все, что могла. Вся любовь, какою я могу располагать, уже отдана тебѣ вмѣстѣ съ моею покорною преданностью. Въ доказательство моихъ словъ подвергни меня какому угодно испытанію.

Король Эдвардъ. Ты уже слышала отъ меня, что я схожу по тебѣ съ ума!

Графиня Сольсбюри. Если ты говоришь о моей красотѣ, бери ее себѣ, когда можешь; какъ она ни ничтожна, я цѣню ее еще въ десять разъ меньше. Если ты говоришь о ноемъ цѣломудріи, бери, когда можешь, и его, потому что цѣломудріе, отдаваясь добровольно, пріобрѣтаетъ двойную цѣну. Итакъ, бери отъ меня все, что я въ состояніи тебѣ отдать и пользуйся имъ.

Король Эдвардъ. Я хочу насладиться твоею красотой.

Графиня Сольсбюри. Будь она нарисована, я смыла-бы ее и, лишивъ ея себя, всецѣло отдала бы ее тебѣ. Но, государь, она припаяна къ моей жизни такъ крѣпко, что нельзя взять одну безъ другой. Моя красота — только скромная тѣнь, озаренная лѣтнимъ лучемъ моей жизни.

Король Эдвардъ. Но ты можешь уступить ее мнѣ, чтобы я насладился ею.

Графиня Сольсбюри. Мнѣ настолько-же было бы трудно отдать свою красоту, служащую дворцомъ для моей души, какъ, не умеревъ, отдать и самую душу. Мое тѣло — колыбель, дворецъ, монастырь моей души, а она, эта душа — чистый, непорочный, незапятнанный ангелъ! Если, государь, а кого-нибудь впущу въ это святилище, я убью бѣдную свою душу, а она убьетъ меня!

Король Эдвардъ. Развѣ ты не поклялась отдать мнѣ все, чего-бы я не пожелалъ?

Графиня Сольсбюри. Да, государь, но съ однимъ условіемъ: — что бы вы просили только того, чѣмъ я могу располагать.

Король Эдвардъ. Я только и прошу того, что ты можешь мнѣ дать. Я прошу одной твоей любви, а взамѣнъ ея отдамъ тебѣ всю, всю сокровищницу своей безпредѣльной любви.

Графиня Сольсбюри. Если-бы, высокочтимый государь, ваши уста не были священны, онѣ осквернили бы самое слово „любовь“. Той любви, которую вы мнѣ предлагаете, дать мнѣ вы не можете, потому что она всецѣло принадлежитъ царственной подругѣ цезаря. Той любви, о которой вы молите меня, получить вамъ нельзя, потому что Сара Сольсбюри отдаться не въ состояніи никому, кромѣ своего мужа. Тотъ, кто передѣлаетъ или поддѣлаетъ подпись и печать вашего величества, подлежитъ смертной казни. Неужто священная ваша особа захочетъ оказаться виновною передъ Царемъ небесъ, поддѣлавъ Его изображеніе на недоброкачественномъ запрещенномъ металлѣ, совершивъ такую поддѣлку, вопреки своей присягѣ въ вѣрноподданничествѣ? Преступая святой законъ брака, вы оскорбляете величіе несравненно болѣе могущественное, чѣмъ ваше. Короли появились на свѣтъ много позже, чѣмъ мужья. За вашимъ праотцемъ Адамомъ, властелиномъ всего міра, Господь призналъ имя мужа, но не титулъ короля. Если нарушенія вашихъ законовъ, хотя они и не подписаны собственною рукою вашего величества, влекутъ за собою тяжелую кару, какъ-же велико преступленіе, нарушающее законы священные, обнародованные устами самого Создателя и скрѣпленные собственною Его десницею? Я убѣждена, что мой высокочтимый государь изъ чувства привязанности къ моему супругу, въ самое это время подвергающему себя опасностямъ на полѣ битвы, только желаетъ испытать жену графа Сольсбюри, дабы узнать, способна-ли она выслушивать легкомысленныя рѣчи, внимать которымъ ей не слѣдуетъ?.. Мнѣ кажется, что, оставаясь здѣсь долѣе, я совершу проступокъ, поэтому удаляюсь теперь отъ самого проступка, а не отъ своего короля (Уходитъ).