Нравственные основы жизни. Том II

Черты мудрого. Образец для подражания — собирательный образ. Главные черты и характеристики

В древности было принято за правило, что каждый человек непременно избирал какого-нибудь прославленного мудреца, который делался его примером в жизни и во всех поступках. Надо признаться, что вряд ли можно придумать лучшее средство для само — улучшения . К сожалению, подыскать себе такой образец в современном обществе не только вполне невозможно, но трудно составить себе даже идеал подобного человека. Всякий предъявил бы для себя иные требования, сообразно своим собственным взглядам, привычкам и наклонностям. Говорить, что тот, кто, не обладая выдающимися способностями, захочет достичь многого, уподобляется ворону в басне, который, увидя, как орел похитил барана, вздумал последовать его примеру и, запутавшись в длинной шерсти, был пойман пастухами. Но нравоучение этой басни применимо более к дерзким замыслам честолюбия или к погоне за чем-нибудь гениальным, если же вопрос идет просто о нравственном самоусовершенствовании, то такой подвиг доступен каждому, и даже одна к нему попытка уже заслуживает похвалы. С каждым шагом вперед уменьшается в нас настолько же какое-нибудь дурное качество.

Чтобы начертать тип достойного подражания человека, необходимо припомнить все правила добродетели, изложенные в этой книге до сих пор, а равно и те, о которых будет говориться дальше. Но, впрочем, я намерен уже теперь сделать попытку нарисовать портрет такой личности, снятый прямо с натуры, хотя, правда, не с одного человека, но в котором, тем не менее, всякая черта выхвачена прямо из жизни. Попытка эта, я надеюсь, во всяком случае, может способствовать разрешению некоторых вопросов, пополнить многие пробелы и вообще создать образ, достойный подражания.

Такой человек не представляет с первого взгляда ничего поражающего. Наружность его проста, открыта, более мужественна, чем грациозна, более спокойна и серьезна, чем жива и насмешлива. Он не холодно неприступен, но, напротив, — внимателен и любезен. В его манере себя держать сквозит уверенность без малейшего оттенка властолюбия или самоунижения. Он слишком хорошо владеет собой, чтобы высказать что-либо резкое, а в том, что выскажет, форма никогда не превысит содержания. Он внимателен и любезен, но без надоедливой мелочности. Не высказывая презрения к установленным обычаям, он никогда не позволит себе сделать их рабами и самому сделаться рабом. Он не щепетилен сам и не требует щепетильности от других. Внешность его вполне соответствует внутренним сторонам характера. Туалет его прост и опрятен. Щеголь признает за ним вкус, обыкновенный человек не будет поражен ничем выдающимся, а умный заметит в нем полное равнодушие к светским требованиям. Вполне владея собой, он умеет придать характер достоинства всему, что говорит или делает; в словах его и поступках сквозит честное доверие к людям, знание светских обычаев и смелое равнодушие к мнению придирчивых крикунов.

Арист любит предварительно узнать характер людей, с которыми знакомится вновь. Он умеет молчать и слушать, когда не видит большой пользы от личного вмешательства в разговор. В речах его нельзя подметить и тени беспокойства или нетерпения; все, что он говорит, звучит чистой и ясной речью. Его прямота и откровенность, помимо собственной воли, отражаются в его словах, и самым благоприятным образом действуют на душу и сердце слушателей. Разговор (но бывает попеременно то весел, то серьезен, то поверхностен, то глубок, то прост, то высок. Польза — главная цель его речи, но он не чуждается касаться в своих словах и обыденных предметов. Его манера выражаться сильна и энергична, но вместе г тем нимало не вычурна, чем доказывается, что он обращает внимание на суть дела, а не слога. Будучи вполне способен господствовать в любом обществе, он гораздо более подчиняется ему сам и вообще кажется человеком, который не столько учит других, сколько учится сам. Роль частного спокойного человека нравится ему гораздо более, чем полная волнения роль агитатора.

Когда он является в каком-нибудь кругу в первый раз, то большинство присутствующих принимают его за обыкновенного, порядочного, образованного человека, в котором, однако, несмотря на его видимую простоту, все-таки сквозит что-то особенное, неподдающееся прямому определению, но, тем не менее, серьезное и внушительное. Люди, обладающие одним только умом, обыкновенно не находят в нем большего ума, но все-таки признают его гораздо более умным, чем прочих членов своей компании. Люди злые, поверхностные или много думающие о себе, не любят встречаться с его взглядом, хотя сами не отдают себе отчета почему. Но зато честные и особенно несчастные чувствуют к нему какую-то особенную симпатию. Им кажется, что в нем существует для них какая-то поддержка и что они благодаря ему увереннее смотрят на жизнь. Образованный человек невольно настраивает внимание при первых звуках его голоса, как бы ни были незначащи сказанные им слова, и употребляет всю силу, чтобы ему понравиться. Кто долго слушает его молча, непременно почувствует, что под его часто незначительной речью скрывается доброжелательство, обдуманная мысль, смелая уверенность и вынесенная из несчастий опытность.

Чуждаясь насмешливого тона, он, однако, умеет с успехом употреблять и его как оружие для отражения такой же насмешки. Похвалы никогда не вскружат ему голову, а упреки не оскорбят. Сознание в сделанной обиде не может мучить его долго: он поймет ее скоро и сумеет исправить. «Я сделал глупость, впрочем, это случается со мною нередко», — такова его любимая фраза. Он избегает заслужить чье-либо неудовольствие, но не остановится и перед этим, когда того требует исполнение прямой обязанности. Он даже умеет обратить такого рода обстоятельства в свою пользу. О своих недостатках говорит он с беспристрастностью постороннего липа и пользуется всеми способами, чтобы от них освободиться. Его собственный рассудок делается в таких случаях самым строгим судьей, судьей беспощадным, но в то же время жалеющим виновного за то, что тот не в силах подняться до желаемой высоты. Осторожный в злословии, он позволяет себе дурно о ком-нибудь выразиться только в таких случаях, когда предстоит необходимость изобличить труса, наказать несправедливого или защитить невиновного, но и тут чувство деликатности удерживает его от слишком строгого порицания отсутствующих, потому что они не могут защититься. Говоря о врагах, он отдает дань справедливости их хорошим качествам с таким же беспристрастием, с каким отзывался о своем лучшем друге.

Он избегает спорить, поддерживает свои убеждения без резкости и противоречит только для того, чтобы строже проверить свои собственные взгляды. Нередко случается ему остановиться среди самого горячего спора и с благородною откровенностью объявить, что доводы противника признаются им более справедливыми, чем его собственные, причем часто он становится на его же сторону и, развивая те теории, против которых говорил за минуту, еще более убеждает слушателей, колебавшихся между двумя взглядами. Если, наоборот, ему случится одержать в споре верх, то и здесь он умеет пользоваться своей победой скромно и благородно. Он не унижает соперника и довольствуется тем, что его убедил, отнюдь не думая поднимать его на смех в потеху своему удовлетворенному самолюбию. Имея дело с неисправимым упрямцем, которого нельзя убедить ни в чем, он всегда первый прекращает разговор, и в этом средстве заключается для него неотразимейшее и важнейшее оружие против таких людей. «Я нередко ошибаюсь сам, — обыкновенно говорит он в подобном случае, — может быть, не прав и на этот раз».

Он избегает всего, что может породить хоть искру вражды, соперничества или ненависти и старается затушить эти чувства в самом их начале. Его всегдашняя забота поддержать мир и согласие между своими ближними. Их недостатки отнюдь не служат для него предлогом оправдывать свои собственные. Не обращая пи малейшего внимания на мелкие неприятности и оскорбления, он противопоставляет веселость чужой хандре учтивость — грубости и умеренность — заносчивости. Он более чем прощает: он не оскорбляется. Злость в его глазах не недостаток, а слабость, слабость же должна быть извиняема. Душа его слишком чиста, чтобы унизиться до ненависти, а тем более, до мести. Он мстит и укоряет добром. Кто хорошо знает себя, не станет требовать многого от других, и большинство людей представляется ему толпой несчастных, вечно озабоченных вопросом о своем существовании, потому нечему удивляться, если принужденные думать о себе люди мало обращают внимания на нужды своих ближних. Эгоизм, жестокость и плутовство находят, таким образом, до некоторой степени, если не оправдание, то, по крайней мере, снисхождение.

Проникнутый таким взглядом, Арист считает, что ему оказано добро уже в том даже случае, если никто не сделал ему дурного. Несправедливость, невежество и даже низость никогда не удивят его и не рассердят. Он считает их в жизни неизбежным злом, к которому надо быть готовым ежеминутно. Его гораздо более удивляют великодушие и верное понимание жизни.

В его душе нашли приют два чувства, диаметрально друг другу противоположные: первое заключается в презрении к людям, второе — в безграничной к ним любви. Природная доброта помогла ему примирить их оба. Такой союз должен считаться самой прочной основой величия души. Первое чувство освобождает нас от предрассудков, подкрепляет благоразумие, придает характеру твердость и возбуждает смелость, второе склоняет к снисходительности, к милосердию и прочим зависимым от него добродетелям.

Снисходя к слабостям других людей, он успел заслужить и от них точно такое же снисхождение. Не проходит дня, чтобы он не оказал обществу, в котором живет, какой-нибудь услуги, и услуги эти составляют капитал, приносящий ему в нравственном отношении такие же ценные проценты, как и капитал денежный. Его любят за доброту, уважают за таланты и боятся за твердость и решительность. Он обладает драгоценным качеством умения ладить с Людьми, никогда не требуя от них более того, что они могут дать, и извлекая без труда все, что с них взять можно. «Нет человека, — обыкновенно говорит он, — который бы, при умении за него взяться, не обнаружил какого-нибудь хорошего качества. Всякий непременно сделал в течение своей жизни что-либо доброе, способное принести пользу. Если у всякого есть своя глупость, то рядом с ней найдется хоть зерно мудрости. Весь труд состоит в том, чтобы угадать, на что полезен всякий человек». Умением достичь этого Арист обладает вполне.

Приятный в обществе, серьёзный в делах. Друзья, отношения с близкими и знакомыми. Как использовать знания. Честность — инстинкт

Никто лучше его не знает своих друзей и не умеет заставить их так хорошо приносить пользу друг другу. Нередко кстати сказанным словом удавалось ему оказать неожиданную важную услугу. Добрая репутация друзей составляет всегда предмет особой его заботливости, и, в этом случае, он действительно может оказать неоценимую услугу тем, что зная хорошо людей, он угадывает причины, заставляющие их иметь то или другое мнение, а вследствие этого ему нетрудно направить его и регулировать. Умение выражаться метко и оригинально, когда предмет, о котором идет речь, для него интересен, невольно заставляет других запоминать и повторять его выражения, а общественное мнение есть всегда отголосок наиболее распространённых мнении отдельных личностей.

Общий закон, по которому даже наиболее выдающиеся из толпы люди непременно имеют свои слабости, отразился неизбежно и на Аристе. О нем можно сказать, что он слишком много любит и что это чувство переходит у него далее за пределы благоразумия. Чувствовать к кому-нибудь привязанность, доверие без предела и о ком-нибудь постоянно заботиться — таково увлечение, которому он предается без всякого размышления, и страсть эта часто бывала для него источником многих бед точно так же, как и многих радостей. Если в этом случае он может во многом себя упрекнуть, то точно так же найдет, чем себя утешить. В случае сделанной ошибки он всегда старается уменьшить последовавшее от нее зло. Если ему не случается увлечь в ошибку женщину, то все силы употребляются им тогда, чтобы вознаградить причиненный вред. Он старается возбудить в ее душе честные и высокие стремления, развить ее способности и хорошие качества, пробудить чувство исполнения долга. Даже сердечное увлечение, вовлекшее в ошибку их обоих, представляет он в настоящем виде. Он указывает на его опасности и учит, что даже страстью надо пользоваться с благоразумием и вниманием друг к другу. Редко случалось ему иметь связь с женщиной без того, чтобы эта последняя не приобрела через это для себя выгоды и не сделалась более достойной уважения, чем была прежде. Всякая любовница превращалась непременно в его друга.

В выборе той, которой отдавал он свое сердце, Арист никогда не стеснялся положением женщины и ее качествами. В этом случае он не имел предрассудков и умел найти хорошее во всех слоях общества, начиная с высших и кончая низшими. Ни годы, ни красота не имели для него особенного значения; он держал себя одинаково во всяком кругу и во всяком обществе. Для него было решительно все равно, обедать ли пятью блюдами или довольствоваться одним, спать ли на соломе или под богатым пологом, жить ли с вельможами или с бедняками. Он понимал, что страсти и чувства везде одинаковы и что изменяется только их внешний вид. Один пьет шампанское, другой самое плохое вино; тот заботится о получении ордена, этот о какой-нибудь деревенской должности; в случае же бесчестного характера обоих разница только в том, что первый плутует более широко, а второй довольствуется мелочными выгодами. У первого более ума и ловкости, у второго — природной простоты и здравого смысла; но, во всяком случае, разница вовсе не так велика. А между женщинами она еще того меньше. Наивность, во всяком случае, стоит жеманства; застенчивость понравится гораздо более, чем утонченное кокетство. Простота обращения избавляет от натянутости, а природная прелесть делает ненужными богатые уборы. Поцелуи, выигранные на пари, чаше гораздо приятней большой денежной ставки; танцы на зеленом лугу доставляют гораздо более удовольствия, чем кадриль в богатой зале.

Приятный в обществе, серьезный в важных делах, способный на все, но не преданный ничему до педантизма, Арист может с успехом занять любую должность и везде будет на месте, не переставая в то же время быть самим собою. Может быть, он покажется несколько холодным и равнодушным к пустякам, потому что пустяки вообще не могут увлекать людей, занимавшихся разрешением серьезных вопросов; но зато взгляните на него, когда умом его овладеет что-либо действительно дельное и важное. Сколько ума, огня, знания и великодушия выкажет он в такую минуту! В один и тот же день успеет он переговорить и с разумным человеком, и с педантом, блеснуть в изысканном кругу и принять участие в веселой пирушке, помочь больному, поспорить о правах человека и повидаться с любимой женщиной. С ремесленником будет он говорить о его ремесле, с честолюбцем — о политике, с художником — об эффектах света, с девочкой — о лентах, со старушкой-хозяйкой — о домашних хлопотах и со всеми — обо всем хорошем и честном. Начав разговор с философом об отвлеченных изысканиях метафизики, он найдет затем отдых, вмешавшись в детские игры. Но все, что бы он ни делал, что бы ни говорил, будет непременно запечатлено оттенком тихого правдивого ума, умеющего равно и думать, и забавляться, жалеть и прощать, услужить и понравиться. Правда с ним неразлучна; она следует за ним одинаково и в шумный круг друзей тихое уединенное убежище, и в залу суда, и на придворный раут. Он умеет придать утонченную прелесть всем удовольствиям, облагородить даже те из них, которые тривиальны, и в пользовании каждым никогда не пойдет он далее той границы, которую указывают благоразумие и честность.

Беспристрастный посредник между рассудком и увлечением, он оживляет и умеряет эти качества одно другим. Только излишество и несправедливость подвергаются его безусловному осуждению, те же удовольствия, которые не вредят никому, находят в его глазах полнейшее оправдание. Отдых после труда считается им совершенно справедливым и законным. Он рекомендует всегда пользоваться развлечениями, которые дает общество, но лично сам предпочитает уединение. Любя сосредоточиваться в самом себе, он создал таким образом для себя удовольствия и радости, которых не могут у него отнять ни чужие капризы, ни посторонние обстоятельства. Работа, прогулка, чтение и размышление — вот те утехи, которыми он пользуется вполне, никому ими не мешая. Многочисленные знакомства помогают ему проверять и доказывать те заключения и выводы, которые он делает. Уважая знание, он, однако, не считает его окончательной целью жизни, хорошо понимая, что чем больше мы будем учиться, тем все сильнее будем убеждаться в ничтожности приобретенных сведений; но, тем не менее, он постоянно стремится приблизиться к истине насколько это возможно. Вероятность заменяет ему в таких случаях достоверность.

Добиваясь составить себе правильное понятие обо всех науках вообще, он занимается специально каждой не более того, сколько это нужно для тех реальных целей, которые он преследует в жизни. Знание служит ему, таким образом, прямым и естественным средством для достижения желаемого, и он никогда не смотрит на него иначе. Трудясь утром и отдавая удовольствию вечер, он находит в покойной ночи заслуженную награду за разумно проведенный день.

В философии он не держится никакой определенной системы, но старается извлечь из нее то, что находит справедливым, отбрасывая без сожаления тот иену ясный хлам, который философы успели нагромоздить в своих сочинениях под влиянием педантизма, самолюбия или страсти к пустой болтовне. Он старается сгруппировать в один общий центр все, что сказано в этой науке истинно замечательного, примиряя независимость циника с чувством долга стоика и погоню за наслаждением эпикурейца с воздержанностью аскета. Знания истории и человеческого сердца много помогают ему в этом случае для установления истинных взглядов и выводов. Трактуя об отвлеченных началах, он никогда не забывает сообразить, в какой форме могут они быть примерены к жизни, сообразно нравам, законам и религии каждого народа. Врожденное чувство справедливости, человеколюбия и бескорыстия помогает ему вполне помирить с жизнью те невозможные требования, которые философия и даже религия нередко предъявляли людям, последствием чего выходило только то, что наука превращалась в совершенно ненужную болтовню.

Арист каждодневно составляет в общих чертах программу, как он намерен провести наступающий год, и затем разрабатывает ее подробно для каждого месяца. В программах этих он уясняет себе свое положение, составляет проекты занятий и распределяет часы и дни работы. Всякое новое предложение, намерение улучшить в себе какое-нибудь качество или, наоборот, истребить какой-нибудь порок — все входит в эти программы. Он называет эго сведением своих счетов и раз предположенное исполняет во что бы то ни стало. Вставая утром, он прежде всего говорит сам себе: «Посмотрим, что удастся мне сегодня сделать хорошего и исправить дурного!» — и затем каждый вечер отдает себе отчет в прошедшем дне, припоминая все, что сказал в этот день, что думал и что сделал. Окончив это, он заключает день твердым намерением постараться провести завтрашний еще с большею пользою.

Честность сделалась для него инстинктивным чувством, и он действует согласно ее указаниям почти помимо воли. Что касается до деликатности и доверия к людям, то, в этом случае, ему никогда в жизни не доводилось допустить что-либо противоречащее этим понятиям. Он счел бы величайшим для себя унижением даже об этом подумать. Щепетильный до мелочности в исполнении принятых на себя обязательств, он всегда принимает во внимание интересы и тех лиц, с которыми входит в какие-нибудь условия. Если бы они затеяли что-нибудь противное своей собственной выгоде, то нашли бы в нем верного советника и защитника.

Арист великодушен по внутреннему влечению. Это его природная наклонность, сообразно с которой он действует ради доставления себе радости и удовольствия. Один скупой бессердечный человек назвал его за это бескорыстие глупцом и фанатиком. «А кто вам сказал, — ответил Арист, — что я действую бескорыстно? Вам доставляет удовольствие кого-нибудь обмануть и сделать несчастным, моя же радость, напротив, — делать людям добро. Значит, каждый из нас думает о своих интересах, сообразно своим вкусам. Я поступаю так, как хочу поступать, и не намерен даже входить в критическую оценку своих действий». Делая добро, он никогда не придает этому какого-либо значения и держит себя при этом совершенно так же, как светские люди, занятые удовлетворением своих пустых фантазий.

Благодаря всегдашнему порядку в мыслях он умел ввести его и во всех своих делах. Расчетливый в издержках на крупные предметы, он никогда не позволял себе скупости в мелочах. Подобного рода скряжничество унижает нас еще более, чем глупая расточительность. Аккуратные платежи, умеренность издержек и разумное употребление доходов — вот что заменяет для него роскошь и бросание денег зря. Обстановка его домашней жизни гораздо ниже его средств, по зато щедрость и благотворительность выше. Он очень часто отказывает себе в удовольствиях для того, чтобы сделать кому-либо добро. Если бы внезапные обстоятельства уменьшили в несколько раз его доходы, он подчинился бы этому горю и перенес его без малейшего ложного стыда. Если бы нашлись знакомые и друзья, которые охладели бы к нему вследствие этого обстоятельства, то он сам покинул бы их без сожаления, справедливо рассудив, что, значит, они никогда и не были к нему искренне расположены. Скромный в блестящем положении, гордый в несчастий, внимательный ко всем даже в минуты горя, он считает себя богатым в достаточной степени для того, чтобы быть счастливым, а удовольствия его такого рода, что отнять их никто не в состоянии.

Довольный своим умеренным благосостоянием, он давно взвесил возможность несчастья и вследствие этого верно соразмеряет свои желания с возможностью их использовать. Этим путем он достиг того, что почти всегда успевает предотвратить грозящую беду и никогда не имеет повода к раскаянью.

Он вовсе не равнодушен к общественному уважению и потому отнюдь не пренебрегает средствами возвыситься, но только благородная душа его инстинктивно чуждается в этом случае тех низких средств, которые обыкновенно употребляют толпой. Напротив, он идет той уединенной тропой, которой следовали все великие люди, и стремится основать высоту своего положения на истинных достоинствах. Удастся — он будет этим доволен, не удастся — не в чём будет раскаиваться; к тому же его личное счастье так полно, что излишек богатства или почестей едва ли может сделать его многим счастливей. Имея в достаточности необходимое, он не придает особого значения роскоши или льстивому поклонению толпы и никогда не задумается предпочесть свободу — блеску, душевный мир — деловым хлопотам, сельскую жизнь — городской и уединение — обществу. Эта любовь к свободе и независимости так в нем велика, что он смело может повторить вместе с Декартом, что нет в мире монарха довольно богатого, для того чтобы купить у него эти блага. Но чувство долга и желание быть полезным, однако, в нем выше, чем это довольство личным комфортом, и вот почему не покидает он арены публичной деятельности. Он не чужд желания славы и не станет пренебрегать честными средствами, чтобы ее приобресть, но не она, однако, составляет главную цель, ради которой он трудится. Принести пользу человечеству — вот главная задача, к которой он стремится и в ней одной находит полное удовлетворение своему самолюбию. Он идет даже дальше и надеется на награду не только здесь, но и там, за пределами земной жизни, где судить его будут уже не люди. Впрочем, и здесь частная его жизнь успела уже заслужить то, к чему только можно стремиться: дни его проходят в мире и счастье благодаря сознанию исполненного долга, и чем долее он живет, тем все более и более увеличивается это чувство полной удовлетворенности и заслуженного счастья. Он в самую могилу сойдет с этим чувством, в то время как люди, проведшие весь свой век с одной мыслью приобретения земных благ, не будут чувствовать под старость ничего, кроме скуки, сожаления и постоянного страха лишиться того, что имеют. Если Арист желает иногда получить значительный общественный пост, то руководствуется при этом исключительно мыслью расширить возможность приносить пользу. Но он настолько скромен, что считает на это способным и других, и потому никогда не станет кого-нибудь интриговать. Тем не менее, он вовсе не остался бы равнодушен, если бы судьбе вздумалось подарить его таким назначением. Он отдался бы весь новой своей обязанности и не задумался бы пожертвовать для пользы дела своею жизнью, даже если бы пришлось принести ее в жертву для спасения родины. Но если такая почесть ему не суждена, он сумеет утешиться тем личным спокойствием, которое царствует в его душе. Если нельзя делать добро многим, он будет делать его в более тесном кругу. К ответу должны быть призваны те, которые не угадали его способностей и оставили его без дела, руководствуясь, может быть, завистью или личными расчетами. Надо прибавить, что даже в минуты ревностного желания получить влиятельную должность он молит Провидение исполнить это только в таком случае, если, вместе с тем, будет связана для него возможность приносить действительную пользу.

Не ценит дурное. Равнодушие и одобрение. Отличительные свойства характера. Счастье и несчастье

Личные его качества, впрочем, всегда сделают то, что он будет играть заметную роль во всяком обществе. Что же до людей, ему неизвестных, то к их мнению он совершенно равнодушен. Он не подчиняет своих чувств и мыслей чужой пустой болтовне, а тем более не поставит в зависимость от этой болтовни своего счастья. Что в самом деле нам до того, если люди считают нас несчастными, в то время когда сами мы совершенно довольны своим положением и не думаем роптать на судьбу!

Этот взгляд освобождает его вполне от тех унизительных искательств, которых никак не могут избежать люди, заботящиеся о том, что скажут о них другие. Ему решительно нет дела до людей, которые судят о нем по гостинному разговору или по случайному мимолетному знакомству. Еще менее ценит он людей даже умных и способных, которые, однако, употребляют и ум, и способности на что-либо дурное. Он ищет одобрения только за то, что признает хорошим и что достигнуто хорошими же средствами. Честный труд и его плоды ценятся им выше всего. Если такой путь к достижению общественного уважения следует признать наиболее трудным, то нельзя сознаться, что он, в то же время, самый верный и почтенный. Раз ему кто-то поставил в пример человека, который, не стесняясь в выборе средств, успел достигнуть высокого, хотя вместе с тем зависимого, положения. «Я доволен своей судьбою больше, — ответил он спокойно, — тот, кого вы назвали, — плут, а я остался честным человеком. Сверх того, он невелик, а я свободен». Это стремление к независимости, столь обыкновенное в людях с возвышенной душой, составляет преобладающую черту его характера, и ему случалось часто и много спорить об этом предмете, так как о нем господствуют вообще очень сбивчивые понятия вследствие многоразличности таких связей, которые соединяют людей между собой. Что до Ариста, то он равно презирает как низкопоклонство, так и грубый деспотизм. По его мнению, и повиноваться, и повелевать следует с достоинством и благородством.

Широта во взглядах, смелость в средствах и постоянство в преследовании задуманной цели — таковы главные отличительные свойства его характера. Способный в течение двадцати лет добиваться осуществления разумно задуманного проекта, он не смотрит ни на какие препятствия, каким бы градом советов и насмешек его ни осыпали, и очень часто достигает желаемой цели именно в ту минуту, когда окружающие считают его наиболее от нее далеким. Это последнее обстоятельство становится вполне понятным, когда мы вспомним, что толпа обыкновенно принимает обстановку за суть дела и увлекается блестящим эффектом минуты, не думая заглянуть в будущее. Неудачи очень часто указывали ему настоящий путь гораздо лучше, чем успех. Ему случалось нередко нарочно отступать, чтобы шагнуть далее. Его энергия напоминала в этом случае эластичную пружину, которая чем более согнута, тем с большей силою дает толчок поставленному возле предмету. Он даже любит подобного рода отступления, потому что при них предстоит случай лучше выказать свою решимость и энергию, качества, за которые его уважает всякий, кто только сведет с ним знакомство. Только полная невозможность, перемена обстоятельств или убеждение в ошибочности прежнего взгляда могут заставить его изменить раз принятое доброе намерение. Если помешают исполнить его посторонние непредвиденные препятствия, он будет бороться против них насколько хватит сил и уступит без отчаяния. Иногда в этом случае ему приходится только выждать, пока препятствия устранятся сами собой, и тогда цель будет все-таки достигнута. Если нельзя дойти до цели прямо, он достигает ее обходимо и добьется с помощью терпения, чего нельзя взять силою.

Умея часто встать выше случайностей фортуны, с помощью силы и энергии своего характера он хорошо изучил многие из капризов своенравной богини и потому давно перестал их бояться. Она никогда не застанет его врасплох. Большинство из грозящих ему ударов и бед он обыкновенно предвидит заранее и вовремя изыскивает противодействующие меры, средства и утешения. Счастье и несчастье представляются ему одинаково полными капризов и непостоянства. Надеяться на первое и не плошать для избежания второго — такова программа его действий. Счастье его никогда не ослепит и, наоборот, горе никогда не приведет в отчаяние, потому что он хорошо знает непостоянство как того, так и другого. Даже доведенный до крайности, он стал бы утешать себя мыс- [пропуск!] людской характер, его хорошие и дурные качества; у себя дома, в тиши уединения, обдумывает он, что видел, и делает свои заключения, но более всего наслаждается в такие минуты всеми прелестями мира и простоты, дороже которых для него не существует ничего на свете. Часто разбирает он самого себя, причем иной раз находит в себе пороки и слабости, но рядом с этим вспоминает также добрые сделанные им дела и оканчивает эту беседу с самим собой подтверждением решимости жить для общей пользы, ради которой он не задумается пожертвовать даже жизнью.

Его покойная душа всегда готова к восприятию мирных радостей, а здравый ум гарантирует его от всяких химерических надежд и увлечений. Никто не умеет лучше его наслаждаться прелестями природы или искусства. Он смело может сказать, что самолюбивые меценаты разоряются для него на устройство галерей и прочих драгоценных коллекций и что природа точно так же имела в виду лишь его вкусы и желания, когда нагромоздила эти горы и леса, открывающие такой очаровательный вид. Что за нужда, что ни то, ни другое не принадлежит ему? Обладание такого рода имуществом повлекло бы за собою только хлопоты и беспокойства, а, сверх того, постоянное занятие одним и тем же предметом могло бы надоесть и притупить испытываемое удовольствие. Его сад — вся земля; моря — пруды, заключающиеся в его владениях; цепи гор украшают виды этих владений; климаты разнообразят растительное царство; Лондон, Париж, Рим — покойные кабинеты, где он может отдыхать и заниматься. Если существуют места опасные и неприятные, то они своим контрастом еще более украшают те, где он может жить и отдыхать в полном покое.

Его любящая душа распространяет чувство счастья и довольства даже на окружающих. В этом случае он похож на звезду, разливающую благодетельные лучи на всю ту небольшую сферу, куда они могут проникнуть. Его доброта дает ему возможность находить радость и счастье даже в таких мелочах, которые в ином, не обладающем подобною чувствительностью человеке возбудили бы только смех. Так, чапример, он любит наблюдать за нравами животных и может даже веселиться их радостью и печалиться их горем. Нередко случалось ему помочь одному в болезни или сократить страдания другого, нанеся ему мгновенную смерть. Малейшее насекомое или ничтожный червяк могут вполне рассчитывать на его сострадание. Он не выгонит мухи, не приняв предосторожности, чтобы не убить ее взмахом руки, и нередко случалось ему сворачивать с дорожки, по которой он шел, чтобы не разорить муравейника. Даже к растениям чувствует он почти такое же сострадание и с особенным чувством радости спешит полить засохший под лучами солнца жасмин. «Какое право, — говорит он, — имеет человек поставить предел чьей- либо жизни? Природа умножает свои творения где только возможно, и наше дело способствовать этому всеми средствами, какие дают нам в руки знание и искусство. А равно, как можем мы знать, где кончается эта творческая сила природы? Может быть, она продолжается за те пределы, которые мы можем постичь нашими ограниченными чувствами. Может быть, рядом с ним живут миллионы неведомых нам существ, о которых мы не можем составить себе даже понятия, потому что они ускользают от анализа наших чувств. Что ж до растений, то они вовсе не так отличны от нас, как это можно подумать на первый взгляд. Они так же развиваются из основного зерна, так же точно питаются и обладают, подобно нам, мускулами, нервами и половыми частями, а наконец, подобно нам, подвержены болезням и смерти. Как же можно с положительностью утверждать, что они лишены дара чувств?»

Как много вопросов, еще более глубоких и еще более неожиданных для толпы, может родиться в голове истинно образованного, развитого человека! Арист очень любит углубляться в размышления подобного рода. Чувствуя себя пылинкой в бесконечности мироздания, он, однако, обнимает эту бесконечность с помощью мысли. Сравнивая бесконечно великое с бесконечно малым, он смотрит на эти два противоположные начала точно так же, как смотрят на материю и на дух. Эти два последние рода существования для него слиты, и он видит в их взаимодействии результат деятельности Высшего Существа.