Ричард II (Шекспир; Соколовский) — ДО

Front matter

СОЧИНЕНІЯ

ВИЛЬЯМА ШЕКСПИРА

ВЪ ПЕРЕВОДѢ И ОБЪЯСНЕНІИ

КОРОЛЬ РИЧАРДЪ II.

Хроника «Король Ричардъ II» была нѣсколько разъ издана при жизни Шекспира. Первое изданіе появилось въ 1597 году безъ имени автора, второе (съ именемъ Шекспира) — въ 1598 году, третье же и четвертое — въ 1608 и 1615 годахъ, при чемъ оба послѣднія дополнены великолѣпной сценой низложенія Ричарда въ парламентѣ, — сценой, пропущенной въ двухъ первыхъ изданіяхъ. Причину такого пропуска въ первыхъ изданіяхъ, вышедшихъ въ послѣдніе годы царствованія Елисаветы, объясняютъ боязнью издателей навлечь неудовольствіе королевы въ случаѣ, еслибъ на сценѣ было представлено сверженіе законнаго короля. Вѣроятность такого объясненія подтверждается однимъ фактомъ, извлеченнымъ изъ дѣла о заговорѣ графа Эссекса. Въ дѣлѣ этомъ сообщается, между прочимъ, что зачинщики заговора (бывшаго въ 1601 году), желая разжечь общее неудовольствіе противъ деспотизма королевы, потребовали отъ актера Фельпса, чтобъ онъ поставилъ на своемъ театрѣ пьесу, въ которой было бъ представлено низложеніе Ричарда II. Хотя по нѣкоторымъ даннымъ, извлеченнымъ изъ дневника доктора Фёрмена, можно съ вѣроятностью предположить, что эта пьеса была не Шекспирова и отличалась отъ нея гораздо болѣе революціоннымъ направленіемъ, но фактъ, что представленіе на сценѣ несчастной судьбы Ричарда не могло понравиться Елисаветѣ, подтверждается этимъ свѣдѣніемъ вполнѣ. Если однако мы но находимъ сцены низложенія въ первыхъ изданіяхъ, то изъ этого нельзя еще заключать, что она была написана Шекспиромъ позднѣе. Напротивъ, составляя главный центръ всей пьесы, она, вѣроятно, была сочинена одновременно съ самой пьесой, и, если не исполнялась на сценѣ и не вошла въ первыя изданія, то это только и можно объяснить вышеупомянутыми цензурными затрудненіями.

Время, когда «Ричарда II» былъ написанъ, опредѣляется довольно точно. Первое изданіе, вышедшее въ 1597 г., доказываетъ, что пьеса не могла быть сочинена позднѣе этого времени; сверхъ того, мы знаемъ, что «Ричардъ II» написанъ Шекспиромъ послѣ «Генриха VI» и «Ричарда III»; но такъ какъ эти пьесы сочинены между 1591 и 1596 годами, то, значитъ, "Ричарда II слѣдуетъ отнести къ 1596 или 1597 годамъ.

«Ричардомъ II» начинается циклъ Шекспировыхъ хроникъ, въ которомъ историческій ходъ событій изложенъ въ томъ самомъ хронологическомъ порядкѣ, въ какомъ событія эти происходили въ исторіи. Каждая новая пьеса является продолженіемъ предыдущей, и всѣ онѣ (числомъ восемь) представляютъ поэтическое изображеніе цѣлаго періода исторіи Англіи. Дѣйствіе «Ричарда II» начинается въ послѣдніе годы царствованія этого короля (въ 1398 году) и кончается его смертью (въ 1400 году); общій же, изображенный во всѣхъ помянутыхъ восьми пьесахъ, историческій періодъ заключается 1485 годомъ, когда произошла битва при Босвортѣ, послѣ чего англійскій престолъ, за смертью послѣдняго короля изъ дома Іорковъ, Ричарда III, перешелъ въ домъ Тюдоровъ въ лицѣ Генриха VII. Весь этотъ періодъ представляетъ борьбу потомковъ короля Эдуарда III за корону Англіи, — борьбу, выразившуюся главнѣйше въ извѣстной войнѣ, получившей названіе войны Алой и Бѣлой Розы. Историческіе факты этой борьбы, насколько они изображены въ каждой изъ упомянутыхъ пьесъ, будутъ изложены въ слѣдующихъ критическихъ этюдахъ, въ настоящемъ же этюдѣ приводятся краткія свѣдѣнія собственно о царствованіи Ричарда II.

Ричардъ былъ внукомъ короля Эдуарда III. Отецъ его, Эдуардъ, по прозванію Черный Принцъ, умеръ раньше своего отца, вслѣдствіе чего малолѣтній Ричардъ сталъ законнымъ наслѣдникомъ англійскаго престола, какъ прямой потомокъ короля Эдуарда III. Воцареніе его произошло* въ очень неспокойное и смутное время. Эдуардъ III въ послѣдніе годы своей жизни превратился почти въ идіота; сынъ же его и наслѣдникъ, Черный Принцъ, былъ до самой своей смерти постоянно занятъ войнами внѣ предѣловъ Англіи, вслѣдствіе чего фактическимъ правителемъ королевства въ послѣдніе годы жизни Эдуарда сдѣлался его четвертый сынъ и дядя малолѣтняго Ричарда — герцогъ Ланкастерскій, Джонъ Гонтъ, человѣкъ надменный и хитрый, мечтавшій о коронѣ для себя. Кромѣ Гонта, Ричардъ И имѣлъ еще двухъ дядей, также сыновей Эдуарда III: Эдмунда Ланглея, герцога Іоркскаго и Томаса Вудстока, герцога Глостера, надѣлавшихъ своими происками также не мало зла въ то особенно смутное время, какое пришлось пережить Англіи на рубежѣ царствованій Эдуарда III и Ричарда. Важнѣйшимъ изъ этихъ смутныхъ событій было страшное крестьянское возстаніе, вызванное невыносимымъ гнетомъ, который народъ терпѣлъ отъ землевладѣльцевъ и лордовъ. Возстаніе это осложнилось еще религіознымъ, реформаціоннымъ движеніемъ противъ римскаго духовенства, власть котораго въ тѣ времена тяжело отзывалась не только на простомъ народѣ, но и на высшемъ сословіи. Реформаціонное движеніе въ Англіи было замѣчательно тѣмъ, что оно стояло, особенно въ первое время, болѣе на экономической почвѣ, чѣмъ на религіозной. Римское духовенство владѣло почти такимъ же громаднымъ поземельнымъ имуществомъ, какъ и дворяне, и тѣснило простой народъ различными поборами не меньше ихъ. Такимъ образомъ оба эти движенія, какъ крестьянское, такъ и религіозное, естественно должны были подать другъ другу руки. Проповѣдники, какъ Джонъ Болль и знаменитый Виклефъ, умѣло вели дѣла и прекрасно пользовались такимъ настроеніемъ, чтобы проводить свои идеи. Сложившаяся въ то время поговорка: «гдѣ былъ дворянинъ, когда Адамъ пахалъ, а Ева пряла?» — сдѣлалась лозунгомъ возставшихъ и обошла всю Англію. Королевская власть и высшее сословіе дворянъ, стоя предъ такимъ положеніемъ дѣлъ, не знали, какъ себя вести и съ кѣмъ искать союза. Духовенство, желавшее порабощенія народа подъ свою власть, точно также, какъ и дворяне, естественно желало союза съ ними, но дворяне боялись, что церковь, одержавъ надъ народомъ верхъ, распространитъ свою власть и на нихъ. Отсюда проистекало ихъ недовѣріе къ духовенству. Короли, постоянно нуждавшіеся въ деньгахъ для потребностей государственныхъ, а еще чаще — для своихъ личныхъ прихотей, точно также должны были искать расположенія то дворянства, то церкви, то парламента, то народа, смотря по тому, что сулило въ данную минуту болѣе выгодъ. Полная неустановленность отношеній между всѣми сословіями государства высказывалась такимъ образомъ во всемъ, и потому понятно, какимъ умѣньемъ владѣть собой, какой изворотливостью въ выборѣ средствъ для достиженія цѣли и какой желѣзной волей долженъ былъ обладать государь, въ чьи руки попала въ такое время власть. А между тѣмъ власть попала въ рука ребенка (Ричардъ при воцареніи имѣлъ 11 лѣтъ), да еще вдобавокъ окруженнаго самыми беззастѣнчивыми интриганами. На горе этому ребенку, онъ, и выросши, не оказалъ способностей, какія нужны были правителю. Вмѣсто желѣзной воли у него былъ нерѣшительный характеръ; что же касается до необходимаго всякому государю самообладанія, то онъ, напротивъ, не умѣлъ себя сдерживать не только при рѣшеніи важныхъ вопросовъ, но даже въ личныхъ прихотяхъ. Нельзя, впрочемъ, сказать, чтобъ Ричардъ былъ дуренъ безусловно. Напротивъ, рядомъ съ недостатками въ немъ было не мало хорошихъ качествъ, но, къ сожалѣнію, качества эти были не тѣ, какія долженъ былъ имѣть государь, царствовавшій въ подобное время. Обладая мягкимъ характеромъ, Ричардъ имѣлъ добрую душу. Онъ нѣжно любилъ свою жену и былъ привязанъ къ своимъ друзьямъ. Онъ былъ достаточно образованъ для своего времени и первый изъ англійскихъ государей умѣлъ читать и писать. Онъ покровительствовалъ наукамъ и искусствамъ (въ его время жилъ и писалъ Чоусеръ). Въ религіозныхъ вопросахъ онъ выказывалъ благородную терпимость и, не мирволя католическому духовенству, въ то же время не преслѣдовалъ Виклефа. Въ самые первые годы своего царствованія онъ, будучи еще ребенкомъ, обнаружилъ даже черты характера, которыя могли подать надежду скорѣй на хорошее будущее, чѣмъ на дурное. Во время крестьянскаго возстанія мальчикъ Ричардъ безстрашно вышелъ къ бунтовщикамъ, несмотря на то, что толпа возставшихъ была особенно озлоблена убійствомъ ихъ предводителя, извѣстнаго Уатъ-Тейлора. Смѣлая рѣчь молодого короля, въ которой онъ убѣждалъ возставшихъ смириться и повѣрить его королевскимъ обѣщаніямъ, произвела самое хорошее дѣйствіе. Но недовольство массъ было въ то время такъ распространено во всей Англіи и было такъ велико, что его нельзя было потушить вдругъ. Успокоенные въ одномъ мѣстѣ, бунтовщики продолжали неистовствовать въ другомъ, что вызвало кровавыя репрессаліи со стороны власти, которая въ концѣ концовъ осталась побѣдительницей. Народныя толпы были принуждены смириться, но сохранили въ сердцѣ зерно неудовольствія противъ короля, не исполнившаго будто бы своихъ обѣщаній, и это недовольство многимъ способствовало позднѣйшей гибели Ричарда. Если бъ онъ былъ во время крестьянскаго возстанія уже взрослымъ, то, можетъ-быть, ему удалось бы сохранить обаяніе надъ толпой и взять власть крѣпко въ свои руки; но что же могъ сдѣлать двѣнадцатилѣтній мальчикъ тамъ, гдѣ не столько были нужны твердость и воля, сколько опытность и дипломатическая хитрость? Понятно, что власть и послѣ смѣлаго поступка Ричарда осталась фактически въ рукахъ прежнихъ окружавшихъ его лицъ и особенно въ рукахъ его недостойныхъ дядей, думавшихъ только о себѣ. Смуты, интриги и обострившаяся борьба партій возстали съ большей силой, чѣмъ прежде, и это продолжалось въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, пока Ричардъ не достигъ совершеннолѣтія. Но тутъ онъ сдѣлалъ новый смѣлый шагъ, который, имѣй Ричардъ больше характера и опытности, могъ бы дѣйствительно утвердить его на престолѣ. Раздраженный постоянными кознями и оппозиціей лордовъ, въ числѣ которыхъ особенной строптивостью и дерзостью отличался дядя короля, герцогъ Глостеръ, Ричардъ вошелъ однажды въ совѣтъ лордовъ и надменно спросилъ своего дядю, знаетъ ли онъ, сколько королю лѣтъ. «Вашему величеству, — отвѣтилъ Глостеръ: — двадцать второй годъ». — «А если такъ, — возразилъ Ричардъ: — то я достаточно выросъ, чтобъ не быть болѣе подъ вашей опекой». — Рѣшеніе это было очень благосклонно принято всей страной. Ричардъ сталъ королемъ не по одному имени и въ первое время велъ себя дѣйствительно умѣренно и благоразумно. Было проведено много благодѣтельныхъ законовъ; страна отдохнула отъ вѣчныхъ волненій и смутъ. Къ сожалѣнію, это длилось недолго. Скоро рядомъ съ хорошими сторонами характера молодого короля обнаружились и много дурныхъ, парализовавшихъ хорошее впечатлѣніе первыхъ. Почувствовавъ себя неограниченнымъ властелиномъ, Ричардъ далъ полную волю своимъ дурнымъ наклонностямъ, изъ которыхъ главнѣйшей была его непомѣрная страсть къ роскоши. Содержаніе королевскаго двора стоило огромныхъ суммъ. Дававшіеся Ричардомъ турниры и праздники, въ которыхъ онъ старался превзойти великолѣпіемъ французскій дворъ, разорили страну чрезмѣрными налогами и привели уже не къ частному, какъ прежде, недовольству королемъ со стороны отдѣльныхъ партій или сословій, но къ общему недовольству, противъ котораго невозможно было бороться. Страна чувствовала, что надъ ней нѣтъ властелина, который умѣлъ бы искусной рукой направлять дѣла. Все казалось расшатаннымъ и брошеннымъ на произволъ судьбы. Нѣкоторые историки, какъ, напримѣръ, Гринъ, объясняютъ такой образъ дѣйствія Ричарда даже умственнымъ разстройствомъ, которое будто бы начало въ немъ обнаруживаться. Но это предположеніе не подтверждается ничѣмъ. Ричардъ былъ просто безхарактерный человѣкъ, не умѣвшій управлять собой и сдерживать себя, а потому, поставленный судьбой на мѣсто, гдѣ не было никакихъ границъ его прихотямъ, онъ естественно и самъ пересталъ ихъ сдерживать. Такъ или иначе, но дѣло стало такъ, что страна явно тяготилась королемъ и жаждала перемѣны хода дѣлъ во что бы то ни стало. Недовольство было такъ сильно, что недоставало только лица, подъ чьимъ знаменемъ могъ бы вспыхнуть открытый мятежъ. Лицо это скоро отыскалось. Въ числѣ близкихъ къ Ричарду лицъ сталъ около этого времени замѣтно возвышаться въ общемъ мнѣніи его двоюродный братъ — Генрихъ Герфордъ Ланкастерскій, прозванный Болинброкомъ, сынъ того самаго дяди короля, Джона Гонта Ланкастерскаго, чьи интриги такъ много поддерживали смуты во время Ричардова малолѣтства. Болинброкъ обладалъ именно тѣми качествами, какихъ недоставало Ричарду. Ричардъ былъ гордъ и надмененъ въ обращеніи съ окружающими, Болинброкъ — льстивъ и вкрадчивъ. Ричардъ не умѣлъ хитрить и интриговать, Болинброкъ въ этой сферѣ чувствовалъ себя, какъ дома. Ричардъ не понималъ смысла совершавшихся вокругъ него событій и не умѣлъ ими пользоваться; соперникъ его, напротивъ, успѣвалъ все обращать въ свою выгоду. И наконецъ онъ обладалъ въ высшей степени твердой волей и умѣньемъ итти къ разъ намѣченной цѣли. Съ замѣчательнымъ тактомъ онъ успѣлъ себя поставить такъ, что, пріобрѣтя любовь и уваженіе народа своимъ льстивымъ съ нимъ обращеніемъ, онъ въ то же время сохранялъ хорошія отношенія и къ Ричарду и даже долгое время считался однимъ изъ самыхъ приверженныхъ къ нему людей. Размолвка между ними, перешедшая въ открытую ссору, послѣдовала по поводу совершенно случайнаго обстоятельства. Въ числѣ смутныхъ событій второй половины царствованія Ричарда особенно рельефно выдѣлились его распря съ парламентомъ, возникшая въ 1397 году вслѣдствіе безумныхъ тратъ короля, а также своеволія его любимцевъ. Главнымъ дѣятелемъ противъ короля былъ при этомъ его дядя, герцогъ Глостеръ. Ричардъ успѣлъ на этотъ разъ одолѣть своихъ враговъ. Главные виновники были арестованы и нѣкоторые казнены. Самъ Глостеръ посаженъ въ тюрьму въ Калэ, гдѣ вскорѣ умеръ, по всему вѣроятію, насильственной смертью, при чемъ общее мнѣніе обвинило въ этомъ убійствѣ Ричарда, хотя, впрочемъ, исторіей это не доказано. Болинброкъ держалъ при этомъ, повидимому, сторону короля, однако подозрительный Ричардъ начиналъ уже бояться его популярности и искалъ случая, какъ отъ него отдѣлаться. Случай скоро представился. Болинброкъ поссорился съ однимъ, тоже очень вліятельнымъ, вельможей, герцогомъ Норфолькомъ, и оба они обвинили другъ друга въ измѣнѣ, а Болинброкъ, сверхъ того, открыто объявилъ, будто Норфолькъ игралъ важную роль въ убійствѣ Глостера. Дѣло было рѣшено предать суду Божію, т.-е. кончить его поединкомъ, оправдавъ побѣдителя. Ричардъ, боявшійся обоихъ противниковъ, какъ слишкомъ опасныхъ свидѣтелей убійства Глостера, и понимая, что побѣдившій еще болѣе увеличитъ этимъ свое значеніе и популярность, рѣшилъ воспользоваться этимъ случаемъ, чтобы избавиться отъ обоихъ. Для этого онъ объявилъ, что не допуститъ поединка между близкими къ нему лицами, и рѣшилъ изгнать изъ Англіи какъ Норфолька, такъ и Болинброка. Болинброкъ удалился во Францію, а Ричардъ съ удаленіемъ непріятныхъ для него людей далъ полную волю своему деспотизму. Желая уничтожить всякую возможность для своихъ дядей и ихъ. дѣтей добиваться короны, онъ, не имѣя дѣтей самъ, объявилъ своимъ наслѣдникомъ малолѣтняго графа Марчскаго, правнука по женской линіи второго сына Эдуарда III, Ліонеля. Хотя мальчикъ этотъ по праву старшинства въ родѣ и могъ дѣйствительно считаться прямымъ наслѣдникомъ престола послѣ бездѣтнаго Ричарда, но онъ, во-первыхъ, происходилъ отъ Эдуарда по женской линіи, а во-вторыхъ, ни отца его ни дѣда не было уже въ это время въ живыхъ, и потому за право его некому было вступиться съ достаточной энергіей. Объявленіе его наслѣдникомъ окончательно обострило отношенія Ричарда къ герцогу Ланкастеру и сыну послѣдняго, изгнанному Болинброку. Но Ричардъ не остановился на этомъ и вскорѣ позволилъ себѣ поступокъ, погубившій его окончательно. Герцогъ Гонтъ Ланкастерскій, отецъ Болинброка, умеръ вскорѣ послѣ изгнанія сына, и потому къ послѣднему должны были перейти по праву наслѣдства огромныя имѣнія покойнаго вмѣстѣ съ титуломъ герцога Ланкастерскаго. Но Ричардъ объявилъ Болинброка лишеннымъ этихъ правъ и конфисковалъ все имущество Ланкастеровъ въ свою пользу. Общій взрывъ негодованія былъ отвѣтомъ на эту возмутительную несправедливость. Между вліятельными вельможами, изъ которыхъ особенно отличались графъ Нортумберландъ и его сынъ, Генрихъ Перси, быстро составился заговоръ въ пользу Болинброка. Между тѣмъ легкомысленный Ричардъ, ничего не подозрѣвая, задумалъ походъ въ Ирландію для усмиренія этой страны и, уѣзжая, оставилъ правителемъ Англіи своего дядю, герцога Іоркскаго. Болинброкъ, узнавъ, что общественное мнѣніе въ Англіи было самымъ выгоднымъ образомъ настроено въ его пользу, вернулся самовольно изъ ссылки, но на первое время велъ себя крайне сдержанно и осторожно, объявивъ, что онъ искалъ только отнятаго у него наслѣдства и ничего не замышлялъ противъ короля. Эта скромность и сдержанность продолжались недолго. Когда Ричардъ, поспѣшившій вернуться, высадился на англійскій берегъ, то увидѣлъ, что почти вся страна съ намѣстникомъ герцогомъ Іоркскимъ во главѣ предалась на сторону его противника. Болинброкъ, отличавшійся во всѣхъ своихъ дѣйствіяхъ хладнокровіемъ и осторожностью, и тутъ не вдругъ открылъ окончательно свою игру. Льстивымъ изъявленіемъ наружной покорности онъ уговорилъ Ричарда сойтись съ нимъ для переговоровъ о спорномъ вопросѣ по наслѣдству, доставшемуся Болинброку отъ отца. Ричардъ неблагоразумно согласился; но когда оба противника сошлись въ назначенномъ мѣстѣ, то уже для всѣхъ стало ясно, что дѣло Ричарда было проиграно окончательно. Войска Генриха окружили Ричарда со всѣхъ сторонъ, и самъ онъ былъ приведенъ къ нему, какъ плѣнникъ. «Я пришелъ, правда, прежде времени, государь, — коварно сказалъ Болинброкъ несчастному государю: — но я объясню вамъ причину моего поступка. Вашъ народъ жалуется, что вы слишкомъ дурно имъ управляете, и я съ Божіей помощью хочу помочь вамъ въ этомъ дѣлѣ». — «Прекрасный братъ, — отвѣчалъ совсѣмъ убитый горемъ Ричардъ: — что угодно вамъ, будетъ угодно и мнѣ». — Затѣмъ онъ былъ увезенъ плѣнникомъ въ Лондонъ, гдѣ, по требованію Болинброка, былъ немедленно созванъ парламентъ, объявившій, что Ричардъ низлагается съ престола. Несчастнаго государя заставили публично изъявить согласіе на это постановленіе, послѣ чего онъ былъ заключенъ въ замокъ Помфретъ, гдѣ вскорѣ умеръ, вѣроятно, насильственной смертью, постигшей его если не по прямому приказанію, то во всякомъ случаѣ съ согласія Болинброка.

Таковы были историческіе факты, послужившіе Шекспиру основаніемъ для его пьесы. Если разсмотрѣть царствованіе Ричарда фактически, то трудно отыскать болѣе благодарный матеріалъ для драматической обработки. Юноша, одаренный многими прекрасными качествами, ставится судьбой во главѣ обширнаго государства, правда, разстроеннаго и требовавшаго большихъ трудовъ для приведенія его въ порядокъ, но это обстоятельство тѣмъ болѣе сулило славу тому, кто сумѣлъ бы побѣдоносно выйти изъ труднаго положенія. Къ сожалѣнію, юноша этотъ именно по своей молодости не былъ въ состояніи взять бразды правленія въ твердыя руки, вслѣдствіе чего фактическая власть осталась въ рукахъ окружавшихъ его недостойныхъ людей, интриговавшихъ противъ него во всѣхъ случаяхъ; ему же достались только внѣшнія почести и беззаботная, роскошная жизнь. Подобное положеніе подѣйствовало бы растлѣвающимъ образомъ даже на болѣе сильную натуру; а Ричардъ былъ слабъ характеромъ и падокъ на соблазнительныя приманки жизни. Роскошь и удовольствія занимали его болѣе, чѣмъ исполненіе своего долга. Когда, достигнувъ совершеннолѣтія, онъ успѣлъ избавиться отъ тяготѣвшаго надъ нимъ вліянія, то оказалось, что характеръ его былъ уже слишкомъ испорченъ, и онъ не имѣлъ довольно силъ, чтобы, круто порвавъ съ прежней, праздной жизнью, твердо взяться за исполненіе высокихъ обязанностей. Паденіе его сдѣлалось роковой необходимостью, которую ничто не могло предотвратить.

Подобная жизнь представляла такъ много интересныхъ, связывавшихся въ стройное цѣлое, событій, что писатель, задавшійся задачей построить на основаніи этихъ событій чей-либо характеръ, могъ широкой рукой черпать матеріалъ изъ того, что давала исторія, не затрудняя себя пріискиваньемъ иныхъ данныхъ. Присматриваясь однако къ пьесѣ Шекспира, мы видимъ, что онъ взглянулъ на предметъ иначе. Факты длиннаго и полнаго драматическихъ событій царствованія Ричарда оставлены Шекспиромъ почти безъ вниманія. Самъ Ричардъ выведенъ лишь въ послѣднемъ періодѣ своей жизни, уже совсѣмъ готовымъ и созрѣвшимъ для погибели. Предъ нами не тотъ хотя и легкомысленный, но все-таки не совсѣмъ дурной отъ природы человѣкъ, какимъ представляетъ Ричарда IIсторія, но необузданный деспотъ, испорченный до костей, для котораго не существуетъ разницы между добромъ и зломъ. Прикрываясь наружнымъ величіемъ и правами высокаго сана, онъ позволяетъ себѣ самые безчестные, дурные поступки, нисколько не сознавая ихъ предосудительности и даже считая себя совершенно правымъ во всемъ. Шекспиръ не только не показалъ намъ, какими психологическими переходами дошелъ Ричардъ до этого состоянія (для чего исторія давала прекрасный матеріалъ), но, какъ будто даже съ намѣреніемъ, обставилъ его такъ, что дурныя его свойства выдѣляются особенно рѣзко. Такъ, изъ исторіи извѣстно, что дяди Ричарда не только не были порядочными людьми, но даже превосходили его дурными качествами и имѣли на молодого короля самое пагубное вліяніе, а между тѣмъ въ драмѣ они выставлены совершенно иначе. Герцогъ Іоркъ представленъ человѣкомъ, правда, безхарактернымъ и слабымъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ честнымъ и прямымъ патріотомъ, хорошо понимавшимъ то зло, какимъ былъ зараженъ Ричардъ. Гонтъ Ланкастерскій, бывшій на дѣлѣ самымъ низкимъ, хитрымъ интриганомъ, выведенъ въ пьесѣ почтеннымъ, благодушнымъ старцемъ, устами котораго говоритъ одна святая истина. Даже дурныя качества главнаго виновника погибели Ричарда, Болинброка, смягчены до того, что дѣйствія его теряютъ въ глазахъ зрителей свой предосудительный характеръ. Такое измѣненіе важныхъ историческихъ фактовъ, конечно, не могло произойти случайно и должно было имѣть какое-нибудь основаніе. Отвѣтъ на это даетъ намъ сама драма, если мы взглянемъ на ея содержаніе и вытекающую изъ него основную идею. Исторія, описывая долгое царствованіе Ричарда, внезапно обрывается на фактѣ его низложенія, глухо добавляя только, что, вѣроятно, онъ погибъ насильственной смертью въ тюрьмѣ. А между тѣмъ въ Шекспировой пьесѣ именно съ минуты паденія Ричарда II начинается главная разработка его характера. Изъ историческихъ событій собственно выведена въ драмѣ только ссора Болинброка съ Норфолькомъ, чѣмъ и начинается пьеса, весь же ея интересъ и весь центръ тяготѣнія сосредоточенъ не столько на Ричардѣ-королѣ, сколько на Ричардѣ несчастномъ плѣнникѣ, выкупающемъ муками, раскаянія свои прежнія ошибки. Ричардъ-король только исходный пунктъ для этой, совершенно самостоятельной и неимѣющей никакого историческаго значенія, картины. Такой постановкой дѣла объясняется вполнѣ, почему Шекспиръ не нашелъ нужнымъ выводить въ драмѣ факты Ричардова царствованія и почему усилилъ изображеніе его личныхъ дурныхъ качествъ. Первое сдѣлалъ онъ потому, что пьеса иначе вышла бы слишкомъ длинной и сложной, перейдя предѣлы, допускаемые въ драматическомъ произведеніи, а второе — потому что Ричардъ-король, нарисованный въ болѣе дурномъ видѣ, чѣмъ онъ былъ въ дѣйствительности, представлялъ прекрасный контрастъ съ изображеніемъ его какъ кающагося, несчастнаго грѣшника. Поступивъ такъ, Шекспиръ придалъ пьесѣ совершенно иное значеніе и иной характеръ сравнительно съ прочими хрониками, гдѣ въ большинствѣ случаевъ стоитъ на первомъ планѣ собственно историческая часть. Строго говоря, считать «Ричарда II» въ числѣ хроникъ можно только потому, что фабула пьесы взята изъ того же историческаго матеріала, который послужилъ основаніемъ для прочихъ хроникъ, вслѣдствіе чего пьеса и вошла какъ бы сама собою въ ихъ циклъ. Но если взглянуть на драму отдѣльно, то ее слѣдуетъ поставить, напротивъ, въ рядъ съ тѣми произведеніями Шекспира, въ которыхъ онъ отрѣшился отъ всякихъ историческихъ, или иныхъ, носящихъ мѣстный колоритъ, условій и заглянулъ въ тѣ неисчерпаемые тайники человѣческой души, изображеніе которыхъ составляло главный предметъ его творчества. Справедливость такого взгляда доказывается тѣмъ, что «Ричарда II» можно сравнить по основной идеѣ именно съ однимъ изъ тѣхъ колоссальныхъ прозведеній Шекспира, въ которыхъ геній его проявился съ наибольшей силой. Основная психологическая идея Ричарда та же самая, какую Шекспиръ разработалъ въ «Королѣ Лирѣ». Какъ въ той, такъ и въ другой пьесѣ представленъ избалованный дарами судьбы деспотъ, приготовившій свое паденіе собственными необдуманными поступками. Конечно, сходство между обоими этими лицами чисто-внѣшнее, и если они представлены въ аналогическомъ положеніи фактически, то огромная разница обнаружится между ними, когда мы взглянемъ, какъ отозвались они на постигшій ихъ ударъ судьбы сообразно ихъ нравственному существу и характеру. Лиръ былъ человѣкъ гордый и прямой. Деспотомъ его сдѣлалъ не эгоизмъ, а привычка къ власти и раболѣпство окружающихъ. Онъ любилъ власть не потому, что искалъ въ ней удовлетворенія своимъ личнымъ прихотямъ, а потому, что привыкъ къ ней и дошелъ до того, что не могъ даже представить себя въ иномъ положеніи. Но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ имѣлъ прекрасное, способное на любовь, сердце и если дѣлалъ несправедливости, то потому только, что хорошія его качества были временно заглушены средой, въ которой онъ прожилъ весь свой вѣкъ. Лиръ не былъ слабохарактернымъ эгоистомъ и потому хотя глубоко чувствовалъ боль удара, поразившаго его лично, но его еще болѣе возмущала безнравственная сторона этого удара. Въ страданіяхъ, какія терпѣлъ самъ, онъ почувствовалъ страданія всего человѣчества, о которомъ, по его собственнымъ словамъ, такъ мало думалъ прежде. Заглушенныя прежней жизнью хорошія стороны его характера открылись благодаря постигшему его горю, и онъ изъ прежняго деспота обратился въ трогательнаго человѣколюбца. Совсѣмъ иное представляетъ Ричардъ. Изнѣженный и малодушный эгоистъ, онъ въ горѣ видѣлъ только свои собственныя страданія. Онъ скорбѣлъ только о нихъ и на нихъ исключительно жаловался. Въ окружающихъ, измѣнившихъ ему, лицахъ онъ видѣлъ злодѣевъ и интригановъ, на которыхъ призывалъ всѣ громы небесные, какъ на людей, возставшихъ на своего короля и совершившихъ, по его мнѣнію, величайшее изъ преступленій. Ему и въ голову не приходило взглянуть при этомъ на самого себя и обсудить, не былъ ли онъ самъ виноватъ въ постигшей его бѣдѣ. Эта простая мысль приходитъ ему въ голову лишь предъ самой смертью, когда, вынесши рядъ всевозможныхъ горестей и униженій, онъ остается въ тюрьмѣ, въ одиночномъ заключеніи, какъ самъ выражается, «съ своими мыслями», при чемъ и приходитъ къ вѣрному заключенію, что онъ, будучи королемъ, «не могъ понять разлада, возникшаго между тѣмъ, что требовало время, и что дѣлалъ онъ». Такой конецъ можетъ, безъ сомнѣнія, возбудить наше сочувствіе и сожалѣніе къ кающемуся несчастному грѣшнику, но и только. Въ чувствѣ этомъ не будетъ тѣни того поражающаго благоговѣнія, какимъ проникается душа при видѣ страданій Лира. Человѣкъ-титанъ, какимъ былъ Лиръ, и самая обыкновенная малодушная личность, изображенная Шекспиромъ въ Ричардѣ, слишкомъ далеко отстоятъ другъ отъ друга для того, чтобъ возбудить въ насъ одинаковыя чувства, хотя исходный пунктъ тѣхъ внѣшнихъ положеній, въ какія поставилъ этихъ лицъ поэтъ, одинъ и тотъ же въ обоихъ случаяхъ.

Въ первой сценѣ драмы Ричардъ является въ ореолѣ своего величія, какъ неограниченный повелитель и король. «Мы рождены для власти, а не для просьбъ», — гордо заявляетъ онъ въ отвѣтъ поссорившимся лордамъ. Приговоривъ непріятныхъ ему лицъ къ изгнанію, Ричардъ, видимо, освобождается отъ черныхъ точекъ, безпокоившихъ горизонтъ его счастья, и рѣшаетъ не стѣснять себя болѣе ни въ чемъ. Онъ бодро готовится къ ирландскому походу. Счастье, повидимому, ему улыбается. Онъ получаетъ извѣстіе о тяжкой болѣзни дяди, единственнаго человѣка, который (по пьесѣ, но не по исторіи) своимъ правдивымъ характеромъ стѣснялъ, какъ укоромъ совѣсти, разнузданность его пороковъ. Но Гонтъ умеръ, и Ричардъ, почувствовавъ себя свободнымъ вполнѣ, безстыдно отобралъ оставленное имъ наслѣдство. Этимъ фактомъ кончается все, что заимствовалъ Шекспиръ для своей пьесы собственно изъ исторіи. Сцена низложенія Ричарда въ парламентѣ хотя также историческій фактъ, но историческое ея значеніе совершенно меркнетъ предъ великолѣпной картиной развитія Ричардова характера, которое съ минуты смерти Гонта становится центромъ и главной задачей всей пьесы. Отобравъ имущество Болинброка, Ричардъ является предъ глазами зрителей по возвращеніи своемъ изъ Ирландіи, гдѣ онъ узналъ о происшедшемъ въ его отсутствіи возмущеніи. Зная характеръ Ричарда, какъ человѣка нерѣшительнаго и малодушнаго, можно было ожидать, что онъ явится взволнованнымъ и испуганнымъ, но поэтъ-психологъ взглянулъ на дѣло иначе. Предъ нами веселый, торжествующій человѣкъ, одаренный, повидимому, самымъ полнымъ счастьемъ. Онъ задыхается отъ восторга, что вернулся на родину; цѣлуетъ родную землю, привѣтствуетъ ее «плача и смѣясь, какъ мать, встрѣчающая сына». — На предостереженія окружающихъ о грозящей опасности онъ, подъ тѣмъ же эффектомъ восторга, отвѣчаетъ, что само небо пошлетъ ангеловъ сражаться за законнаго короля; что «весь бурный океанъ не смоетъ Божественнаго мура съ вѣнчаннаго чела». — Такая самоувѣренность предъ грозной бѣдой въ человѣкѣ малодушномъ и нерѣшительномъ можетъ показаться, на первый взглядъ, странной и даже неестественной; но, вглядѣвшись въ дѣло ближе, мы увидимъ, что и здѣсь Шекспиръ выказалъ себя глубочайшимъ психологомъ. Малодушные, безхарактерные люди окончательно падаютъ духомъ предъ грозящей бѣдой лишь въ томъ случаѣ, если имъ приходиться бороться съ этой бѣдой однѣми собственными силами. Тутъ ихъ малодушію и унынію дѣйствительно не бываетъ предѣла. Но если малодушный человѣкъ разсчитываетъ на какую-нибудь постороннюю помощь, сулящую ему спасеніе, то онъ, напротивъ, именно бываетъ склоненъ превысить мѣру своихъ надеждъ и кричать о нихъ болѣе, чѣмъ онѣ значатъ. Извѣстное выраженіе: «расхрабрился, какъ трусъ», прекрасно объясняетъ это душевное состояніе. Трусъ, предоставленный самому себѣ, всегда будетъ трусомъ, но поставьте его въ рядъ храбрыхъ людей, защищающихъ съ нимъ одну цѣль, — и вы увидите, что онъ будетъ кричать о своей храбрости громче всѣхъ, и при этомъ даже самъ въ нее увѣруетъ. Ричардъ представленъ въ настоящей сценѣ именно въ подобномъ положеніи. Онъ, чтобъ одолѣть враговъ, надѣется не столько на свою личную храбрость и умѣнье, сколько на престижъ королевскаго сана, который кажется ему надежнѣйшимъ для него оплотомъ. Отсюда его аффектировка и преувеличенность этихъ надеждъ. Факты скоро показали ложность такого взгляда. Несчастный король увидѣлъ, что если бъ онъ умѣлъ одушевить бодрымъ примѣромъ горсть настоящихъ, реальныхъ войскъ, то это принесло бы ему гораздо болѣе пользы, чѣмъ надежда на помощь воинствъ небесныхъ. Вѣстники несчастья одинъ за другимъ разбиваютъ надежды Ричарда, а вмѣстѣ съ тѣмъ онъ падаетъ духомъ такъ же низко, какъ высоко парилъ, вознесшись надеждами, прежде. Рѣдко даже въ произведеніяхъ Шекспира можно найти такой рѣзкій контрастъ двухъ психологическихъ положеній, въ которыя поставлено одно и то же лицо въ одной и той же сценѣ. Вотъ что говоритъ Ричардъ въ началѣ этой сцены, отвѣчая на совѣты своихъ приближенныхъ подумать о средствахъ защиты.

Трусливый братъ! Ужель не знаешь ты,

Что чуть успѣетъ скрыться ночью солнце

Въ подземный міръ, какъ тотчасъ же ползутъ

Со всѣхъ сторонъ разбойники и тати

На низкій промыслъ свой? Когда же снова

Оно взойдетъ, обтекши шаръ земной,

И, озлативъ верхушки гордыхъ сосенъ,

Свой кинетъ взоръ въ убѣжище грѣха,

То всѣ вины злодѣйства и пороки

Спѣшатъ укрыться въ страхѣ отъ стыда,

Лишенныя одежды темной ночи.

Вотъ точно такъ измѣнникъ Болинброкъ,

Гулявшій здѣсь, пока мы уѣзжали,

Увидитъ вновь, какъ мы взойдемъ на тронъ,

И вспыхнетъ самъ стыдомъ своей измѣны

Предъ свѣтомъ дня!.. Весь бурный океанъ

Не можетъ смыть Божественнаго мура

Съ вѣнчаннаго чела! Дыханье смертныхъ

Не въ силахъ сдуть избранника небесъ!

На каждаго изъ тѣхъ, кто со врагомъ

Подъяли сталь на золото короны,

По ангелу пошлетъ сражаться небо!

А кто жъ силенъ настолько былъ, что могъ

Возстать на тѣхъ, кому защитой Богъ?

А вотъ что говоритъ чрезъ пять минутъ тотъ же Ричардъ, узнавъ о потерѣ всѣхъ своихъ надеждъ:

...... Сядьте, лорды,

Со мной на землю! Поведемте рѣчь

О бѣдныхъ короляхъ! Взгляните, сколько

Ихъ свергнуто съ престоловъ, пало въ битвахъ!

Смерть царствуетъ въ коронѣ королей;

Тамъ, тамъ она, смѣясь и скаля зубы,

Насмѣшливо даритъ ничтожный мигъ

Имъ почестей и власти, и безумцы

Грозятъ съ своихъ престоловъ, точно жизнь ихъ

Слита изъ твердой мѣди! Конченъ мигъ,

И смерть одной ничтожною булавкой

Пронзаетъ жизнь, и кончился король!

Накройте ваши головы, милорды!

Что воздавать насмѣшливую почесть

Комку изъ мяса съ кровью? Позабудьте

Весь этотъ блескъ условной мишуры!

Вѣдь я не то, чѣмъ вы меня считали

До сей поры: вѣдь я питаюсь хлѣбомъ

Подобно вамъ! Терплю печаль и горе,

Точь-въ-точь какъ вы! Нуждаюсь точно такъ же,

Какъ вы, въ друзьяхъ — такъ что же называть

Властителемъ подобную ничтожность?

Если разсматривать оба эти монолога отдѣльно по содержанію, то мы найдемъ въ нихъ очень большую преувеличенность, а потому тѣмъ болѣе должно показаться рѣзкимъ и смѣлымъ сопоставленіе ихъ одинъ возлѣ другого, какъ это сдѣлано въ помянутой сценѣ. Но если мы взглянемъ, въ чьи уста вложилъ Шекспиръ эти діаметрально противоположные взгляды на одинъ и тотъ же предметъ; если представимъ характеръ и душевное состояніе этого лица въ данную минуту, то всякая рѣзкая преувеличенность, всякая неправдоподобностъ исчезнетъ въ нашихъ глазахъ, и мы увидимъ живого человѣка съ горячей плотью и кровью, который и не могъ выражаться иначе, будучи поставленъ въ подобное положеніе. Предъ нами человѣкъ легкомысленный и малодушный, человѣкъ, слишкомъ избалованный благами міра, какъ нравственными, такъ и чувственными, изъ которыхъ къ послѣднимъ онъ питалъ даже излишнюю слабость, — такъ какъ же было ему не преувеличивать въ словахъ и горькихъ жалобахъ свое положеніе, тѣмъ болѣе, что оно было не легко само по себѣ? — Онъ дѣйствительно лишился всего въ одну минуту. Изобразивъ Ричарда такимъ въ этой сценѣ, Шекспиръ нарисовалъ его характеръ лучше, чѣмъ мы его можемъ понять даже изъ исторіи.

Дальнѣйшее развитіе Ричардова характера построено на новыхъ психологическихъ данныхъ. Чтобы понять это, лучше всего обратиться къ приведенной уже выше параллели между характерами Ричарда II Лира. Лиръ, какъ человѣкъ сильный духомъ и энергичный, не склонился покорно предъ постигшей его бѣдой, но на первыхъ порахъ возсталъ противъ нея всѣми силами души. Онъ гордо грозитъ своимъ врагамъ, не допуская даже мысли смириться предъ ними. Его надламываютъ окончательно только болѣзнь и дряхлость. Ричардъ, какъ человѣкъ изнѣженный и малодушный, напротивъ, тотчасъ же слагаетъ оружіе, (даже не думая о сопротивленіи. Такіе люди въ подобныхъ случаяхъ Часто впадаютъ въ апатію, чего примѣръ Шекспиръ изобразилъ въ поставленномъ возлѣ Лира несчастномъ слѣпцѣ Глостерѣ, который, сраженный несчастьемъ, отказался отъ всякой съ нимъ борьбы и покорно позволилъ судьбѣ вести себя, куда ей было угодно. Но Ричардъ при всей своей безхарактерности все-таки не былъ Глостеромъ, а потому дальнѣйшее его поведеніе хотя и было основано также на безсиліи, какъ у Глостера, но не на апатіи. Глостеръ былъ человѣкъ старый и простой. Жизнь его протекла тихо и однообразно, а потому ему нечего было много вспоминать о хорошемъ прошломъ и сравнивать его съ настоящимъ. Немудрено, что и несчастье свое онъ несъ терпѣливо и покорно. Ричардъ, напротивъ, былъ молодой человѣкъ, кипѣвшій жизнью и силами, а сверхъ того, слишкомъ много и хорошо воспользовавшійся благами этой жизни. Потому въ минуту горя память объ этихъ благахъ стала рисоваться предъ нимъ въ самыхъ радужныхъ картинахъ. Онъ невольно сталъ вспоминать и сравнивать свое прекрасное прошлое съ горькимъ настоящимъ, а этимъ опредѣлилось и внѣшнее выраженіе его чувствъ. Вспоминая минуты прошлаго счастья, малодушные люди начинаютъ обыкновенно жалѣть себя и выражаютъ это въ горькихъ громкихъ жалобахъ на судьбу. Это настроеніе сквозитъ во всемъ дальнѣйшемъ поведеніи Ричарда. Онъ плачетъ, скорбитъ, хочетъ «изрыть себѣ могилу своими собственными слезами», падающими на землю; проситъ схоронить его на большой дорогѣ, «чтобъ неблагодарные подданные попирали, проходя, его прахъ такъ же, какъ попрали при жизни сердце». Обращаясь къ своему сердцу, говоритъ: «ты бьешься сердце! Въ тебѣ возстала гордость! Бейся, бейся! Съ тѣхъ поръ, какъ врагъ получилъ власть надъ нами, ты можешь смѣло биться!» — Это обращеніе Ричарда та своему сердцу интересно тѣмъ, что мы находимъ аналогичную фразу въ «Королѣ Лирѣ»* Но какая разница въ обоихъ случаяхъ! Обезсиленный нравственно Ричардъ предоставляетъ своему сердцу плакать и жаловаться на судьбу сколько угодно. Лиръ, пораженный такимъ же горемъ (Дѣйствіе 2-е сцена IV), напротивъ, говоритъ: — «встаешь въ груди ты сердце… тише, тише! Не смѣй биться!» — Нельзя не замѣтить даже по этой мелочной чертѣ, до чего утонченно понималъ Шекспиръ различіе въ душевныхъ состояніяхъ создаваемыхъ имъ лицъ сообразно характеру каждаго. Въ этомъ удрученномъ, убитомъ состояніи Ричардъ остается до самаго конца пьесы, и если иногда въ немъ какъ бы мелькаютъ попытки вернуться та прежнему, то это только вспышки, еще болѣе обличающія его безсиліе. Такъ, предъ свиданіемъ съ Болинброкомъ онъ начинаетъ рѣчь, какъ будто снова почувствовалъ себя гордымъ королемъ и властелиномъ. — «Мы ждемъ, чтобъ ты склонилъ колѣни предъ твоимъ повелителемъ», — говоритъ онъ Нортумберланду; но вслѣдъ затѣмъ, еще не дождавшись отвѣта, впадаетъ въ прежнее отчаяніе. Въ этомъ же тонѣ выдержаны слѣдующая сцена низложенія Ричарда въ парламентѣ и затѣмъ трогательное его прощаніе съ женой. Обѣ эти сценѣ изобилуютъ мыслями, рисующими характеръ Ричарда такими мельчайшими психологическими подробностями, что въ краткой статьѣ не представляется возможности ихъ даже перечислить. Таковы, напримѣръ, сцена съ зеркаломъ, или трогательный совѣтъ Ричарда женѣ утѣшать себя, слушая разсказы добрыхъ стариковъ о минувшихъ дняхъ. Послѣдняя сцена въ тюрьмѣ представляетъ въ дальнѣйшемъ развитіи характера Ричарда новыя черты. Брошенный въ одиночную тюрьму, Ричардъ доходитъ до того страшнаго напряженія нервовъ, при которомъ всякое внѣшнее впечатлѣніе дѣлается невыносимымъ. Знаменитый монологъ въ тюрьмѣ рисуетъ Ричарда въ положеніи аналогичномъ съ тѣмъ, въ какомъ произноситъ свой первый монологъ Гамлетъ («О, для чего такъ крѣпко создана ты, наша плоть?») Оба, и Ричардъ и Гамлетъ, представлены дошедшими до того нервнаго разстройства, отъ котораго прямой шагъ къ сумасшествію. Не зная, чѣмъ себя занять и чѣмъ успокоить, чтобъ забыть хоть на минуту страшное одиночество, Ричардъ хочетъ населить свою темницу «собственными мыслями», воображая ихъ «толпой жильцовъ» и уповая, что, можетъ-быть, хоть этимъ средствомъ онъ облегчитъ свои страданія. Но и это средство не помогаетъ. Ужасная дѣйствительность не даетъ ему забыться ни на минуту. До чего доходитъ его нервное раздраженіе, видно изъ того, что онъ не въ силахъ вынести фальшиваго звука музыки, откуда-то долетѣвшей до его слуха. Но этотъ же мелочной, повидимому, случай становится исходнымъ пунктомъ для психологическаго разрѣшенія всей пьесы. Не понимавшій до этой минуты своего положенія и обвинявшій во всѣхъ своихъ бѣдахъ судьбу, Ричардъ, точно внезапно просвѣтлѣвъ, говоритъ: