Нравственные основы жизни. Том I

От издателя

Издавая сочинение писателя, давно умершего, но значение которого лучше всего доказывается тем, что предлагаемая читателям книга выдержала в свое время десять изданий (Последнее было в 1828 году.), необходимо сказать несколько слов как о личности самого автора, так равно и о причинах, по которым издатель считал появление означенного сочинения небесполезным для современной русской читающей публики.

Франциск Родольф Вейсс, родом швейцарец, родился в Ивердёне, в 1751 году. Одаренный от природы замечательными способностями и неудержимой жаждой к приобретению познаний, он большую часть жизни провел в путешествиях. В молодости занимал он должность бальи в Мудоне, затем был начальником городской стражи в Берне, членом городского совета того же города. Сочувствуя идеям, господствовавшим тогда во Франции, он просил и получил место полномочного агента Бернского сената при Парижском конвенте, а затем сделан был в 1797 г. комендантом Ваадского кантона, где и остался до вторжения французов в Швейцарию. После этого события Вейсс оставил политическую карьеру и посвятил остальную жизнь путешествиям и литературе. Прожив довольно долго в Германии, он вернулся после 18-го Брюмера в свое отечество, где нашел все до того изменившимся, что не мог уже рассчитывать на получение какого-либо места или на какие- либо занятия. Сраженный и убитый горем в лучших своих мечтах приносить обществу пользу личной службой, провел он остальную часть жизни добровольным изгнанником и, наконец, не выдержав нападков ужасной нервной болезни, которой подвергался вследствие тех же неудач и горестей, кончил жизнь самоубийством в Нионе в 1818 г.

Вейсс написал довольно большое число нравственно философских сочинений, но истинную авторскую славу доставила ему только предлагаемая ныне в переводе книга, которая в подлиннике озаглавлена: «Principes philosop- hiques, politiques et moraux». Живя в веке, когда идеалистическая философия вступала в период своего высшего развития и когда почти все, занимавшиеся философией, бросились на разрешение высших метафизических задач, Вейсс не увлекся этим общим потоком и вместо паренья в туманных областях метафизики избрал предметом своих исследований человека с его нравственною деятельностью, обнаруживающейся в самых обыкновенных событиях вседневной жизни. Выражение «познай себя» могло бы служить прекрасным эпиграфом к его книге, и она сама всего лучше могла бы быть озаглавлена «Философия обыденной жизни». Действительно, читая его книгу, нельзя не подивиться той искренности и той неумолимой правде, с которой автор вскрывает скальпелем философского исследования и выводит на свет те тайные, основные побуждения, которыми человек руководствуется в поступках своей жизни, начиная с самых важных и кончая самыми обыкновенными. Ничего не остается скрытым перед проницательным взглядом прямодушного исследователя. Читатель при чтении книги как бы исповедуется самому себе и нередко против воли принужден бывает сознаться и сказать: «Да! Таковы люди, таков я сам, таковы мои собственные побуждения и поступки!».

Заключения и выводы автора дышут иногда простотой, доходящей до наивности, особенно когда он говорит о житейских мелочах, но ведь девять десятых нашей жизни состоят именно из мелочей, и потому для того, чтоб узнать хорошо жизнь, нельзя оставить эти мелочи без исследования. Немало придает книге достоинства и интереса еще то обстоятельство, что она написана самым удобопонятным, простым языком, делающим чтение её равно доступным людям всех классов и состояний, на какой бы степени развития они ни стояли, чего, к сожалению, нельзя сказать о большинстве философских и нравственных сочинений. Тон и взгляды автора до того чисты и искренни, что напоминают иной раз почти евангельскую простоту.

Ввиду такого значения книги, издатель полагал, что появление ее в настоящее время на русском языке, во всяком случае, не будет бесполезным. Мы вообще не можем похвастать распространением в нашем обществе сведений, которые имели бы предметом нравственное существо человека и притом в той форме его деятельности, которая относится ко вседневным фактам жизни. В этом случае мы, как в науке, более любим разрешать мировые задачи и считаем ниже своего развития и достоинства заниматься более близкими и простыми вопросами. Что же касается до нравственной самооценки, то в ней (можно быть уверенным, что с этим согласится всякий из прочитавших эти строки) мы очень склонны к самообольщению. Если эта книга откроет хоть до некоторой степени кому-нибудь глаза на самого себя и поможет сделать шаг по пути к верной самооценке и самоулучшению, то издание ее уже можно будет почесть принесшим ожидавшуюся от него пользу.

В заключение необходимо напомнить читателю, что автор книги жил и писал почти сто лет тому назад; потому, отдавая дань справедливости философской и нравственной части его сочинения, следует заметить, что приводимые им собственно исторические и другие факты во многих случаях уже не могут иметь прежнего значения. Естественные науки, на которые автор часто ссылается, ушли далеко вперед; в наше время не существует также ни инквизиции, ни многих других злоупотреблений, и, наконец, немало взглядов на общественные отношения, считавшиеся в то время правильными, ныне изменились вполне, как, например, вопрос о значении женщины в обществе. Тем не менее благоразумный читатель поймет, что всякий автор бывает сыном своего века и может рассуждать только на основании фактов, существовавших в его время, что, однако, не мешает его взглядам и выводам оставаться верными и достойными внимания. Издатель не считал себя вправе делать в сочинении какие-либо выпуски, кроме самых незначительных, относившихся до вопросов, потерявших уже решительно всякое значение, но, во всяком случае, читая книгу, легко отделить в ней устарелое и ошибочное от истинного и хорошего, а этого последнего заключается в ней, по мнению издателя, слишком достаточно для того, чтобы возбудить и заинтересовать внимание читателей.

Предисловие. Мудрец — глупец. Новое мировоззрение. Ошибки о отчёт о жизни

В двадцать лет я считал себя мудрецом, в тридцать стал подозревать, что я не более как глупец. Правила мои были шатки, суждения лишены выдержки, страсти противоречили одна другой.

Я много видел, много читал и успел испытать в жизни почти столько же радостей, сколько и горя. Судьбу и людей обвинял я безразлично. Они действительно были виноваты во многом, но не до такой степени, как это мне воображалось.

В один счастливый день я внезапно сделал сам себе смелый вопрос: не имели ли люди столько же причин жаловаться на меня, сколько я на них? Взглянув беспристрастно на свою жизнь, я, как мне показалось, ясно увидел, что большая часть тех событий, которые я называл несчастьями, были вызваны ошибками с моей же стороны, что я был одурачен моими собственными юношескими увлечениями и что будь во мне поменьше самолюбия и глупости и, наоборот, поболее умеренности и такта, я, наверно, избежал бы многих неприятных положений, о которых одно воспоминание до сих пор обдает меня холодом.

Это сделанное мной самому себе тягостное, но вместе утешительное признание повело за собой другие. Мне захотелось узнать, на чем были основаны мои собственные убеждения и мои знания. Я постарался дать себе отчет в моих взглядах и был поражен их непоследовательною слабостью в самых важных вопросах. Я увидел ясно, что умозаключения мои диктовались гораздо более рутиной и случаем, чем рассудком, что остроумие и чужой пример соблазняли меня гораздо более, чем строгие выводы собственного ума, и что, нахватав бездну ни на что ненужных сведений, я упустил из виду самые необходимые. Сделавшись скромнее, я стал искать себе руководителя среди лучших писателей. Мне хотелось заимствовать и выработать себе взгляды равно чуждые как суеверия, так и нечестья, с помощью которых мой ум мог бы привести в полную гармонию мои стремления. Но попытка моя оказалась тщетной: один автор оказывался ханжей, другой атеистом, один поверхностным, другой неясным.

Большинство разрабатывало только отдельные вопросы, и самые лучшие не были чужды наших общих национальных недостатков: преклонялись перед властью, поощряли рабство или, что еще хуже, обнаруживали отсутствие опытности, честности и великодушия.

Недовольный ими, я стал думать о занимавших меня вопросах сам и, припомнив все, что знал, выработал свою систему мировоззрения. Влияние, оказанное этой системой на мое собственное счастье, всего громче убеждает меня в ее истине.

Установив таким образом порядок в своих мыслях, я получил возможность привести в большую гармонию мои чувства, внести более последовательности в мои действия и достичь лучшего успеха в предприятиях. Прежде я вечно волновался — теперь стал спокоен; прежнее ко всему отвращение сменилось во мне чувством довольства. Я сознал, что могу жить с удовольствием в обществе и нимало не тяготиться одиночеством. Если я не мог по-прежнему уважать людей, то научился по крайней мере им прощать, поняв, что и самому мне нередко приходилось нуждаться в снисходительности с их стороны.

Всякое расширение знаний вселяет непременно в каждого же- лание быть более полезным, и вот почему я подумал, что откровенное изложение моих прошлых ошибок может предостеречь от них других людей. Я решил изложить их не как откровение истины, а просто как ряд обыкновенных предположений. Потому приглашаю каждого читателя отнюдь не доверяться им безусловно, но, напротив, подвергнуть их зрелому обсуждению. Предупреждаю, что есть немало людей, считающих себя очень умными, в чьих глазах я не более как экзальтированная голова, зараженная непомерным самолюбием. И, может быть, я именно для того, чтобы скрыть это самолюбие, издаю мою книгу не как самостоятельное хорошее сочинение, но как ряд комментариев и дополнений к сочинению такого рода, которое еще пока никем не написано. Всякий человек обязан дать обществу отчет в своей деятельности и стремиться к тому, чтобы жизнь его не прошла без честного следа.

Стремясь к этой цели, я гораздо менее заботился о славе, чем о простом желании принести пользу. Во мне не было ни малейшей претензии сказать что-либо новое на поприще, где подвизались великие писатели всех веков. К счастью, для человечества принципы, о которых я говорю, также стары, как оно само, и потому современным авторам остается здесь не столько делать новые открытия, сколько выбирать, компилировать и применять к обстоятельствам давно ужо известное. Людям вообще следовало бы более заботиться об усовершенствовании существующего, чем стремиться к созданию чего-либо нового. Я хотел под обложкою возможно небольшой книги, соединить как можно большее количество истин, относящихся равно как к частной, так и к публичной жизни, но при этом я постоянно стремился избежать сухости и темноты. Цель моя была составить краткий трактат о том, как следует думать, и при этом придать всему сочинению тот характер единства и гармонии, который так трудно достигается при обработке содержания, заимствованного из сочинений крайне разнообразных и к тому же часто проводящих совершенно противоположные взгляды. Я хотел говорить тем посредствующим тоном, который, сближая совершенно противоположные мнения, успевает часто их между собой примирить и подвести под одну общую систему.

План мой слишком обширен, предметы обсуждения слишком разнообразны, границы же, в которых я могу действовать, слишком узки, а потому я не могу претендовать на вполне совершенное выполнение своей задачи. Трудно помирить существенность с предрассудком, нравственность с требованиями политики, силу со слабостью, истинное с сомнительным и в то же время говорить обо всем этом точно, внушительно и приятно. Я, конечно, часто грешил против этой программы в подробностях, но, сравнивая мой труд с попытками в этом роде моих предшественников, мне кажется, я был счастливее их в общем. Впрочем, кто мне укажет автора, который не ценил бы своего труда выше его достоинства? Хотя мне очень бы хотелось услышать суждение о моей книге только от тех лиц, которые прочли ее с начала до конца, но я понимаю, что это значило бы требовать слишком многого.

Говоря о человеке вообще, я, конечно, мог говорить только о слишком уже известных предметах, страстях, причинах и следствиях; но неужели художник должен отказаться рисовать фигуры только потому, что его картины, точно так же, как и картины его собратьев по ремеслу, будут непременно состоять из глаз, ртов, ног и рук? Я пишу так, как многие рисуют, то есть потому, что чувствую в этом потребность, а отнюдь не по профессии (Авторское призвание принадлежит к числу самых неприятных. Жизнь большинства писателей, даже самых гениальных, представляет обыкновенно картину политических преследований, которым они подвергались, литературных распрей и материальных нужд.), и при этом, говоря искренно, придаю сам своему труду так же мало значения, как, без сомнения, немного уделит ему внимания и публика. Я привык встречать ее порицания с таким же равнодушием, с каким она их высказывает. Я долго изучал эту публику и не раз задавал себе вопрос: много ли в среде ее лиц, чья похвала могла бы доставить мне истинное удовольствие? Ответ на этот вопрос изумил меня самого! Говорить ли?.. Оказалось, что я не знаю ни одного человека, которому мне хотелось бы понравиться безусловно. Есть даже много таких людей, чья похвала была бы для меня равносильна самому унизительному порицанию, потому что, похвалив меня, они этим доказали бы, что мои нравственные принципы похожи на их собственные.

Это недоверие к суждению других не уничтожило, впрочем, во мне того уважения, которое всякий разумный человек должен иметь к своим собственным мнениям. Если меня обвинят, что я написал дурную книгу, я соглашусь с этим без большого горя, утешаясь мыслью, что потерять время на подобный труд отнюдь не хуже, чем истратить его на обыкновенные удовольствия. Глупость за глупость — и притом одна стоит другой. Если я лелеял химеру, то доставленное мне ею удовольствие было действительностью. Забава, доставленная себе без малейшего вмешательства чужого каприза, во всяком случае, приятна. Затея моя мне нравилась, меня забавляла, и часто утренний труд помогал мне весело скоротать вечер, хотя я охотно сознаюсь, что результат моего труда вышел гораздо ниже моих ожиданий. Сказать по правде, я ждал создать что- нибудь большее и даже чувствовал, что на это способен, но для достижения подобной цели надо было потратить более трудов и времени, которое мне не хотелось терять, не будучи уверенным в успехе. Что ни говорить, но мое я в качестве светского человека готово всегда подтрунить над моим я в качестве писателя.

Посмеемтесь же, пожалуй, вместе со мной над его претензией поучать род людской, но все-таки простимте ему ради честности его намерений!

Впрочем, каков бы ни был результат моей попытки, я все-таки не согласен сказать, будто цель моя не достигнута вовсе. Я прежде всего хотел оценить мое нравственное существо. Сочинение подобного рода есть, во всяком случае, верное изображение души, степени познаний и умственного развития. Если результат его ограничится даже только тем, что сам я сделаюсь скромнее, то и тут я буду считать себя вознагражденным. Если мне укажут низшее место против того, которое я хотел занять, я удалюсь на это место без малейшего стыда или дурного расположения духа, вернусь опять в толпу, где, будучи низведен на степень простого зрителя, буду без зависти рукоплескать тем, кому удастся пожать ускользнувшие от меня лавры. Лишенный титула великого человека, я без сожаления удовлетворюсь скромным званием хорошего, которое, может быть, гораздо более подходит к моим требованиям, а сверх того, и гораздо спокойнее. Я откажусь от выполнения слишком трудных для меня задач и, убаюканный беспечностью, мирно вкушу покой и объятия золотой посредственности, утешая себя мыслью, что принадлежу к большинству людей.

Я протестую вперед против тиранического приговора толпы, которая хочет непременно выделить из своей среды всякого, кто отдал ей на суд свои мысли, и поставить его особняком в классе людей, от которых многого требуют и, напротив, очень мало им дают. О таких людях обыкновенно составляют на первых порах очень высокое мнение, а затем низводят их на крайне низкую степень. Их слова и поступки постоянно сравнивают с тем, что они пишут, и изумляются, находя нередко, что одно противоположно другому. Я предупреждаю, что принципы, высказанные в моей книге, далеко лучше тех, которые я применял в практической жизни сам. Принципы моего сочинения принадлежат к лучшим, светлейшим образам, когда-либо являвшимся моему воображению, а, сверх того, до многих истин я додумался только тогда, когда уже было слишком поздно их применять к делу.

Хотя философия в широком смысле обнимает всякую деятельность ума, но выводы ее гораздо удобопонятнее, когда их применяют к практическим целям. Я всегда предпочитал реальное умозрительному и заботился гораздо больше о содержании, чем о форме. Манера мышления философов делала в моих глазах знание подозрительным, и я уверен, что выспренные выводы метафизики породили много педантов, много лицемеров и очень мало честных людей.

Образованный читатель поймет с первого взгляда на мою книгу, что я мог бы написать ее гораздо глубже и основательней, но тогда я не был бы так искренен и книга не получила бы большого распространения, а следовательно, не принесла бы такой пользы. Я очень охотно беседую с учеными, но писать для них не люблю. Эти господа и без меня знают все, я же, со своей стороны, посоветовал бы им только более сближать свои теории с практикой. Этому правилу я всеми силами старался следовать сам и им также желаю в том успеха.

Учиться, конечно, должен тот, кто чувствует в этом наиболее потребность. Что до настоящей книги, то, не отрицая пользы учения и в людях зрелого возраста, я должен сказать, что писал ее преимущественно для юношей, только что начинающих жизнь. Пусть будут они предупреждены, что, посвящая себя преследованию великого, истинного и справедливого, они этим приносят себя в жертву общественному благу! Может быть, долгое время придется им страдать и терпеть за то, что их взгляды и чувства будут противоречить взглядам и чувствам толпы. Но да не смутится их сердце! Еще один шаг к самоулучшснию, и они достигнут того мирного и сознательного спокойствия, с которым убежденный человек входит в самого себя и обретает то решительное чувство сознания собственного достоинства, которое удовлетворяет нас даже при отсутствии естественных спутников добродетели: дружбы, доверия и уважения. Они почувствуют в себе довольно силы, чтобы противостоять даже несчастиям и преследованию, и привыкнут видеть руку благой судьбы во всем, что их касается. Они поймут, что принципам жизни нельзя научиться у толпы, что благородство может всегда идти об руку с прямотою и что эта последняя достигает преследуемых ею целей только при помощи смелости, деятельности и настойчивости. Увлечение чужим примером потеряет для них всякую прелесть; они перестанут им удивляться и этим избегнут отвращения как неизбежного последствия подобных учений. Моя цель состоит в том, чтобы заставить их вовремя остановиться на этом скользком пути, где опытность приобретается слишком дорогой ценой и нередко уже тогда, когда пройдет время, чтоб воспользоваться ее указаниями. Мне хочется дать им истинные понятия о добродетели, предостеречь их от увлечения ложными достоинствами и вместе с тем предотвратить опасность, грозящую им от ложных философских умозаключений. Пусть они поймут, что жизнь надо брать такой, какова она есть, а не такой, какой мы желали бы ее сделать. Наконец, я желал бы способствовать образованию их ума и сердца; сделать их счастливыми и полезными!

Таковы нравственные основы, до которых мне искренне хотелось бы дойти еще в моей молодости и которые я непременно постараюсь передать моим собственным детям. Много пришлось мне перенести в жизни вследствие слишком позднего знакомства с этими основами, и от многого дурного избавили они меня, когда я успел до них додуматься. В этом последнем случае успех превзошел мои самые смелые ожидания.

Если высказываемые мною мысли могут показаться иногда резкими, то на это я возражу, что, по моему убеждению, содействовать образованию твердого характера могут только твердо поставленные истины. Обыденные тривиальные правила, достаточные для детского возраста, не произведут никакого впечатления на человека, достигшего зрелых лет. Люди требуют, чтоб даже в умении склоняться перед неизбежной бедой сквозила энергия, способная бороться с бедой низшей степени, презирать опасности и побеждать препятствия. Хоть в книге моей не найдется ни одного факта, не проверенного опытом и не разъясненного в его последствиях, но я, однако, принимаю на себя ответственность только за чистоту моих намерений, а никак не за безусловную непогрешимость моих выводов. Желание быть кратким заставляло меня иногда устранять излишние подробности и вводные пояснения, вследствие чего меня могут справедливо упрекнуть за недостаточность связи в том, что я писал; но я надеюсь, что недостаток этот будет вознагражден точностью и ясностью.

В изложении я старался освободиться от всяких схоластических правил и следовал исключительно порядку, который, как мне казалось, более соответствовал простому здравому умозаключению и естественному вытеканию последствий из их причин. Я взглянул на человека вообще с точки зрения его личного интереса, составляющего, как известно, главнейший стимул всей нашей деятельности.

Отрешившись вначале от всякого религиозного взгляда, я начал с внушения убеждения, что добродетель и честь совершенно одно и то же, и уже потом только подкрепил это убеждение религиозными выводами. Установив идею религии, я доказал существование будущей жизни и Бога, как справедливого судьи и воздавателя за наши грехи и добродетели.

Всего труднее говорить языком, равно понятным для всех состояний. Если полное отрешение от предрассудков очень желательно в образованных высших классах, то чуть ли не полезнее желать, чтоб предрассудки эти до некоторой степени сохранились в классах низших. Отнимать у несчастных их воображаемые утешения было бы так же жестоко, как умышленно воспитывать в сердцах рабов героические чувства.

Различные нации с трудом поймут истину, если она будет излагаться им в одной и той же форме. Будучи неизменна в основе, истина может являться в подробностях под очень разнообразными видами, смотря по времени и месту своего применения к делу. В обществе мало образованном, где ум еще робок, а философия не вышла из колыбели, посредственные сочинения будут непременно иметь более успеха, чем хорошие, в силу того простого обстоятельства, что они менее разногласят с принятыми идеями и порядком. Триста лет назад сочинения, признаваемые ныне образцовыми, были бы непременно отнесены в разряд никуда негодных. Их бы сожгли рукою палача или, по меньшей мере, не стали бы читать, и это в силу той же причины, по которой невежда, зевающий над сочинениями Локка и Монтескье, читает с восторгом какую-нибудь глупейшую сказку о похождениях Фортуната или прекрасной Магелоны, или по тому же самому, почему мысли, свободно высказываемые в Лондоне, Петербурге, Берлине, а с недавнего времени даже в Вене, подлежали бы запрещению в Париже, были бы сочтены опасными в Венеции, безбожными в Риме, проклятыми в Мадриде и достойными костра в Лиссабоне. Одна и та же книга не может удовлетворить своим содержанием всех людей точно так же, как нельзя применять к различным народам один и тот же кодекс законов. Климат, государственное устройство, степень просвеще- ния общества и его терпимости — все должно иметь влияние на манеру изложения автора. Я полагаю, что отдаю должную дань справедливости моей родине, выразив надежду, что не перешел по отношению к ней границ этих последних условий.

Если бы моя главная цель была поправиться, то мне ничего не стоило бы достичь этого, смягчив несколько мой тон и польстив чужому самолюбию, обеспечив таким образом триумф моего собственного. Несколько лишних дней труда были бы достаточны для того, чтоб сгладить те слишком резкие истины, которые не могут понравиться ни серьезным, ни беззаботным людям. Я спрашивал многих благоразумных людей, какой, по их мнению, книга моя произведет эффект. По их словам, я приобрету несколько посредственных друзей и много заклятых врагов.

Меня, впрочем, более интересовал ответ на другой вопрос, а именно: будет ли моя книга полезна? Будет, отвечали мне. А если так, то пускай же ее напечатают. Если очень развитые люди найдут, что я был слишком сдержан и не договорил многих мыслей более глубоких и серьезных, то таких людей я прошу вспомнить, что слишком большой свет для иных может показаться чересчур ослепительным. Если меня упрекнут в слишком легком отношении к иным вполне серьезным вопросам и, напротив, в излишней строгости к вопросам и обязанностям второстепенным и если, наконец, найдут, что я порой употреблял слишком блестящие слова и метафоры в ущерб простоте, то на это я отвечу, что для того, чтобы научить, надо сначала понравиться, что для проведения мыслей надо добиться, чтоб их прочитали, и что снисходительность к мелочам побуждает серьезнее отнестись к важным предметам.

Вообще же всем строгим критикам ответ мой будет один: напишите лучше! И тогда я первый прочту вас с удовольствием и благодарностью.

Том I. Введение. Польза философии. Оценка добром. Поразительное разнообразие

Желать и бояться — вот два главных стимула человеческой деятельности. Всякий страх непременно предполагает что-либо дурное, всякое желание, наоборот, имеет в виду добро. Но в чем же состоят наши истинные несчастья и наши настоящие радости? Какими средствами можем мы избежать первых и достичь вторых? Разрешение этих вопросов составляет главную цель философии, которая хотя и не отказывается от преследования всякой истины, но все-таки ставит человека главным предметом своих исследований, мудрость своею главной целью, а нравственность лучшим средством для ее достижения. Поэтому философию следует преимущественно назвать школой счастья или наукою жизни.

Польза, приносимая прочими науками, преходяща, польза философии — постоянна.

Она составляет достояние всех стран, всех веков и всех классов общества. Нет такого момента нашей жизни, в который бы не оказалась она для нас важным руководителем, указывающим нам наши обязанности, наши наслаждения и предостерегающим от грозящих нам бед. Она облагораживает наше существование, возвышает душу, заставляя ее думать о своем происхождении и отрешая от той тины обыденных мелочей, среди которых живет и мучается толпа. Ее взгляды и выводы доставляют нашему уму ту настоящую пищу, которая его укрепляет, интересует и живит. Ее независимость от предвзятых мнений освобождает наш дух от рабства и предрассудков и воображаемых потребностей. Она учит нас пользоваться дозволенными наслаждениями, не делаясь их рабами, и предотвращать благоразумием неизбежное в противном случае раскаяние.

При ее посредстве намерения наши получают более уверенности, довольство становится приятнее, беда и горе более сносными. При сближении с другими людьми она дает нам возможность сильнее чувствовать наши радости, а в несчастьях учит утешаться верой в лучшее будущее. Она одна дает нам силы беспрекословно подчиняться судьбе, умерять наши требования и поступки согласно положению, в которое мы поставлены; жить в добром мире как с самим собой, так и с другими, быть снисходительными к недостаткам, добродушно прощать людям их несправедливости, любить своих ближних, жалеть их и стараться оказывать им услуги.

Время изменяет все — так и слово философия, то есть любовь к мудрости, нынче почти потеряло это значение. В наше время на троне ее самозванно царят физики и математики, подобно тому, как в средние века значение философии было поколеблено бессмысленной схоластикой. Если бы могли воскреснуть Сократ, Эпикур и Зенон, то как бы они удивились, увидя, что любой математик или химик имеет более права на имя философа, чем они!

Древние не знали ни силы притяжения, ни преломления света, ни электричества, а более занимались определением сути вещей, значением понятия добра и зла, лжи и истины, счастья частного и общественного. Но в чем они безусловно превосходили нас, так это в их поистине великих усилиях подкреплять провозглашаемое ими учение собственными примерами. Замечательно, что величайший законодатель Ликург, величайший поэт Гомер, один из первых моралистов — Конфуций и, наконец, наиболее разработанная и основанная на самых абстрактных метафизических теориях естественная религия — религия персов и халдейцев — все принадлежат к самым древнейшим временам, о которых только дошли до нас исторические сведения. Сопоставляя заблуждения самых древнейших философов с общим ходом развития человеческого ума, мы увидим, что ошибки эти следует приписать более недостатку опытных фактов, чем детскому состоянию самого ума. Рассуждая так, можно допустить в неведомой древности существование народов, гораздо более просвещенных, чем мы.

Наши современные открытия интересны, но справедливость их доказана далеко не так точно, как обыкновенно думают. Ньютон был, бесспорно, первым из математиков, Бергаве превосходным химиком, Монгольфиер счастливым изобретателем; но сколько бы ни называли меня профаном, я все-таки откажу им в звании философов. Ньютон также слаб в своих умозаключениях, как силен в вычислениях. Он не осмелился сказать ничего о сущности провозглашенного им закона всемирного тяготения. Исходной точкой его выводов был незначительный факт, объяснявший очень немного, и этим он возвратил главный вопрос о сущности дела в область перипатетизма, откуда с таким трудом старались освободить его предшествовавшие мыслители. Темнота предмета, национальное самолюбие англичан и преувеличенные похвалы Вольтера, любившего хвалить только взгляды противоположные его собственным, способствовали славе Ньютона более, чем значение его открытия (Не надо забывать, что здесь автор говорит о Ньютоне как о философе, но отнюдь не как о естествоиспытателе. В то время, предшествовавшее Канту, Фихте и Гегелю, придавали более значения метафизике, чем опытной философии).

Истинная оценка философского сочинения должна стоять в зависимости не от новости идей, но от той степени добра, какую сочинение это может принести роду людскому и содействовать его усовершенствованию. Конечно, следует признать огромным шагом вперед, если наука достигла возможности взвесить воздух, разложить вещество на составные части, узнать, из чего состоит луч света, или убедиться, что притяжение обратно пропорционально квадратам расстояний. Все эти великие открытия могут, бесспорно, заинтересовать небольшое число глубоких мыслителей, но до сих пор ни одно из них не сделало людей лучшими или более счастливыми. Мало того: если мы допустим весьма вероятное предположение, что подобного рода открытия будут идти все дальше и дальше и станут совершенствоваться с каждым годом, то этим уменьшится истинное достоинство их самих. Ньютон окажется не более как мелким кропотуном, успевшим измерить ничтожную частицу неизмеримого пространства и угадать причину движения нескольких атомов, его наполняющих. Величайший из физиков сделается в наших глазах мелочным наблюдателем, открывшим некоторые из свойств вещества, видоизменения которого, обусловленные действием тепла и холода, зависят от большего или меньшего удаления от центрального источника жара и потому, в случае перемещения солнца в другое место, могут со временем обнаружиться совершенно иным, неведомым ныне образом. Точно так же могут видоизмениться и прочие наши знания переходных явлений, так как все они не идут далее изучения побочных обстоятельств, сопровождающих истину, и никогда не достигнут до уразумения ее сути. А между тем какой-нибудь Сократ или Марк Аврелий будут вечно блестеть лучезарными светилами, потому что наука познания справедливости и неправды вообще обнимает собой всю Вселенную и связывает нас непосредственно с Божеством. Мы сближаемся с ним только с ее помощью, и одни добытые через посредство ее познания не изменятся даже в том случае, если мы перейдем на другую, более высшую ступень существования.

Математика, физика и вся прочая следующая за ними вереница наук вводят нас лишь в преддверие храма мудрости, которого святую святых составляет Этика. Неправильность взглядов на ту простую истину унаследована еще от варварских времен. Когда суеверие заключило союз с деспотизмом для того, чтоб оковать разум, — думать стало преступлением. Людям было запрещено рассуждать о священных естественных правах. Благочестивые души не смели искать своего Бога для того, чтобы достигнуть спасения. Самые лучшие, самые чистые теории счастья настоящего и будущего попали в оковы честолюбия, эгоизма и невежества. Немудрено, что на философию возникло гонение, которое, не будучи в состоянии унизить ее окончательно, успело, однако, изменить ее до неузнаваемости. Самые простые понятия были искажены, лицемерие заменило правду, фразы — горячую речь, обряды — обязанности, почести — истинные достоинства; тюрьма стала средством убеждения, а костер последним аргументом. Против таких факторов открыто бороться может только фанатизм, но мудрость уступает им со вздохом.

Современные противники философии, правда, отказались от подобных варварских средств борьбы, но они, тем не менее, все-таки опасны. Невежды, глупцы, завистники, поверхностные болтуны и вообще все, заинтересованные в том, чтобы люди поменьше думали, вооружились против философии орудием насмешек. Но насмешка хотя и может иногда сразить того или другого последователя философии, тем не менее остается бессильной против самой науки. Ее принципы могут показаться слабыми по неспособности того, кто их защищает, но сами они все-таки остаются верными. Окончательная ее цель может не быть достигнута неумелыми руками, но цель эта все-таки существует и будет существовать, пока будет признаваемо существование великих истин. Следствия всегда имеют причины и наоборот. Существующее должно непременно быть чем-нибудь, а между различными средствами достигнуть цели существуют худшие и лучшие; усилие открыть эти последние похвально даже в том случае, если оно не увенчалось успехом.

Истину нельзя постичь вполне, но можно приблизиться к ней более или менее, точно так же, как при невозможности сделаться совершенными, мы в состоянии себя улучшить. Нет мудреца, который не сказал бы или не сделал какой-нибудь глупости, но между умными и глупыми поступками существует множество степеней. Всякий согласится, что приятнее вращаться в среде более близкой к первым, чем к последним. Лучше ошибиться несколько раз, чем ошибаться постоянно.

Тот, кто насмехается над наукой мудрости, упускает из виду, что этим он философствует сам и признает против воли истину, что обо всем могут существовать мнения за и против. Не будь этого, не из-за чего было бы и спорить.