Замечания на статью г. Соловьева "Шлёцер и антиисторическое направление"

Замечания на статью г. Соловьева «Шлёцер и антиисторическое направление»

В статье своей под названием: «Шлёцер и антиисторическое направление» известный ученый наш г. Соловьев говорит с великим неодобрением о целом направлении в науке, которое называет он антиисторическим. Нелегко было бы угадать, что это за направление, если бы почтенный профессор не приводил его положений и не указывал прямо на статьи, в которых оно выражается. Все эти статьи помещены в «Русской Беседе»; итак понятно, против какого направления вооружается г. Соловьев.

Направление названо антиисторическим. Почему? Отвергает ли оно исторические данные, считает ли ненужным знать прошедшее? Нет, сам г. Соловьев не мог сказать этого. Он не оспаривает, что направление опирается на исторических фактах, но оно их не так перетолковывает. В таком случае название «антиисторическое» сюда не подходит, ибо ошибочно перетолковывать историю не значит историю отвергать и идти в науке путем неисторическим; в противном случае г. Соловьев всех, несогласных с ним, должен был бы причислить к антиисторическому направлению, оставив при историческом лишь себя и своих партизанов или (как теперь довольно неудачно переводят у нас) сторонников.

Название антиисторическое придумано неверно, и говорить об этом мне нечего. Но слово сказалось недаром. Историческое направление, как называет свое направление г. Соловьев, понимает историю точно исключительным и односторонним образом. Оно думает, что преемство всех исторических явлений есть непременное восхождение от лучшего к лучшему, так что день настоящий есть всегда день правдивый, а вчерашний день есть день осужденный. Это поклонение не истории, а времени. Здесь нет вопроса об истине в ней самой, веря в которую, вы не справляетесь: ее ли время теперь или нет? Здесь вопрос только о времени, и уж тот непременно прав, чье время. Это странное привременное, если можно так выразиться, направление есть постоянное оправдание исторических деятелей-временщиков (под деятелями мы разумеем здесь не одни лица, а всякую движущую идею эпохи). Но, постоянно прославляя настоящую идею, историк с таким историческим направлением может впадать в беспрестанные ошибки. Приковать себя к колесу времени — дело неудобное: придется не раз упасть вниз, ибо коловратно время. Положим, историк в эпоху реставрации совершенно согласно с ходом времени изложил бы историю Франции, сказав, как выработалась в ней идея монархии, прошедшая сквозь такие-то испытания; вывел бы, что республика есть испробованная и брошенная форма и т. д.; историк мог все это доказывать накануне польской революции. После польской революции он был бы уже в затруднении, но вот вдруг республика, а там наполеоновская империя! Нет, истина — не временщик и от времени не зависит. Что мне за дело, что такая-то идея теперь торжествует. О ее ложности и неложности сужу я на основании требований истины независимой и не усомнюсь назвать ее ложной (если таковою найду), как бы ни была она сильна во времени. Основанием для понимания истории должна быть, с одной стороны, идея общей истины, ибо всякая история представляет такое или иное к ней отношение, с другой — начало (принцип) народное, проникающее всю историю, — а не преемство исторических явлений или форм. Вот что должно быть критерием (мерилом), и вот чего нет у школы исторической (как она сама себя называет), школы, которая служит времени и всякой последней исторической идее, например, теперь — идее петровского переворота. Вот что называем мы: поклоняться времени. Должно или отказаться от господства времени и прибегнуть к истине самой по себе, на основании которой объясняется самое время, или обоготворить время и отказаться тогда от истины самой по себе, независимой. Историческое (как оно называет себя) направление избрало второй путь. Понятно, что это направление страдает недостатком критики и потому, откинув исключительное название исторического (название, которое принадлежит всякому направлению, на истории основанному), оно в отличие от других гораздо вернее может назваться антикритическим. У него, если хотите, может быть критика прошедшего, но никогда настоящего; между тем как настоящее не есть еще истина, потому что оно настоящее и торжествующее, и подлежит также критике*. Критика же одного прошедшего не есть свободная критика, а осуждение. Где критика является только орудием заранее изреченного приговора, там нет критики. И потому повторяем, что направлению, о котором говорим, прилично название антикритического. Но из этого названия мы не намерены делать прозвища, считая это неуместным в серьезной статье.

______________________

Говоря «прошедшее» и «настоящее», мы разумеем исторические, движущие идеи эпох, являющиеся в прошедшем и настоящем; мы сказали, какая идея торжествует в настоящем.

______________________

Сказав это нелишнее замечание, мы постараемся отвечать на нападения, собственно на нас направленные.

Автор начинает с вопроса о родовом быте. Спор давнишний. Отрицать по его мнению, родовой быт можно, только отвергая исторические свидетельства. Но обвинять в этом противоположное историческое направление — не было никакой возможности; итак, автор говорит, что оно «перетолковывает ясный смысл летописных известий, употребляет натяжки». Докажите это! Обличите перетолкования и натяжки; это, вероятно, нетрудно, если это так. А вы говорите лишь следующее:

«Там, где на сцене прямо явление из родового быта, как например, если братья владеют нераздельно отцовским имуществом, там последователи антиисторического направления видят явление семейное! Летописец говорит ясно, что у восточных славян каждый жил особо с родом своим и владел им: нет, говорят, это значит, что славяне владели по родам, целым родом совокупно, — и таким образом, вопреки своему желанию прямо доказывают господство родового быта. Всем сколько-нибудь знакомым с языком древних памятников известно, что слово „род“ употреблялось для означения современной совокупности всех живых родственников: последователи антиисторического направления отвергают и это; говорят, что слово „род“ означало только (?) семью; родовые княжеские отношения они объясняют тем, что князья не были славянского племени, не указывая на тот неславянский народ, у которого это явление было бы в такой степени развито, и умалчивая о тех славянских народах, у которых оно было развито»*.

______________________

Русский вестник. 1857, № 8, с. 440.

______________________

Разве это ученое возражение? Здесь очевидно указывается на мою статью «О древнем быте славян вообще и у русских в особенности» ("Московский сборник, 1852)2. Но вероятно в статье приведены какие-нибудь доказательства, что же вы их не опровергнете? Г. Соловьев сказал, впрочем, что он уже опроверг эту статью еще в IV томе своей «Истории», в примечаниях к 1-му тому. Это опровержение на пяти с небольшим страницах (в статье же моей, состоящей почти из одних фактов, 90 стр. с лишком). Но и там статья эта нисколько не опровергнута, уже по одному тому, что из нее взяты лишь некоторые места, а она сильна совокупностью доказательств; да и взятые из нее места опровергаются более тоном, чем значением возражений.

Здесь будет кстати разобрать эти возражения, тем более, что приговоры касательно мнений о родовом быте в настоящей статье г. Соловьева, приведенные выше, все вытекают оттуда.

Выпишем все возражения г. Соловьева целиком; они не обширны; позволим себе ставить курсив там, где выражение кажется нам странным.

Стр. 46 и 47 (том I).

«Слово „князь“ имеет значение родовое, означает старшего в роде, родоначальника, отца семейства». Этим лексикон-ным определением слова некоторые возражатели воспользовались для того, чтобы обвинить меня в смешении рода и семьи! Но прежде под предлогом смешения возражатели должны были объявить непозволительным всякое объяснение слова сопоставлением нескольких, близких друг к другу по значению слов. Если бы означенное лексиконное объяснение слова «князь» было единственным местом, в котором бы я высказал свои понятия о роде, то конечно для отстранения всех возможных придирок, я изменил бы это место; но если сами возражатели признаются, что в дальнейшем рассуждении моем семья и род различены ясно, то я не считаю себя обязанным делать подобные изменения".

Остановимся пока. Г. Соловьев, как видно из тона его статьи, отвечает весьма неравнодушно, но главное дело не в тоне. Возражателям стоило довольно труда определить, как понимает г. Соловьев родовой быт; им вовсе не нужно было обвинять его в смешении рода и семьи. Для них всего нужнее было извлечь из слов г. Соловьева, что он различает род и семью, ибо тогда только и становилось возможно опровержение мнения, защищающего в славянских народах родовое начало, что и сделано было возражателями. Но при извлечении мысли г. Соловьева не могли же возражатели не видеть, что в словах его неоднократно смешиваются семья и род. Возражателям нечего было объявлять «непозволительным» всякое объяснение слова сопоставлением нескольких, близких друг к другу по значению слов. И без этого объявления известно, что иногда такое сопоставление полезно, а иногда именно эта близость и сбивает; это зависит от того, на чем основана близость слов: на однородном ли значении идеи, выражаемой в словах, или на наружном сходстве. Если сам автор оскорбляется тем, что его обвиняют в смешении рода и семьи, как же ставит он рядом слова, означающие быт родовой и быт семейный, родоначальника и отца семейства? Он называет это лексиконным определением; почему же предполагает он плохие лексиконы? Возражатели не думали придираться, и признаваться им нечего в том, что г. Соловьев, смешивая в иных местах, все же в результате различает род и семью.

Это различение извлечь было нужно возражателям, как уже мы сказали, и только неопределенность речи г. Соловьева дала им этот лишний труд. В свою очередь, мы с большим правом могли бы выразиться: г. Соловьев, утверждая, что его обвиняют в смешении рода и семьи, признается, однако же, что обвинители его находят, что в дальнейшем рассуждении семья и род различены ясно. Итак, обвинение в смешении семьи и рода падает лишь на некоторые места; а таких мест не одно. Всего же лучше просим читателей обратиться к нашей статье (ибо нас г. Соловьев разумеет под словом «возражатели») и прочесть стр. 7, 8, 9, 10, 11, 12. Статья наша, под заглавием «О древнем быте у славян вообще и у русских в особенности» напечатана в «Московском сборнике» 1852 года.

Г. Соловьев продолжает: «Далее у меня сказано: правда, что в быте родовом отец семейства есть вместе и правитель, над которым нег высшей власти. Возражатель говорит, что „здесь для устранения противоречия мы должны разуметь под отцом семейства родоначальника; иначе, если бы над каждым отцом семейства не было высшей власти, то родоначальник, в роде которого должно быть не одно семейство, не имел бы никакого смысла“. Но зачем же возражатель не потрудился выписать всей статьи, к которой относится упомянутое место? тогда бы каждый читатель увидел, что здесь нет ни смешения, ни противоречия, что здесь именно говорится об отце семейства, а не о родоначальнике, об отце семейства, который был правителем внутри собственной семьи, имел право над жизнью и смертью своих детей, право, при пользовании, которым над ним не было высшей власти, власти родоначальника».

Если бы г. Соловьев при выражении своем, о котором идет речь, вставил слова, теперь им сказанные, так не о чем было бы и говорить. Но все недоразумение происходит от запутанности и сбивчивости изложения г. Соловьева; если бы он выражался наукообразно (wissenschaftlich), как бы упростилось дело! Возражателю было бы не нужно трудиться над ясным определением или извлечением образа мыслей г. Соловьева, а оставалось бы прямо возражать на это. Г. Соловьев упрекает возражателя, зачем он не выписал всей статьи. Это можно сделать, но выгодно ли будет это для г. Соловьева? Вот эта статья, к которой относится упомянутое место: «Мы теперь почти потеряли значение рода, у нас остались производные слова — родня, родство, родственник, мы имеем ограниченное понятие семьи, но предки наши не знали семьи, они знали только род*, который означал всю совокупность степеней родства, как самых близких, так и самых отдаленных: род означал и совокупность и родственников, и каждого из них; первоначально предки наши не понимали никакой общественной связи вне родовой и потому употребляли слово „род“ также в смысле соотечественника, в смысле народа; для означения родовых линий употреблялось слово „племя“. Единство рода, связь племен поддерживались единым родоначальником; эти родоначальники носили родовые разные названия — старцев, жупанов, владык, князей и проч.; последнее название, как видно, было особенно в употреблении у славян русских, и по словопроизводству имеет значение родовое, означает старшего в роде, родоначальника, отца семейства (?). Существуют различные взгляды на родовой быт: одни представляют его в идиллическом виде, предполагают в нем исключительное господство нежных, родственных отношений; другие, напротив, смотрят на него с противоположной стороны, предполагают суровость отношений между отцом и детьми, между родоначальником и родичами, подавление родственных отношений правительственными, причем приводят в пример семью римскую и германскую, где отец имел право осуждать детей на рабство и смерть. Мы заметим, что нельзя представлять себе родового быта идиллически; нельзя забывать о первобытном, младенческом состоянии народа, у которого движения страсти мало чем обуздываются, не надобно забывать, что и у просвещенных народов родственные отношения не исключают вражды, что вражда между родичами считается самой сильной, что родовой быт по самому существу своему условливает неопределенность, случайности. Но, с другой стороны, мы не можем вполне разделять и противоположного взгляда: правда, что в быте родовом отец семейства есть вместе и правитель, над которым нет высшей власти: но не знаем, вправе ли мы будем допустить совершенное подавление родственных отношений правительственными, особенно при отсутствии всяких определений? Не имеем ли мы право предположить, что родственные отношения, в свою очередь, смягчали отношения правительственные? Каким образом осудить их на совершенное бездействие даже в быту самом грубом? Владимир имеет право казнить жену, замышлявшую преступление, и хочет воспользоваться своим правом — но входит малютка-сын, и меч выпадает из рук отцовских. Здесь главный вопрос не в том, подавлялись ли родственные отношения правительственными, но в том, как выражались самые родственные отношения?»**

______________________

Просим читателей заметить эти слова г. Соловьева.

«История России». С. Соловьева. Т. I, с. 46-47.

______________________

Кажется, мы выписали, и прежде и после спорной речи (фразы) все, что нужно; дальнейшее не прибавляет ничего к объяснению спорного вопроса. Точно, г. Соловьев приводит права отца над детьми; но тут же ставит он рядом родоначальника и отца семейства, тут же говорит, что при родовом быте (по крайней мере у предков наших) семьи не было, так что весьма позволительно было в приведенном месте для устранения противоречия предположить родоначальника. Впрочем, сила не в том. Г. Соловьев различает семью и род: этого довольно. Все эти хлопоты извлечь из мнения г. Соловьева определенную мысль проистекали из желания верно изложить его взгляд.

Г. Соловьев продолжает: «Возражатель имеет свое понятие о родовом быте; он говорит, что „любовь детей к родителям не может являться во всей чистоте и силе, когда кроме отца есть другой верховный отец, патриарх всего рода“. Этого мы уже никак понять не можем; не можем понять, почему дети Мономаха не могли сохранять любви к отцу своему во всей чистоте, когда старшим в роде считался двоюродный дядя их Святополк Изяславич. По мнению возражателя, выходит, что в наших семьях дети не могут как должно любить отца при существовании деда (?). Так отрешенно от всякой действительности составленные положения рушатся при первом появлении живого события, живых отношений!»

Не напрасно ли так скоро торжествует г. Соловьев? В его собственных словах находится ему возражение. Он говорит, что предки наши не знали семьи, а знали только род. Мы думаем, что слова эти сказаны не на ветер, — а они ясны. Если предки наши не знали семьи, то не знали, следовательно, и семейного чувства, семейной любви. Отцы и дети, конечно, всегда были; но семья есть известное отношение родителей к детям, известный союз родителей и детей; если семьи не было, то не было и семейной любви. Если семья была поглощена родом, то после этого как же думать, что семья оставалась в своем значении? другими словами, это значило бы сказать: конечно семья поглощалась родом, но, разумеется, она не поглощалась родом. Г. Соловьев решительнее нас. Мы говорим: семья была поглощена, стеснена, а он говорит прямо: семьи не знали. Можно бы посоветовать почтенному профессору лучше помнить свои собственные слова и не слишком скоро торжествовать победу. Пример детей Мономаха показывает между прочим лишь то, что родовое устройство в Рюриковом роде являлось только отчасти. Возражения же, что следовательно и теперь в наших семьях, при существовании деда, дети не могут как должно любить отца — нельзя было ожидать от ученого историка. Ведь речь шла о родовом быте, и о родоначальнике при таком быте. А разве где есть дед, там непременно родовой быт? после этого все народы жили бы, и осуждены бы были жить вечно в родовом быте… Ну, можно ли делать такие возражения, и еще самому радоваться их успешности?

Г. Соловьев продолжает: «Так же составилось положение возражателя, что при родовом устройстве, где каждый род живет особо, никакое общее совещание невозможно; из этого положения прямо следует, что между отдельными независимыми государствами невозможно никакое общее совещание, конгресс».

Да разве можно выработанные и сознательные отношения государств сравнивать с первобытным общественным состоянием? Сверх того слова наши изменены г. профессором. У нас сказано следующее положение (стр. 32): «При родовом устройстве, где каждый род живет особо (что так часто повторяется гг. последователями Эверса), никакая община невозможна». — Разве г. Соловьев так выставил положение, сказанное нами?

Г. Соловьев продолжает: «Также составилось положение возражателя, что если предположить сходку в отдельном роде, то родовое устройство уничтожается: мы видим съезды, совещания князей, родичей, принадлежащих к одному роду, и родовые отношения между ними от того не рушатся».

Но разве род Рюрика представляет тот родовой быт о каком говорится? Вспомним, что это был род княжий, где каждый член рода, каждый простой родич был князь, владел. (Вероятно г. Соловьев ни новгородцев, ни киевлян, ни других не причислит же к роду Рюрика.) Разве род обыкновенно состоит из князей? Этого г. Соловьев вероятно не думает. Итак, Рюриков род есть род не нормальный, не обыкновенный. Уже по одному тому, что всякий член рода был князь и владетель (по крайней мере по праву), родовой быт не мог бы удержаться; вообразите себе род, где каждый родич — государь и владетель: какой уже это родовой быт? Вот почему и съезды были возможны, ибо государственное значение князей заставляло их делать эти съезды, и вот почему пример Рюрикова дома совсем не идет сюда в защиту родового быта.

Г. Соловьев продолжает: «Для объяснения родового устройства я привел известную старую чешскую песню о Любушином суде. Возражатель говорит, что здесь „вопрос семейный, а не родовой, на сцене семья, выделившаяся из рода, а рода нет“. Умирает отец, оставляет двоих сыновей, закон принуждает обоих братьев владеть нераздельно отцовским имуществом, — и здесь возражатель видит вопрос семейный, а не родовой! (?) Что же, по его мнению, будет семья и что род? До каких пор будет простираться семья, и где должен начинаться род? Если братья по смерти отца составляют семью, а не род, то это все равно, что назвать зеленое желтым и утверждать, что зеленого нет (?). Возражатель сам чувствовал невыгоду своего положения, и потому должен был прибегнуть к натяжке. „Речь идет о том, — говорит он, — что все дети наследуют отцу и что в первую минуту наследования они все вместе владеют наследством, что потом не мешало им после выделяться“. Но откуда взялась эта первая минута? где о ней говорится?»

Напрасно так скоро и так решительно. Мы спросим в свою очередь г. Соловьева, о ком говорится в песне, об отце и двух его сыновьях, что это: семья или род? Г. Соловьев не поспорит, что семья в самом тесном смысле. Теперь отец этот умирает и остаются два сына и делят наследство; кто ж делит, семья или род? конечно семья; это дележ чисто семейный. Так и теперь он будет всегда назван. Конечно, то, что сейчас было семьей в самом тесном смысле, не могло вдруг обратиться в род. На сцене у нас в этой песне два брата спорят о наследстве по смерти их отца. Что же это как не семья? а г. Соловьев говорит, что род. Если это род, то что же будет семья? Таких родовых, по мнению г. Соловьева, споров не только в России, но и во всей Европе, он и теперь найдет великое множество; неужели же будет он утверждать, на основании этого, что Европа и теперь живет под условиями родового быта? А ведь он должен это утверждать, если не хочет себе противоречить… Не надобно быть поспешным.

Лучше бы г. Соловьев обратил внимание на замечание наше, отчего, — если принимать родовой быт, — весь род представляется двумя родными братьями, почему нет других родичей? неужели все остальные родичи вымерли? а это род старый — Тетвы Попелова. Но г. Соловьев не заблагорассудил обратить своего внимания на этот вопрос, ответ на который был бы, естественно, не в пользу существования родового быта. Г. Соловьев спрашивает, что, по нашему мнению, семья и что род; на это в статье нашей мы отвечали довольно обстоятельно; но так как со стороны г. Соловьева это вопрос, а не возражение, то и не считаем нужным выписывать здесь места, а довольствуемся указанием на нашу статью, в особенности на страницы: 94, 95, 96 («Московский сборник». 1852).

Возражатель не мог чувствовать невыгоду своего положения, как это, я думаю, достаточно видно из объясненного выше. Но г. Соловьев не совсем вник в слова наши; мы говорим здесь не о том, что на сцене вопрос и спор семейный, об этом и говорить много не нужно, а о совокупном владении наследственному здесь точно мы говорим, что в первую минуту наследования дети все вместе владеют наследством, и против этого, я думаю, едва ли кто будет спорить: покуда дети не разделились, они все вместе владеют наследством. Эта первая минута может длиться больше, перейти в первое время наследования, а время это может продлиться и очень долго, вперед до нового наследования, что видим теперь даже и в дворянских семьях, которые от того не могут же быть причислены к родовому быту. Откуда взялась эта первая минута? — из действительности, из жизни. Это такая простая действительность, которая постоянно повторяется. Прибавим здесь еще указание на крестьянскую семью: очень часто между крестьянами, сыновья — возьмем для примера двух сыновей — после смерти отца не разделятся, а будут жить вместе одним хозяйством, как было и прежде, сохраняя таким образом свою семейную целость, бывшую при жизни отца их; один из них будет ходить на сходку (как чешский владыка); но если бы вдруг один брат или оба вместе задумали разделиться (и это было также в употреблении), они вольны были это сделать. Здесь видим мы крестьянскую славянскую семью, но родового быта и признака здесь нет.

Г. Соловьев продолжает: «За натяжкою следует неправильное толкование текста песни: возражатель говорит, что Любуша предлагает им общее владение или разделение поровну — оба по старому закону, закону векожизненных богов, но Любуша говорит: „Решите по закону богов, владеть им сообща наследством или разделиться поровну“. Если бы старый закон говорил и то, и другое, то нечего было бы и решать, а просто отдать на выбор тяжущимся: Любуша должна была бы сказать тогда только: „Вот что говорит закон!“ Но ясно, что Снем не имел права одному положению закона давать преимущество перед другим, когда оба предлагались на выбор (тяжущимся?). Кроме старого закона Любуша придумала еще новое средство решить спор ровным разделением наследства и предлагает Снему решить, что лучше? Но нам не нужно вдаваться ни в какие рассуждения, ибо одно из действующих лиц в песне, Ратибор, цитирует нам этот старый закон: по нему, дети должны сообща владеть наследством, — о разделе ни слова».

На это прежде мы можем отвечать г. Соловьеву то, что слова Любуши, отдельно взятые, могут быть в грамматическом отношении поняты и в том, и в другом смысле. Вот ее слова в подлиннике, понятном всякому русскому:

По закону векожизненных богов

Будета им оба в едно власти,

Чи се разделита ровну меру.

Будета, — это двойственное число; итак, по закону векожизненных богов они оба будут владеть вместе (заедино) или разделят себе ровную меру. Отнести ли по закону векожизненных богов к первому только мнению или и ко второму? Из одного этого места решить трудно. Надобно поискать объяснения в самой песне. Объяснение же г. Соловьева, что если бы закон говорил и то, и другое, то оставалось бы отдать на выбор тяжущимся, совершенно не основательно; ну, а если тяжущиеся несогласны, один выбирает одно, а другой — другое, как тут быть? тут приходится решать лицам посторонним, в настоящем случае княжне и Снему. «Любуша должна была бы сказать: вот что говорит закон!», да Любуша так и говорит. Но обратимся к песне и посмотрим, нет ли в ней каких указаний. Любуша, сказав свое мнение, говорит: «разрешите мои выповеди (приговоры, изречения), будут ли у вас по разуму; если не будут у вас по разуму, уставьте им новый приговор, который смирил бы поссорившихся братьев». Снем, выслушав слова Любуши, стал хвалить ее выповеди. Если бы первая только мера была по закону богов и основывалась на родовом быте, то вторая мера Любуши, новая ею придуманная (по мнению г. Соловьева), нарушающая этот быт, могла ли быть встречена равнодушно Снемом и заслужить равные похвалы с первой мерой? Снем, начав тихо говорить, стал хвалить изречения Любуши. Далее, Хрудош, старший брат, хочет не того; он хочет майоратства, и это, как чуждая, не народная мера, возбуждает негодование, и в противоположность Хрудошу, а не Любуше, и приводится старый отцовский закон; правда, в этом законе говорится о владении детьми сообща наследством, но вспомним нашу крестьянскую семью, где обыкновенно так бывает, но где это не мешает потом выделяться; то же можем мы и здесь предположить, но это не как правило, а как право или возможность, не имело надобности быть приведено в словах Ратибора. Если же бы это было что-нибудь новое, не вытекающее из древнего обычая, то Снем, повторяем, сказал бы что-нибудь против такой меры и не стал бы хвалить всех изречений Любуши, как он это делает. Ведь Снем объявляет же себя против Хрудоша. В подкрепление приведем, что и Шафарик обе меры, предложенные Любушей, признает древнеславянскими. Что эти меры — обе древние, друг другу не противорачащие, в этом нет ни малейшего сомнения. Мы со своей стороны на основании всего вышесказанного, продолжаем думать, что и вторая мера была тоже по старому закону векожизненных богов, служа, может быть, его признанным видоизменением, — по крайней мере, согласна с ним.

Г. Соловьев продолжает: «Что же касается явлений, приводимых из позднейшего времени, из времени после Рюрика в России, после основания государств вообще у славянских народов, то эти явления не подходят к нашему вопросу, ибо я признаю полное господство родового быта только до половины IX века, а после являются условия, которые нарушают эту полноту, как постоянно и показывается в моей книге; нарушают полноту, говорю, и только; ибо и после Рюрика явления из родового быта так могущественны в русской истории, что должны быть поставлены на первое место: каково, например, господствующее явление в древней нашей истории — родовые княжеские отношения. Как же рассуждает о них возражатель? Вот как: „Замечательно, что если где можно, хотя отчасти (!!) найти родовое устройство, так это в роде Рюриковом, призванном, не туземном“. Итак, по мнению возражателя, родовые княжеские отношения были у нас явлением не славянским? а варяжским, т. е. скандинаво-германским; но в таком случае возражателю следовало начать вопрос именно с этого, показать прежде всего господство родового быта у скандинаво-германских племен, и отвергнуть его у славянских: но любопытнее всего здесь то, что возражатель писал свои возражения тогда, когда статья моя о родовых княжеских отношениях у западных славян была давно уже известна; возражатель однако заблагорассудил умолчать о ней, заблагорассудил умолчать о том, что такие же родовые княжеские отношения существовали у других славянских народов, а у других иноплеменных народов не существовали!»

Г. Соловьев смущается нашим выражением: хотя отчасти, и ставит два знака восклицания в скобках. Мы не видим, почему оно кажется ему так странным, ибо он сам говорит, что полнота родового быта нарушена, хотя считает, что он был еще могуществен и после Рюрика. Мы, не видя ничего странного в этом выражении, употребили его опять (см. выше). Но не в этом дело. О родовых отношениях князей между собой мы точно сказали мало в нашей статье, считая нужным опровергнуть главные положения защитников родового быта, и потому еще, что считали возможным, хотя отчасти, находить родовое устройство в роде Рюриковом. Теперь кстати скажем свое мнение об этом.

Первое, что должно поразить каждого исследователя, так это совершенное отсутствие всякого следа родового начала в городах, в народе, призвавшем Рюрика, и с другой стороны, присутствие следа этого родового быта в княжьем роде, не туземном, который был призван из-за моря. Очень естественно было остановить на этом явлении свое внимание, что мы и сделали, но что так сильно не нравится г. Соловьеву. В самом деле, откуда взялся родовой элемент в призванном роде Рюрика, когда этого элемента вовсе не было в народе, так что и г. Соловьев его в нем не может найти после Рюрика, по крайней мере после Ярослава, со времени которого и начались родовые княжьи счеты (впрочем прежде им нельзя было и явиться в определенном виде)? Что за странный volte-face! Народ находится в родовом быте; является к народу князь с дружиной и с ними государственный элемент; вдруг… в князе и дружине является элемент родовой, а в народе его нет вовсе. Такие превращения в истории невозможны, а если они, по-видимому, происходят, значит — точка зрения неверна. Поэтому постараемся вникнуть в то, что представляет нам история. Прежде всего, самое естественное — устранить напраслину родового быта, возведенную на славян вообще и на русский народ в особенности, что мы и старались доказать в статье нашей о родовом быте славян, предложенной в «Московском сборнике» на суд читателям. Это внезапное отсутствие родового элемента в народе после призвания Рюриковского рода (в котором на первый взгляд есть след этого элемента), уже не будет нас изумлять. Чего не было прежде, того не явилось и после. Но откуда же взялся родовой элемент в роде Рюрика? Самый естественный ответ, что он был принесен им с собою. Здесь г. Соловьев и требует, чтобы мы показали господство родового быта у скандинаве-германских племен и отвергнули его у славянских; второе требование мы исполнили, ибо вся статья наша написана об этом. Но первое нами не выполнено, ибо мы такой задачи себе не задавали. Хотя вопрос о том, к какому племени принадлежал Рюрик, еще нельзя назвать решенным; но положим, что он принадлежал к племени скандинаво-германскому; в таком случае нам известно, что родовой быт был у этих племен (см. об этом статью всем нам дорогого Грановского); и князья из этого племени, призванные народом, не знающим родового быта, очень естественно могли и должны были измениться несколько в своем быте, и таким образом представили то явление, какое видим мы в княжеских отношениях. Вот самый простой вывод, если и не вникать в княжьи отношения. Но обратим на них более пристальное внимание. Мы сказали условно: если где можно, хотя отчасти, найти родовое устройство, так это в роде Рюриковом. Теперь поищем, есть ли здесь родовое устройство.

Мы видим прежде всего два явления: 1) всякий князь имеет часть в русской земле, как они сами выражаются, и 2) споры о том, кто имеет право быть на старшем княжении в Киеве, споры о старшинстве, как говорится. Если бы Россия в эпоху призвания Рюрика и позднее составляла одну цельную землю, тогда нет сомнения, что или бы владела только старшая линия, или же, если бы Россия разделялась на части для удовлетворения всех членов рода, пришлось бы признать отчасти родовой быт; но мы видим перед собой совсем иное. Совокупного владения (какое предполагает г. Соловьев в родовом быте) мы не видим. Мы видим, что у князя есть своя волость; князья некоторое время съезжались, чтобы советоваться об общих делах, но никакого общего владения у них не было; доходы с волостей шли каждому отдельно. Итак, это уже противоречит родовому быту, как понимают его г. Соловьев с товарищами. Но что же это было за владение? Россия была земля единая в силу единства веры, племени, языка и обычая, но живущая отдельными общинами. Вот почему род Рюрика, размножаясь, разделялся по этим общинам, вот почему, призванный множеством общин, род этот считал себя их природными князьями и признавал за собою, как за целым родом, право на русскую землю. Князья могли требовать себе масти (доли) в русской земле, ибо она и без них состояла из частей и долго не требовала государственного единства. Мы видим пример, что город сам требует себе князя, именно Новгород; он присылает с этим требованием к Святославу, грозя, что найдет князя в другом месте; Святослав дает им Владимира. Покуда еще Рюриков род не размножился, мы видим князей из другого даже рода, так например, Тура в Туров, Рогволода в Полоцк. Родового устройства мы здесь не видим, ибо его нет. Можно сказать (как выразились мы некогда в нашей статье об изгоях), что не города делились по князьям, а князья делились по городам. Из такого взаимного отношения городов или волостей русских, и размножающихся князей Рюрикова племени, и вышло то явление, которое представляет нам волостная Русь (заменяем этим словом название удельной; здесь следуем мы прекрасной мысли г. Соловьева об удельном периоде); вышло то, что все Рюриковичи стали князьями и считали себя вправе иметь часть в русской земле. А города, в свою очередь, хотели князей Рюриковского рода; в его единстве им живее чувствовалось собственное единство, да и любили этот славный род, давший России столько подвижников и мучеников веры, столько защитников и страдальцев за русскую землю. Но, несмотря на это, мы встречаем литовских князей, например, Довмонта и даже, помнится, князя Половецкого. Повторяем: родового быта тут никакого нет, и дело является очень просто.