Ричард II (Шекспир; Кетчер) — ДО

ДѢЙСТВУЮЩІЕ.

Король Ричардъ II.

Эдмондъ Ленгли, герцогъ Іоркскій.

Джонъ Гаунтъ, герцогъ Ланкастерскій.

Генрихъ, прозванный Болинброкомъ, герцогъ Герфордскій, сынъ Джона Гаунтъ, въ послѣдствіи король Генрихъ IV.

Герцогъ Омерль, сынъ герцога Іоркскаго.

Мовбрэй, герцогъ Норфолькскій.

Герцогъ Сёррей. Графъ Сольсбёри.

Графъ Беркди.

Бёши, Бэготъ, Гринъ — приверженцы Ричарда II.

Графъ Норсемберландъ.

Генрихъ Перси, сынъ его.

Лордъ Россъ.

Лордъ Виловби.

Лордъ Фицватеръ.

Епископъ Карлэйльскій.

Аббатъ Вестмистерскій.

Лордь-Маршалъ.

Сэръ Пирсъ Экстонъ.

Сэръ Стефенъ Скрупъ.

Капитанъ отряда Вэльсцевъ.

Королева, супруга Ричарда II.

Герцогиня Глостеръ.

Герцогиня Іоркъ.

Леди изъ свиты королевы.

Лорды, герольды, офицеры, солдаты, два садовника, тюремщикъ, гонецъ, конюшій и другіе служители.

Дѣйствіе въ Англій и въ Вэльсѣ.

ДѢЙСТВІЕ I.

СЦЕНА 1.

Лондонъ. Комната во дворцѣ.

Входятъ: Король Ричардъ со свитой, Джонъ Гаунтъ и съ нимъ другіе лорды.

К. РИЧ. Старый Джонъ Гаунтскій, почтенный лѣтами Ланкастеръ, привезъ ты, согласно клятвѣ и поручительству, своего смѣлаго сына, Генриха Герфорда, чтобы онъ доказалъ теперь недавнее, жестокое обвиненіе Томаса Мовбрэй, герцога Норфолькскаго? Тогда мы не имѣли времени выслушать его.

ГАУНТ. Привезъ, мой повелитель.

К. РИЧ. Скажи далѣе: увѣрился ли ты, что онъ обвиняетъ герцога не по старой враждѣ, а по долгу, какъ вѣрный подданный, узнавшій объ измѣнѣ?

ГАУНТ. Сколько я могъ вывѣдать — отнюдь не по закоренѣлой враждѣ, а по очевидной опасности, которая грозитъ вашему величеству.

К. РИЧ. Такъ введите же ихъ. Мы хотимъ, чтобъ и обвинитель, и обвиненный стали лицомъ къ лицу, грознымъ челомъ противъ чела и говорили свободно. (Нp3;которые изъ свиты уходятъ.) Они оба раздражительны, запальчивы; а въ ярости глухи какъ море, быстры какъ огонь.

Нѣкоторые изъ свиты возвращаются съ Болинброкомъ и Норфолькомъ.

БОЛИН. Много, много лѣтъ счастливыхъ дней моему милостивому королю, моему возлюбленному повелителю!

НОРФ. И чтобъ каждый день былъ счастливѣе другаго, пока небо, завидуя землѣ, не придастъ твоей коронѣ безсмертія!

К. РИЧ. Благодарю обоихъ; но одинъ льститъ намъ, что доказываетъ самая причина вашего пріѣзда — обвиненіе въ государственной измѣнѣ. Братъ Герфордъ, что имѣешь ты сказать противъ Томаса Мовбрэй герцога Норфолькскаго?

БОЛИН. Во-первыхъ, да будетъ небо свидѣтелемъ правдивости моего слова! не по злобѣ и не по гнусной ненависти, а по долгу вѣрнаго подданнаго, которому драгоцѣена безопасность моего государя, предсталъ я обвинителемъ предъ твои царственныя очи. — Теперь я обращаюсь къ тебѣ, Томасъ Мовбрэй, и вникни хорошенько въ мой привѣтъ тебѣ — что я скажу, то докажу на землѣ моимъ тѣломъ, или моя божественная душа отвѣтитъ за это на небѣ. Ты злодѣй и измѣнникъ, слишкомъ прекрасный, чтобъ быть имъ, и слишкомъ гадкій, чтобъ жить; потому что чѣмъ прекраснѣе, чѣмъ свѣтлѣе небо, тѣмъ безобразнѣе кажутся пролетающія по немъ облака. И, чтобъ еще сильнѣй заклеймить тебя позоромъ — я, еще разъ, затыкаю твою глотку гнуснымъ названіемъ измѣнника, и готовъ, если королю угодно, доказать, не сходя съ мѣста, правдивымъ мечемъ моимъ все, что сказалъ языкъ мой.

НОРФ. Не судите по моей холодной рѣчи о моемъ негодованіи. Не бабьей бранью, не рѣзкимъ крикомъ двухъ раздраженныхъ языковъ рѣшить такое дѣло. Кровь, которая должна охладѣть за него, пылаетъ; и все-таки я не могу похвалиться такимъ смиреннымъ терпѣніемъ, чтобъ могъ онѣмѣть совершенно, не сказать ни слова. Во-первыхъ, уваженіе къ вашему величеству не позволяетъ мнѣ опустить поводья и пришпоривать свободу моего слова; безъ него же оно не остановилось бы, пока не возвратило бы въ его глотку двойнаго названія измѣнника. Отстраните его царственное рожденіе; пусть онъ не будетъ родственникомъ моего повелителя — и я стану противъ его, наплюю ему въ глаза, назову подлымъ клеветникомъ и бездѣльникомъ. И чтобъ доказать это, я, даже давъ ему переда, настигъ бы его, хотя бы пришлось гнаться за нимъ пѣшкомъ на ледяныя вершины Альповъ и во всякое другое необитаемое мѣсто, куда еще не ступала нога Англичанина. Теперь же примите въ защиту моей вѣрности клятву всѣми моими надеждами, что онъ лжетъ безбожно.

БОЛИН. Блѣдный, дрожащій трусъ, вотъ, я бросаю тебѣ мой залогъ — отрекаюсь отъ родства съ королемъ, отъ моего царственнаго рожденія, на которое ссылается твоя трусость, а не уваженіе. Если тоска преступленія оставила тебѣ еще столько силы, чтобъ поднять залогъ моей чести — подними. По этому и всѣмъ возможнымъ обычаямъ рыцарства я готовъ доказать, въ единоборствѣ съ тобой, справедливость всего, что я сказалъ, и всего еще худшаго, что ты можешь замыслить.

НОРФ. Я поднимаю его; и клянусь мечемъ, которымъ посвятили меня въ рыцари, готовъ отвѣчать тебѣ по всѣмъ обычаямъ рыцарскаго испытанія. Сѣвъ на коня, да не сойду я съ него живой, если я измѣнникъ, или буду биться неправедно!

К. РИЧ. Въ чемъ же обвиняетъ вашъ братъ Мовбрэя? Вина его должна быть ужасна, чтобъ заставить насъ хоть только подумать о немъ дурное.

БОЛИН. Послушайте, я ручаюсь жизнью за справедливость того, что скажу. Мовбрэй получилъ заимобразно восемь тысячъ ноблей для войскъ вашего величества, и удержалъ ихъ на свои беззаконныя надобности, какъ гнусный измѣнникъ и подлый бездѣльникъ. Кромѣ того, я говорю, и готовъ доказать мечемъ, здѣсь или гдѣ бы то ни было, до отдаленнѣйшихъ предѣловъ, которые когда-либо открывалъ глазъ Англичанина, что коварный Мовбрэй источникъ и начало всѣхъ измѣнъ, которыя въ теченіи осьмнадцати лѣтъ замышлялись и обнаруживались въ этомъ государствѣ. Далѣе я говорю, я также докажу его гнусной жизнью, что онъ замыслилъ смерть герцога Глостера, возбудилъ легковѣрныхъ противниковъ его, и такимъ образомъ, какъ подлый трусъ, источилъ его невинную душу потоками крови. Кровь эта, какъ жертвенная кровь Авеля, вопіетъ ко мнѣ даже изъ нѣмыхъ нѣдръ земли, требуетъ правосудія, жестокаго возмездія; и, клянусь славой моихъ предковъ, я отомщу этой самой рукой или погибну.

К. РИЧ. Какъ высоко паритъ его рѣшимость! — Томасъ Норфолькъ, что скажешь ты на это?

НОРФ. О, государь, отврати лицо свое, прикажи ушамъ своимъ оглохнуть на мгновенье, пока я выскажу позоръ твоей крови, какъ Богъ и добрые люди гнушаются лжецомъ столь низкимъ.

К. РИЧ. Мовбрэй, и глаза я слухъ нашъ безпристрастны. Будь онъ родной братъ мнѣ, мало этого, наслѣдникъ престола, а онъ только сынъ брата моего отца — клянусь уваженіемъ, которымъ обязаны моему скипетру, и это близкое родство съ нашей священной кровью нисколько не защитило бы его, не подкупило бы непреклонной твердости правдивой души моей. Онъ нашъ подданный, Мовбрэй, такъ же какъ и ты; говори свободно и безбоязненно — я разрѣшаю.

НОРФ. Когда такъ, Болинброкъ, пусть же мое: ты лжешь! пройдетъ сквозь твою лживую глотку до самаго сердца. Три части полученнаго мною для Кале я выдалъ, какъ слѣдовало, войску, а четвертую удержалъ по согласію его величества, потому что мой повелитель оставался у меня въ долгу по неуплаченному еще счету расходовъ моей поѣздки во Францію за его благородной супругой. Проглоти же эту ложь! — Что касается до смерти Глостера — я не убивалъ его; но, къ стыду моему, пренебрегъ въ этомъ случаѣ моей клятвенной обязанностью. — Что до васъ, благородный лордъ Ланкастеръ, почтенный отецъ моего врага, нѣкогда, я замышлялъ на вашу жизнь, и этотъ грѣхъ терзалъ мою скорбную душу; но передъ послѣднимъ причащеніемъ я покаялся, просилъ у вашей милости прощенія и, надѣюсь, получилъ его? Вотъ все, въ чемъ виноватъ я; остальное же выдумано злобой гнуснаго, подлаго, развратнаго измѣнника. Справедливость этого я готовъ защищать безбоязненно, и потому, въ свою очередь, бросаю мой залогъ къ ногамъ надменнаго клеветника, чтобъ доказать мою вѣрность и благородство лучшею кровью его сердца. Молю ваше величество назначить день нашего испытанія какъ можно скорѣе!

К. РИЧ. Послушайте меня, раздраженные лорды. Уничтожьте этотъ разливъ желчи безъ кровопусканья. Не бывши врачами, мы даемъ вамъ этотъ совѣтъ, потому что глубоко укоренившаяся злоба дѣлаетъ слишкомъ глубокія насѣчки. За будьте, простите, кончите и помиритесь; наши врачи говорятъ, что теперь не время кровопусканій. — Добрый дядя, пусть это кончится началомъ; мы успокоимъ герцога, а ты уговори сына.

ГАУНТ. Въ мои лѣта, такъ хорошо быть примирителемъ. — Сынъ, брось залогъ герцога Норфолька.

К. РИЧ. А ты, Норфолькъ, брось его залогъ.

ГАУНТ. Ну чтоже Генрихъ? Этого требуетъ повиновеніе; повторять кое требованіе мнѣ бы не хотѣлось.

К. РИЧ. Норфолькъ, брось его залогъ; мы требуемъ этого и ты долженъ.

НОРФ. Государь, и самъ бросаюсь къ ногамъ твоимъ. Ты можешь требовать моей жизни, но не безчестья. Моя жизнь принадлежитъ тебѣ по долгу; но моего чистаго имени, которое и послѣ смерти будетъ жить на моей могилѣ, я не могу отдать тебѣ на черный позоръ. Я обвиненъ, опозоренъ, обезчещенъ; душа пронзена ядовитымъ копьемъ клеветы, и этой раны не уврачуетъ никакой бальзамъ, кромѣ его сердечной крови, испарившей этотъ ядъ.

К. РИЧ. Надо преодолѣвать бѣшенство. Отдай мнѣ залогъ. его. Львы укрощаютъ и леопардовъ!

НОРФ. Но не перемѣняютъ ихъ пятенъ. Сними съ меня безчестье, и я отдамъ залогъ мой. Государь, незапятнанная честь чистѣйшее сокровище нашей земной жизни; безъ нея человѣкъ позлащенная грязь, раскрашенная глина. Духъ безбоязненный въ груди вѣрной — алмазъ въ ларцѣ, запертомъ десятью замками. Моя честь — жизнь моя; обѣ онѣ срослись въ одно: возьми мою честь, и жизнь моя покончена. И потому, государь, молю, позволь мнѣ стоять за честь, которой живу и за которую готовъ умереть.

К. РИЧ. Братъ, брось его залогъ; начни ты.

БОЛИН. Да избавитъ Всевышній мою душу отъ такого гнуснаго грѣха! Я унижусь предъ лицомъ моего отца? опозорю свой санъ блѣдной, нищенской боязнью этого презрѣннаго труса? Прежде чѣмъ мой языкъ поранитъ мою честь такимъ малодушіемъ, такой низкой уступкой, мои зубы откусятъ это рабское орудіе боязливаго отреченья и я выплюну его, окровавленный, въ лицо Мовбрэя — эту вывѣску всего гадкаго. (Гаунтъ уходитъ.)

К. РИЧ. Не просить рождены мы, а приказывать; и потому, не имѣя возможности сдружить васъ, повелѣваемъ, подъ опасеніемъ смертной казни, явиться въ Ковентри, въ день святаго Ламберта. Тамъ копье и мечъ рѣшатъ неукротимую вражду вашей закоснѣлой ненависти; мы не могли помирить васъ — судъ неба покажетъ намъ правоту побѣдителя. Лордъ-маршалъ, прикажите герольдамъ приготовить все къ единоборству.

СЦЕНА 2.

Лондонъ. Комната во дворцѣ герцога Ланкастерскаго.

Входятъ: Гаунтъ и Герцогиня Глостеръ1).

1) Элеонора Богунъ, вдова Томаса Глостера, сына Эдуарда III.

ГАУНТ. Повѣрь, единокровность съ Глостеромъ возбуждаетъ меня противъ палачей его жизни сильнѣй всѣхъ твоихъ возгласовъ. Но вѣдь право возмездія попало въ тѣ самыя руки, которыя совершили преступленіе, котораго мы не можемъ наказать; предоставимъ же вашу тяжбу на волю неба — придетъ пора, и оно задождитъ грознымъ мщеніемъ на главы виновныхъ.

ГЕРЦ. И братство не возбуждаетъ тебя сильнѣе? Неужели и любовь не можетъ воспламенить твоей устарѣвшей крови? Семь сыновъ Эдуарда, въ томъ числѣ и ты, были семью фіалами его священной крови, семью прекрасными отпрысками одного корня. Нѣкоторые изъ этихъ отпрысковъ засохли сами собой, другіе срѣзаны судьбой; но Томасъ, мой повелитель, моя жизнь, мой Глостеръ — этотъ фіалъ, полный священной крови Эдуарда, этотъ цвѣтущій отпрыскъ его царственнаго корня, — разбитъ рукой зависти, и драгоцѣнная влага пролита, срубленъ кровавымъ топоромъ убійства, и всѣ юные листья завяли. — Ахъ, Гаунтъ! вѣдь его кровь была твоя кровь; ложе, утроба, духъ, тѣло, давшіе тебѣ жизнь, сдѣлали и его человѣкомъ; пусть ты еще живешь и дышешь, но ты убитъ въ немъ. Ты какъ-будто соглашаешься на смерть своего отца, взирая равнодушно на убійство бѣднаго брата — этого вѣрнаго подобія отца. Гаунтъ! не называй этого терпѣніемъ — это отчаяніе; перенося убійство брата, ты открываешь имъ дорогу къ твоей собственной жизни, учишь безчеловѣчныхъ палачей какъ умертвить тебя. То, что мы въ низшихъ величаемъ терпѣніемъ, въ высшихъ — блѣдная, холодная трусость. Что сказать мнѣ еще? ты обезопасишь свою собственную жизнь местью за убійство моего Глостера.

ГАУНТ. Эта тяжба принадлежитъ небу, потому что онъ умерщвленъ его намѣстникомъ, его помазаннымъ представителемъ. Пусть оно и наказываетъ, если смерть эта беззаконна; я же никогда не подниму разъяренной руки противъ его помазанника.

ГЕРЦ. Гдѣ же, кого же просить мнѣ?

ГАУНТ. Небо; оно опора и защита вдовъ.

ГЕРЦ. Хорошо, я прибѣгну къ нему. Прощай, прощай, старый Гаунтъ. Ты ѣдешь въ Ковентри смотрѣть битву племянника Герфорда съ злобнымъ Мовбрэемъ. О, пусть кровь моего мужа направитъ копье Герфорда прямо въ грудь палача Мовбрэя! Или, когда первая сшибка не посчастливится, пусть грѣхи Мовбрэя надломятъ своей тяжестью хребетъ его взмыленнаго коня и онъ сброситъ своего гнуснаго сѣдока, стремглавъ къ ногамъ Герфорда! Прощай, старый Гаунтъ; вѣрно женѣ твоего брата умереть, не разставаясь съ грустью — ея вѣрной подругой.

ГАУНТ. Прощай, сестра. Мнѣ надо ѣхать въ Ковентри. Пожелай мнѣ счастливаго пути, какъ я тебѣ желаю счастья.

ГЕРЦ. Еще слово. Скорбь, западая въ душу, гнететъ не безсмысленной пустотой, а тягостью. Я простилась съ тобой, не сказавъ еще ничего; потому что печаль не кончается, хотя я кажется, что ужь все кончено. Поклонись отъ меня брату Эдмонду Іоркскому. Кажется теперь все: — нѣтъ, не покидай же меня такъ скоро; погоди немного; можетъ-быть я вспомню еще что нибудь. Попроси его — о, да чтожь попрошу я? — попроси пріѣхать ко мнѣ поскорѣй въ Плэши. — Но, Боже мой! что же увидитъ тамъ бѣдный, старый Іоркъ? Пустыя комнаты, голыя стѣны, обезлюдѣвшія передніи, ни кѣмъ не попираемыя ступени, и — вмѣсто привѣта, я встрѣчу его стѣнаніями. Нѣтъ, поклонясь только ему; пусть онъ лучше не пріѣзжаетъ ко мнѣ. Вѣдь онъ не найдетъ у меня ничего кромѣ горя; а оно и такъ живетъ вездѣ. Безутѣшная, безнадежная, пріѣду я домой, и умру; полные слезъ глаза мои говорятъ тебѣ послѣднее прости.

СЦЕНА 3.

Госфордское полѣ, близь Ковентри. Огороженное мѣсто для поединка и тронъ. Герольды и другіе въ ожиданіи.

Входятъ: Лордъ-маршалъ1) и Омерль2).

1) Лордъ-маршалъ Англія былъ герцогъ Норфолькскій; но такъ какъ въ этомъ случаѣ онъ былъ однимъ изъ единоборцевъ, то его должность была передана Томасу Годанду, герцогу Сиррей.

2) Эдуардъ Омерль, старшій сынъ Лэнгли, пятаго сына Эдуарда III. Онъ сдѣланъ герцоговъ Омерль или Омаль въ 1397 году. Въ этотъ день онъ занималъ въ Ковентри должность верховнаго Констабля Англіи.

Л. МАР. Лордъ Омерль, вооружился ли Генрихъ Герфордъ?

ОМЕРЛ. Совсѣмъ, и жаждетъ выдти скорѣе на поприще.

Л. МАР. Герцогъ Норфолькъ, веселый и бодрый, ждетъ только трубы обвинителя.

ОМЕРЛ. Такъ дѣло только за его величествомъ.

Трубные звуки. Входитъ Король Ричардъ и садится на тронъ; Гаунтъ и другіе Лорды размѣщаются по своимъ мѣстамъ. За сценой раздается трубный звукъ, на который тотчасъ же отвѣчаетъ другой, также за сценой. Вслѣдъ за тѣмъ является Норфолькъ въ полномъ вооруженіи, предшествуемый герольдомъ.

К. РИЧ. Лордъ-маршалъ, спросите, за чѣмъ явился сюда этотъ воинъ въ полномъ вооруженіи; спросите его имя, я потомъ, согласно правиламъ, заставьте его поклясться, что дѣло его правое.

Л. МАР. Во имя Бога и короля, скажи, кто ты и зачѣмъ пришелъ сюда въ полномъ рыцарскомъ вооруженіи; противъ кого пришелъ ты и какая вина распри. Говори истину по долгу рыцарства и присяги, и да защититъ тебя небо и твое мужество.

НОРФ. Я Томасъ Мовбрей, герцогъ Норфолькскій, и пришелъ сюда по данной клятвѣ — отъ нарушенія которой да сохранитъ Боже всякаго рыцаря, — защищать мою честь и вѣрность Богу, моему королю и моему потомству, противъ герцога Герфордскаго, моего обвинителя, и чтобъ при помощи Бога и этой руки, доказать, защищая себя, что онъ измѣнникъ противъ моего Бога, моего короля и меня, и да защититъ меня небо въ правой битвѣ.

Трубы. Входитъ Болинброкъ въ полномъ вооруженіи, предшествуемый герольдомъ.

К. РИЧ. Лордъ-маршалъ, спросите этого вооруженнаго рыцаря, кто онъ и зачѣмъ явился сюда въ воинственныхъ доспѣхахъ, и за тѣмъ, какъ слѣдуетъ по нашему закону, потребуйте клятвы въ правотѣ его дѣла.

Л. МАР. Какъ твое имя, и зачѣмъ явился ты предъ лицо короля Ричарда на его царственное поприще? Противъ кого пришелъ ты, и въ чемъ твоя распря? Говори, какъ истинный рыцарь и да защититъ тебя небо.

БОЛИН. Я Генрихъ Герфордскій, Ланкастерскій и Дербиширскій, и явился сюда въ полномъ вооруженіи, чтобъ, съ помощію Бога и собственнаго мужества, доказать въ единоборствѣ съ Томасомъ Мовбрэемъ, герцогомъ Норфолькскимъ, что онъ подлый и опасный измѣнникъ противъ Бога, короля Ричарда и меня, и да защититъ меня небо въ правой битвѣ!

Л. МАР. Подъ опасеніемъ смертной казни, никогда не осмѣлится вступить на это поприще, кромѣ маршала и другихъ сановниковъ, обязанныхъ распоряжать битвой.

БОЛИН. Лордъ-маршалъ, позволь мнѣ поцѣловать руку моего государя и преклонить колѣна передъ его величествомъ; потому что Мовбрэй и я, подобны двумъ путникамъ, обрекшимъ себя на дальное и трудное странствованіе; позволь намъ торжественно проститься и съ нашими друзьями.

Л. МАР. Обвинитель почтительно привѣтствуетъ ваше величество и проситъ позволенія поцѣловать вашу руку и проститься.

К. РИЧ. Мы сойдемъ и обнимемъ его. Братъ Герфордъ, да даруетъ тебѣ Всевышній побѣду по мѣрѣ правоты твоей. Прощай, моя кровь; прольешь ты ее ныньче — мы можемъ плакать, но мстить за твою смерть не можемъ.

БОЛИН. О, нѣтъ! ни одинъ благородный глазъ да не унизится слезами обо мнѣ, если меня пронзитъ копье Мовбрэя. Я иду на битву съ нимъ съ увѣренностью сокола, когда онъ устремляется на пташку. — (Лордъ-маршалу.) Прощайте, благородный лордъ; прощай и ты, мой братъ, мой добрый лордъ Омерль; не больной, а юный, сильный, полный жизни вступаю я въ борьбу со смертью. Какъ за англійскими обѣдами, сладчайшее сберегается для конца, послѣдній привѣтъ (Гаунту) тебѣ, мой земный творецъ; духъ твоей юности возродился во мнѣ и одушевляетъ меня двойной силой схватить побѣду, летающую надъ головой моей. Укрѣпи мои доспѣхи твоими молитвами, закали твоимъ благословеніемъ остріе моего копья, чтобъ оно проникло сквозь вощаный панцырь Мовбрэя и чтобъ имя Джона Гаунта заблестѣло новой славой въ доблестяхъ сына.

ГАУНТ. Небо да даруетъ тебѣ успѣхъ въ твоемъ правомъ дѣлѣ. Будь быстръ какъ молнія, и пусть твои удары, съ дважды удвоенной силой, разразятся оглушающимъ громомъ по шлему твоего опаснаго противника. Возбуди свою юношескую кровь, будь мужественъ и живи!

БОЛИН. Моя невинность и святый Георгъ помогутъ!

НОРФ. Какъ бы ни рѣшило небо или счастье судьбу мою, я и останусь въ живыхъ и умру вѣрнымъ престолу короля Ричарда, какъ честный, прямой и благородный дворянинъ. Никогда еще плѣнникъ не сбрасывалъ цѣпей рабства, не привѣтствовалъ золотой, безусловной свободы съ такой радостью, съ какой мой ликующій духъ торжествуетъ это бранное пиршество съ моимъ противникомъ. — могущественный повелитель, и вы, мои товарищи, перы, примите изъ устъ моихъ искреннее желаніе, многихъ, многихъ счастливыхъ дней и лѣтъ. Я уду на битву радостно, весело, какъ на празднество. Дыханіе человѣка праваго всегда спокойно.

К. РИЧ. Прощай, благородный лордъ; я вижу, въ твоихъ глазахъ блестятъ и добродѣтель, и мужество. Лордъ-маршалъ, распорядитесь битвой и начинайте. (Король и лорды возвращаются на мѣста.)

Л. МАР. Генрихъ Герфордскій, Ланкастерскій и Дербиширскій, прими твое копье и да защититъ Господь правоту твою.

БОЛИН. Твердый надеждой, какъ башня, я восклицаю: аминь.

Л. МАР. (Одному изъ сановтковъ.) Подай это копье Toмасу, герцогу Норфолькскому.

1 ГЕР. Генрихъ Герфордскій, Ланкастерскій и Дербиширскій стоитъ здѣсь за Бога, своего государя и самого себя, подъ опасеніемъ оказаться лжецомъ и негодяемъ, если не докажетъ, что Томасъ Мовбрэй, герцогъ Норфолькскій, виновенъ въ измѣнѣ противъ Бога, короля и его, и потому смѣло вызываетъ его на битву.

2 ГЕР. Томасъ Мовбрэй, герцогъ Норфолькскій, стоитъ здѣсь подъ опасеніемъ оказаться лжецемъ и негодяемъ, если не защититъ себя и не докажетъ, что Генрихъ Герфордскій, Ланкастерскій и Дербиширскій виновенъ въ измѣнѣ противъ Бога, короля и его, и потому безбоязненно и нетерпѣливо ждетъ только знака къ битвѣ.

Л. МАР. Трубы, тушъ; противники впередъ. (Тушь.) Остановитесь, король бросилъ жезлъ свой.

К. РИЧ. Вели имъ снять шлемы, бросить копья и возвратиться на мѣста. — Отойдемъ въ сторону: пусть гремятъ трубы, пока мы не возвѣстимъ герцогамъ нашего рѣшенія. — (Продолжительный тушъ. Обращаясь къ противникамъ.) Подойдите къ намъ ближе и выслушайте что мы придумали съ нашимъ совѣтомъ. Чтобы земля нашего королевства не обагрилась драгоцѣнной кровью, которую сама вскормила, потому что ужасныя, междоусобныя раны, вспаханныя родственными мечами, ненавистны нашему взору; потому что мы полагаемъ, что только орлиный полетъ стремящихся къ небу гордыхъ, честолюбивыхъ помысловъ и зависть, которая разражается ненавистью ко всякому сопернику, побуждаютъ васъ нарушать миръ, покоившійся въ колыбели нашего государства тихимъ, спокойнымъ сномъ дитяти; и чтобы пробужденный громомъ барабановъ, рѣзкими звуками трубъ и трескомъ ярыхъ желѣзныхъ доспѣховъ, онъ не оставилъ нашихъ спокойныхъ предѣловъ и намъ не пришлось тонуть въ крови родственной, мы изгоняемъ васъ изъ нашего государства. Тебѣ, братъ Герфордъ, подъ опасеніемъ смертной казня, не привѣтствовать нашихъ прекрасныхъ владѣній, блуждать по чуждымъ стезямъ изгнанія, пока дважды пять лѣтъ не уберутъ нашихъ полей своей роскошью.

БОЛИН. Твоя воля будетъ исполнена. Мнѣ остается одно утѣшеньемъ, что тоже солнце, которое грѣетъ васъ здѣсь, будетъ свѣтить и мнѣ; что тѣ же золотые лучи, которые озаряютъ васъ, озарятъ и меня и озолотятъ мое изгнанье!

К. РИЧ. Норфолькъ, тебя ждетъ приговоръ еще тягостнѣший; хотя и не охотно, но я долженъ произнести его: лѣнивому ходу часовъ не опредѣлять твоего жестокаго безсрочнаго изгнанія; я произношу безнадежное: навсегда, подъ опасеніемъ смертной казни.

НОРФ. Жестокій приговоръ, мой повелитель, и совершенно неожиданный изъ устъ вашего величества. Я заслуживалъ лучшей награды, а не такой жестокой обиды, какъ это изгнаніе въ безпредѣльный міръ. Я долженъ теперь забыть мое родное англійское нарѣчіе, которому учился сорокъ лѣтъ; теперь языкъ мой безполезенъ мнѣ, какъ безструнная лютня или арфа, или какъ хорошій инструментъ, запертый въ ящикъ, или вынутый изъ ящика, но попавшій въ руки, которыя не умѣютъ играть на немъ. Ты заключилъ мой языкъ въ моемъ ртѣ, за двойной рѣшоткой зубовъ и губъ, и приставилъ тюремщикомъ глупое, безчувственное, безплодное невѣжество. Я ужь слишкомъ старъ, чтобъ ластиться къ кормилицѣ, вышелъ изъ лѣтъ, чтобъ быть ученикомъ; чтожь твой приговоръ какъ не нѣмая смерть, лишающая мой языкъ возможности жить роднымъ ему дыханіемъ?

К. РИЧ. Напрасно стараешься ты возбудить состраданіе; приговоръ нашъ произнесенъ — и всѣ жалобы безполезны.

НОРФ. Прости же свѣтъ моей отчизны; я оставляю тебя на жизнь въ печальномъ сумракѣ безконечной ночи. (Удаляется.)

К. РИЧ. Постой, возьми съ собой еще клятву. Положите ваши изгнанныя руки на нашъ царственный мечъ и клянитесь долгомъ, которымъ обязаны Богу, потому что часть его, которой обязаны намъ, изгоняется вмѣстѣ съ вами. Клянитесь, и да поможетъ вамъ небо сдержать клятву, — никогда не сдружаться и не встрѣчаться другъ съ другомъ въ изгнаніи; никогда не привѣтствовать другъ друга даже письменно; никогда не жалѣть и не стараться укротить бурю взаимной, на родинѣ возникшей ненависти; никогда не соединяться, не замышлять и не предпринимать никакого зла противъ насъ, нашего государства и нашихъ подданныхъ!

БОЛИН. Клянусь.

НОРФ. И я, хранить эту клятву.

БОЛИН. Норфолькъ, до сихъ поръ я говорилъ съ тобой, какъ со врагомъ. Еслибы король позволилъ, одна изъ нашихъ душъ блуждала бы уже теперь въ воздухѣ, изгнанная изъ бренной могилы нашего тѣла, какъ наши тѣла изгнаны изъ этого государства. Сознайся въ измѣнѣ прежде, чѣмъ удалишься; вѣдь тебѣ идти далеко, не бери съ собой тягостнаго бремени преступленія.

НОРФ. Нѣтъ, Болинброкъ; если я когда-нибудь былъ измѣнникомъ, пусть мое имя вычеркнется изъ книги жизни, пусть я буду изгнанъ и съ неба, какъ отсюда! Но что такое ты, знаютъ небо, ты и я; и, боюсь, что король раскается слишкомъ скоро. — Прости, государь. — Теперь мнѣ не возможно сбиться съ дороги; теперь цѣлый міръ мнѣ дорога, только не въ Англію! (Уходитъ.)

К. РИЧ. Дядя, я вижу въ зеркалѣ твоихъ глазъ, какъ скорбитъ твое сердце; твое печальное лицо сокращаетъ его изгнаніе четырьмя годами. (Боллигброку). Пройдутъ шесть морозныхъ зимъ, и ты можешь возвратиться на родину.

БОЛИН. Какъ много времени въ одномъ короткомъ словѣ! Четыре томительныхъ зимы и четыре веселыя весны кончаются однимъ словомъ; такъ мощно оно въ устахъ государя.

ГАУНТ. Благодарю, мой повелитель, что для меня ты сократилъ его изгнаніе четырьмя годами; но я, едва ли воспользуюсь твоей милостью. Прежде чѣмъ мѣсяцы обреченныхъ ему шести лѣтъ совершатъ свое теченіе, моя лампа, лишенная масла, мой свѣточъ, истощенный временемъ, погасится старостью и безконечной ночью. Мой огарокъ догоритъ, и слѣпая смерть не позволитъ мнѣ увидѣть сына.

К. РИЧ. Полно, дядя, ты проживешь еще много лѣтъ.

ГАУНТ. Нѣтъ, государь, ты не прибавишь ни одной минуты. Сократить мои дни мрачною печалью ты можешь; можешь лишить меня ночей, но не дашь ни одного утра. Ты можешь помочь времени избраздить меня старостью, но не остановишь углубленія и малѣйшей морщинки; твое слово, за одно со временемъ, можетъ умертвить меня, но мертвому не возвратитъ уже дыханія и все твое государство.

К. РИЧ. Твой сынъ изгнанъ по мудрому совѣту, отчасти твоимъ собственнымъ языкомъ утвержденному; а теперь ты, кажется, негодуешь на наше правосудіе.

ГАУНТ. Сладкое на вкусъ часто горько, когда проглотишь. Вы поставили меня судьей; но для меня было бы лучше, еслибъ вы заставили меня говорить какъ слѣдуетъ отцу. — Будь онъ чужой мнѣ, а не сынъ — я смотрѣлъ бы на его проступокъ снисходительнѣе. Я хотѣлъ избѣжать упрека въ пристрастіи и разрушилъ этимъ приговоромъ свою собственную жизнь. Ахъ! я все ждалъ, не скажетъ ли кто изъ васъ, что я слишкомъ строгъ къ себѣ; но вы дали волю языку моему, и я поневолѣ произнесъ приговоръ самому себѣ.

К. РИЧ. Прощай, братъ, — дядя, простись и ты съ нимъ; мы изгоняемъ его на шесть лѣтъ, и онъ долженъ удалиться. (Трубы. К. Ричардъ уходитъ со свитой.)

ОМЕРЛ. Братъ, прости; чего не льзя пересказать теперь, то разскажетъ письмо оттуда, гдѣ будешь жить.

Л. МАР. Я не прощаюсь съ вами, благородный лордъ: я провожаю васъ до морскаго берега.

ГАУНТ. Къ чему же бережешь ты слова, не отвѣчаешь на привѣтъ друзей?

БОЛИН. У меня ихъ слишкомъ мало на прощанье съ вами, тогда какъ ихъ надобно такъ много, чтобъ выразить все величіе печали моего сердца.

ГАУНТ. Тебя огорчаетъ временное удаленіе.

БОЛИН. Радость далеко, а грусть уже тутъ.

ГАУНТ. Что такое шесть зимъ? онѣ пронесутся скоро.

БОЛИН. Въ радости; но печаль удесетеряетъ каждый часъ.

ГАУНТ. Назови это добровольной поѣздкой для удовольствія.

БОЛИН. Какъ не называй, сердце все будетъ вздыхать, видѣть вынужденное странствованіе.

ГАУНТ. Смотри на это печальное, томительное странствованіе, какъ на фольгу, въ которую вставится драгоцѣнный алмазъ твоего возвращенья.

БОЛИН. Нѣтъ, скорѣй, каждый томительный шагъ будетъ напоминать мнѣ какъ далеко оставляю я за собой всѣ алмазы моей любви. Не предстоитъ ли мнѣ длинное ученичество въ странствованіи по чуждымъ стезямъ, и наконецъ, когда получу свободу, чѣмъ похвалиться, кромѣ того, что былъ поденщикомъ печали?

ГАУНТ. Для мудраго всѣ мѣста, озаряемыя окомъ неба, пристани счастья. Научи необходимость такому разсужденью; никакая добродѣтель не сравнится съ необходимостью. Вообрази, что не король изгналъ тебя, а ты короля. Горе налегаетъ сильнѣе, если замѣтитъ, что ему поддаются. Говори, что не король изгналъ тебя, а я послалъ искать славы; или представь себѣ, что въ нашемъ воздухѣ развилась всепожирающая зараза, и ты бѣжалъ искать странъ благодатнѣйшихъ. Увѣрь себя, что все милое душѣ твоей тамъ, куда ты идешь, а не тамъ, откуда удаляешься. Вообрази, что птицы — музыканты, попираемые тобою луга — усыпанный полъ пиршественной залы, цвѣты — прекрасныя леди, а твое странствіе — упоительный танецъ. Брюзгливая скорбь грызетъ гораздо меньше того, кто смѣется надъ ней или не обращаетъ на нее большаго вниманія.

БОЛИН. Кто же сдержитъ огонь въ рукахъ, воображая о ледяномъ Кавказѣ? притупитъ жало голода мыслью о пиршествѣ? станетъ валяться голый по декабрскому снѣгу, мечтая о лѣтнемъ зноѣ? Нѣтъ! мысль о прекрасномъ дѣлаетъ дурное еще ощутительнѣй; свирѣпый зубъ скорби никогда не нагнаиваетъ такъ сильно, какъ когда кусаетъ, но не прокусываетъ болячки.

ГАУНТ. Идемъ, идемъ, мой сынъ! я выведу тебя на дорогу. — Будь я такъ же молодъ, я бы не сталъ такъ медлить въ подобномъ случаѣ.

БОЛИН. Прощай же, Англія; прощай, моя прекрасная мать, моя кормилица; прощай! Кудабъ ни завела меня судьба — я могу похвалиться, что и въ изгнаніи я все останусь вѣрнымъ Англичаниномъ.

СЦЕНА 4.

Тамъ же. Комната въ королевскомъ замкѣ.

Входятъ: Король Ричардъ, Бэшотъ и Гринъ, въ одну дверь; Омерль въ другую.

К. РИЧ. Мы замѣтили. — Братъ Омерль, какъ далеко проводилъ ты великаго Герфорда?

ОМЕРЛ. Я проводилъ великаго Герфорда, если вы ужь такъ называете его, до большой дороги и тамъ оставилъ.

К. РИЧ. И много пролито прощальныхъ слезъ?

ОМЕРЛ. Нисколько; развѣ сѣверовосточный вѣтеръ, рѣзко дувшій въ наши лица и пробудившій спавшія слезы, случайно подарилъ какой-нибудь одной наше холодное разставанье.

К. РИЧ. Что сказалъ нашъ братъ, когда вы разставались?

ОМЕРЛ. Прощай; но мое сердце не хотѣло, чтобъ языкъ унизилъ это слово и научило меня притвориться такъ огорченнымъ, что слова, казалось, были погребены въ могилѣ моей печали. Конечно, еслибъ это слово могло продолжить часы, увеличить цѣлыми годами его короткое изгнаніе — о, тогда я наговорилъ бы ему цѣлую книгу этихъ прости; оно не могло этого сдѣлать, и я не сказалъ ему ни одного.

К. РИЧ. Братъ, онъ братъ намъ; но я сомнѣваюсь, придется ли ему увидать своихъ друзей, когда кончится изгнаніе. Мы сами, Бёши, Бэготъ и Гринъ замѣтили какъ онъ подлещался къ простолюдинамъ; какъ старался вкрасться въ ихъ сердца смиреннымъ, дружественнымъ обхожденіемъ; какое показывалъ уваженіе рабамъ; какъ подкупалъ бѣдныхъ ремесленниковъ льстивой улыбкой и безропотной покорностью своей судьбѣ, какъ-будто желалъ изгнать вмѣстѣ съ собой и ихъ любовь. Онъ снялъ беретъ передъ старухой, торговавшей устрицами. Два возчика пожелали ему счастливаго пути, и его гибкія колѣна согнулись, и онъ сказалъ имъ: «благодарю, земляки! благодарю, мои добрые друзья!» точно какъ-будто наша Англія его наслѣдіе, а онъ единственная надежда нашихъ подданныхъ.

ГРИНЪ. Онъ удалился, а съ нимъ и его замыслы. Теперь, государь, пора подумать объ Ирландскихъ бунтовщикахъ; надо принять, какъ можно скорѣй, дѣятельнѣйшія мѣры, чтобъ нашей медленностью не дать имъ возможности отыскать новыя средства къ ихъ выгодѣ и ко вреду вашего величества.

К. РИЧ. Мы сами, собственной особой, отправляемся на эту войну. Но такъ-какъ, содержаніе большаго двора и наша чрезмѣрная щедрость порядочно пооблегчили наши сундуки, мы вынуждены отдать наше королевство на откупъ; это обезпечитъ наше настоящее предпріятіе. На случай же недостатка, мы оставимъ бланки, и наши намѣстники впишутъ въ нихъ всѣхъ богачей на значительныя суммы, которыя и перешлютъ къ намъ, на наши нужды. Мы тотчасъ же отправляемся въ Ирландію.

Входитъ Бёши.

Что новаго, Бёши?

БЁШИ. Старый Гаунтъ вдругъ заболѣлъ сильно и прислалъ гонца съ просьбой, чтобъ ваше величество навѣстили его.

К. РИЧ. Гдѣ онъ теперь?

БЁШИ. Въ Эли-гаузѣ, мой повелитель.

К. РИЧ. Да внушитъ Всевышній его врачу благую мысль спровадить его поскорѣй въ могилу! Начинка его сундуковъ одѣнетъ ваше войско на войну съ Ирландіей. Ѣдемте, лорды, къ нему всѣ вмѣстѣ. Дай Богъ, чтобы, не смотря на нашу поспѣшность, мы не поспѣли!

ДѢЙСТВІЕ II.

СЦЕНА 1.

Лондонъ. Комната въ Эли-гаузѣ.

Гаунтъ на креслѣ, Герцогъ Іоркскій и другіе стоятъ около него.

ГАУНТ. Чтожь, пріѣдетъ ли король? Мнѣ бы хотѣлось кончить жизнь добрымъ совѣтомъ его безразсудной молодости.

ІОРКЪ. Не мучь себя, не утомляй груди; онъ не послушаетъ твоего совѣта.

ГАУНТ. Но вѣдь говорятъ, что рѣчь умирающаго вынуждаетъ вниманіе, какъ глубокая гармонія; когда ужь такъ не много остается словъ, они рѣдко высказываются безъ пользы, потому что слова того, кто говоритъ съ трудомъ переводя дыханіе, дышатъ истиной. Человѣка, которому скоро не говорить, слушаютъ скорѣй, чѣмъ того, кому еще льстятъ и юность и довольство; на кончину обращаютъ больше вниманія, чѣмъ на всю предшествовавшую жизнь. Закатъ солнца, послѣдніе аккорды музыки, какъ послѣдній кусокъ сладкаго — сладчайшіе послѣдки, врѣзываются въ память сильнѣй давно уже прошедшаго. Пусть Ричардъ не слушалъ совѣтовъ моей жизни: можетъ-быть, печальныя истины моей смерти проникнутъ въ его ухо.

ІОРКЪ. Нѣтъ, оно замкнуто другими, льстивыми звуками: хвалами его роскоши, сладострастными пѣснями, ядовитымъ напѣвамъ которыхъ такъ охотно внимаетъ юность; разсказами о модахъ гордой Италіи, за нравами которой нашъ неповоротливый народъ ковыляетъ съ низкой подражательностью обезьяны. Появится ли въ цѣломъ мірѣ хоть одна суета, которой бы ему тотчасъ не передали? И пусть она будетъ гнусна — ничего, была бы только нова. Чтоже сдѣлаетъ запоздалый совѣтъ тамъ, гдѣ воля возстаетъ противъ разсудка? Не руководи того, кто самъ себѣ избираетъ дорогу; ты и безъ того скоро лишишься дыханія, не расточай же его понапрасну.

ГАУНТ. Мнѣ кажется, что я вновь вдохновленный пророкъ и, умирая, предвѣщаю. Дикій, буйный пылъ его распутства не продолжителенъ, потому что сильный огонь перегараетъ скоро. Мелкіе дожди идутъ долго — сильныя бури кратковременны; кто слишкомъ спѣшитъ съ самаго начала, утомляется прежде времени; кто ѣстъ жадно, давится пищей; легкомысленное тщеславіе и ненасытное прожорство, истощивъ всѣ средства, пожираютъ самихъ себя. И этотъ царственный престолъ, этотъ вѣнценосный островъ, эта земля величія, эта отчизна Марса, этотъ другой Эдемъ, полурай, эта крѣпость, которую природа создала для самой себя въ защиту отъ заразъ и войнъ, — это счастливое поколѣніе мужей, этотъ маленькій міръ, этотъ драгоцѣнный камень, вставленный въ серебристое море, которое защищаетъ его, какъ стѣна, какъ ровъ замка отъ зависти государствъ не такъ счастливыхъ, — и эта благословенная земля, этотъ островъ, это королевство, эта Англія, эта кормилица, эта мать королей, страшныхъ своимъ племенемъ, знаменитыхъ рожденіемъ, прославившихся подвигами, службой христіанству и истиннымъ рыцарствомъ также далеко отъ домашняго крова, какъ находящійся въ упрямой Іудеѣ, гробъ Спасителя, сына благодатной Маріи, — и эта родина душъ великихъ, эта драгоцѣнная страна, драгоцѣнная своей знаменитостью въ цѣлой вселенной, отдана — о это убиваетъ меня, — отдана на откупъ, какъ помѣстье, какъ ничтожная мыза! Англія, объятая побѣдоноснымъ моремъ, Англія, скалистые берега которой отбиваютъ завистливый напоръ водянистаго Нептуна; опоясана теперь позоромъ, чернильными пятнами, крѣпостями изъ гнилаго пергамена! Англія, привыкшая завоевывать другія земли, завоевала теперь постыднѣйшимъ образомъ самое себя! О еслибы этотъ позоръ исчезъ вмѣстѣ съ моей жизнью, какъ счастливъ былъ бы мой близкій конецъ!