Мисхорская сакля (Авсеенко) — ДО

В. АВСѢЕНКО

ПОВѢСТИ и РАЗСКАЗЫ

ТОМЪ ВТОРОЙ

ОЧАРОВАННЫЕ. — МИСХОРСКАЯ САКЛЯ. — ЗИМНЯЯ НОЧЬ. — МГНОВЕНЬЕ, — ГУБЕРНСКАЯ ПЕРИКОЛА. — ИСПАНСКІЙ ДВОРЯНИНЪ.

С.-ПЕТЕРБУРГѢ.

Типографія В. В. Комарова, Фонтанка, № 74.

1885.

МИСХОРСКАЯ САКЛЯ

Повѣсть.

I.

По самому берегу Ялтской бухты тянется узенькій пыльный бульварчикъ. Днемъ, даже въ людное время года, онъ обыкновенно пустъ; но по вечерамъ тамъ пиликаетъ плохенькій оркестрикъ, на столикахъ возлѣ ресторана зажигаются огни, выползаютъ откуда-то грязноватые лакеи, и мало по малу сходится публика. По каменистой мисхорской дорогѣ, идущей вдоль бухты позади бульвара, то и дѣло подъѣзжаютъ экипажи, возвращающіеся изъ окрестностей, по которымъ разбредается на день все пріѣзжее населеніе Ялты. Сумерки густо заволакиваютъ берегъ, и въ ихъ синеватомъ туманѣ таютъ каменныя очертанія скалъ; высоко надъ головою вспыхиваютъ звѣзды, а невозмутимо-спокойное море подергивается сдержаннымъ блескомъ и слегка дымится. Потянетъ крыломъ запоздалая чайка, или татаринъ, отчаливая, всплеснетъ весломъ — и Фосфорическія брызги вспыхнутъ на темносиней водѣ и медленно погаснутъ. А тамъ, вдали, тускло мигаютъ огоньки татарской деревни Ауты, и доносится откуда-то сухой, трескучій скрипъ арбы. Въ свѣжѣющемъ воздухѣ пахнетъ кипарисомъ и лавромъ и тѣмъ особымъ, раздражающимъ запахомъ, который издаетъ остывающая земля. Въ такіе вечера оставаться въ комнатѣ невозможно; все, что принадлежитъ къ досужему люду, высыпаетъ на бульваръ подышать теплотою южной ночи, встрѣтиться съ знакомыми и съѣсть вечернюю порцію винограда.

За однимъ изъ столиковъ, на самомъ концѣ бульвара, сидѣла небольшая группа: пожилая дама, дѣвушка лѣтъ двадцати-двухъ, и двое молодыхъ людей, одинъ въ гвардейскому сюртукѣ, другой въ свѣтло-сѣромъ короткомъ пальто и соломенной шляпѣ, обмотанной по мѣстному обычаю бѣлымъ вуалемъ. На столикѣ передъ ними стоялъ большой плетеный кузовокъ, изъ котораго всѣ четверо усердно таскали грозди прозрачнаго крупнаго чауса. По туалетамъ дамъ и присутствію гвардейскаго мундира можно было догадаться, что это пріѣзжіе изъ Петербурга.

Молодой человѣкъ въ сѣромъ пальто уже нѣсколько минутъ молчалъ, разсѣянно ощипывая виноградную кисть, и не то хмурился, не то казался чѣмъ-то занятъ.

— Какъ княжна Pauline была блѣдна сегодня, просто зеленая, замѣтила пожилая дама, обращаясь въ его сторону — и не получивъ отъ него отвѣта, добавила: какъ вы находите, Сергѣй Павловичъ?

— Гдѣ вы видѣли княжну Pauline? спросилъ тотъ.

— Ахъ, Богъ мой, мы ее встрѣтили съ кавалькадою, отвѣтила какъ бы съ упрекомъ пожилая дама. — Я не понимаю, куда вы смотрѣли въ то время?

Молодой человѣкъ подумалъ, что вѣрнѣе всего онъ никуда не смотрѣлъ въ то время, потому что былъ занятъ разговоромъ съ сидѣвшею теперь подлѣ него дѣвушкою — тѣмъ самымъ разговоромъ, впечатлѣніе отъ котораго и въ настоящую минуту лежало тонкою складкою надъ его сомкнутыми бровями и нагоняло тѣнь на все его лицо. При этомъ воспоминаніи онъ взглянулъ въ полъ-оборота на дѣвушку, и не встрѣтившись съ ея глазами, продолжалъ пристально, словно изучая, разглядывать ея сухощавый профиль, наклоненный надъ плетенымъ кузовкомъ. И что-то жесткое, строгое, почти злое проступило въ его глазахъ, пока они покоились на лицѣ дѣвушки. Та наконецъ почувствовала на себѣ этотъ пристальный взглядъ и подняла голову.

— Сергѣй Павловичъ очень спорилъ со мною всю дорогу, произнесла она ровнымъ и какъ бы грустнымъ голосомъ, скользнувъ по немъ глазами и обращаясь къ матери.

— О чемъ это? спросила та, и по лицу ея вдругъ распустилась недовольная и разслабленная гримаса: она сегодня видимо не благоволила къ молодому человѣку.

— Нѣтъ, пустяки. Онъ сообщилъ мнѣ нѣкоторыя свои идеи, которыя я нашла très fausses.

— Интересно знать; не секретъ? спросила мать.

— О, нисколько. Это былъ очень общій споръ. Сергѣй. Павловичъ находилъ, что надо безъ всякаго стѣсненія выражать свое чувство. Я возразила, что для чего же въ такомъ случаѣ служитъ воспитаніе?

— Mais certainement… согласилась совсѣмъ разслабленнымъ голосомъ мать.

— А Сергѣй Павловичъ сказалъ, что для него искренность чувства выше воспитанія, и даже… des convenances…

— Фантазіи!.. рѣшилась полу-снисходительнымъ, полу-презрительнымъ жестомъ пожилая дама.

Тотъ, кого звали Сергѣемъ Павловичемъ, сидѣлъ какъ на иголкахъ. Ему было досадно, что этотъ давешній разговоръ, въ которомъ заключалось что-то для него интимное, отдавали на посторонній судъ. И притомъ, онъ говорилъ совсѣмъ не такъ — гораздо горячѣе и… умнѣе, а теперь это выходило какое-то резонерство. Ему стало еще досаднѣе, когда онъ поймалъ удивленный и словно чѣмъ-то обидѣвшійся взглядъ офицера. По счастью, въ эту минуту къ нимъ подошелъ, красиво подрагивая всѣмъ тѣломъ, щеголеватый молодой генералъ, и разговоръ тотчасъ перемѣнилъ направленіе.

— Пришелъ сегодня пароходъ? спросила пожилая дама.

— Пришелъ, и биткомъ набитъ, отвѣтилъ генералъ такимъ радостнымъ тономъ, какъ будто въ этомъ обстоятельствѣ заключалось что-то лично для него пріятное.

— То-то: я замѣчаю на бульварѣ новыя лица.

— У насъ въ отелѣ нѣтъ ни одного свободнаго номера, продолжалъ генералъ. — Встрѣчаю на лѣстницѣ барона Грабена — въ отчаяніи: обѣгалъ всѣ гостинницы, ничего не нашелъ. Долженъ былъ пріютить его у себя.

— Это ужасъ что такое! какъ не примутъ мѣръ? вмѣшался молодой человѣкъ въ военномъ сюртукѣ.

— Я ужь объяснялся съ portier; понимаете ли, говорю, что для подобныхъ лицъ у васъ должны быть нумера?

И произнеся эти слова, генералъ оглянулся, слегка оттопыривъ свои выхоленныя розовыя щеки.

— Кто жь еще пріѣхалъ? любопытствовала пожилая дама.

Генералъ назвалъ нѣсколько фамилій.

— Кстати, поздравьте: жена дошла до десяти фунтовъ въ день, вдругъ прибавилъ онъ радостно.

— И будетъ продолжать?

— Я бы хотѣлъ. Докторъ говоритъ, что на этомъ можно остановиться, но мнѣ хотѣлось бы, чтобы она дошла до пятнадцати.

— Но можно-ли?

— Нѣтъ, право можно. Мнѣ не надо, а я съѣдаю по десяти фунтовъ, пояснилъ генералъ — и вдругъ почему-то вспыхнулъ и потупился, какъ дѣлаютъ очень самолюбивые люди, когда скажутъ глупость.

Молодой человѣкъ во время этого разговора повернулъ стулъ, чтобы ближе быть къ сидѣвшей подлѣ него дѣвушкѣ, и опять обратилъ на нее свой допытывающій взглядъ. Но злое выраженіе уже пропало съ его лица, и складка раздвинулась надъ его бровями.

— Вы, однимъ словомъ, сердиты сегодня на меня? произнесъ онъ ласковымъ, почти вкрадчивымъ голосомъ.

Дѣвушка подняла голову, но вѣтви мѣшали ей прислониться, и она невольно подвинулась къ нему. Мохнатая, пыльная зелень кипариса заслоняла ихъ теперь отъ горѣвшей на столѣ лампочки, и въ ихъ углу стало почти темно.

— Mais pas du tout, проговорила она ровнымъ, никогда не дрожавшимъ голосомъ, и поднявъ на него глаза, продолжала смотрѣть съ ожидающимъ выраженіемъ. У нея было узкое, тонкое, немножко блѣдное лицо, съ выдавшимся чуть-чуть подбородкомъ и родинкою около уголка глаза.

— Я думаю, я былъ неправъ сегодня, продолжалъ молодой человѣкъ. — Я могъ бы не выражаться такъ рѣзко. Но этотъ южный берегъ… право, здѣсь нельзя быть такими какъ мы въ Петербургѣ. Хочется пожить совсѣмъ другою жизнью… Знаете, когда мы проѣзжали сегодня Гаспру, и помните, остановились передъ этою саклею на дорогѣ, я чуть не заплакалъ съ досады — такъ мнѣ стало завидно смотрѣть на этихъ татаръ, сидѣвшихъ въ полудремотѣ у порога. Чего бы я не далъ, чтобы нѣсколько дней быть съ ними, такимъ же какъ они!..

— Что за фантазіи! повторила дѣвушка выраженіе своей матери, улыбнувшись. Ей представился Сергѣй Павловичъ, сидящій въ пестромъ тюбетеѣ и синихъ шальварахъ передъ татарскою саклею.

— Иначе какъ будто не чувствуешь всего… продолжалъ онъ. — Смотрѣть мало, надо войдти въ эту жизнь. И почему напримѣръ мы сидимъ теперь здѣсь, на этомъ бульварѣ, и слушаемъ какія-то пошлости? вдругъ отрѣзалъ онъ, повернувшись на табуретѣ, какъ будто хотѣлъ встать.

— Chut!.. прошептала дѣвушка, съ испугомъ взглянувъ на разговаривавшаго съ матерью генерала.

— Со мною эта ночь я не знаю что дѣлаетъ… продолжалъ все горячѣе молодой человѣкъ. — Послушайте, вѣдь это грѣхъ сидѣть такъ! возьмемъ лодку и поѣдемъ въ море…

— Quelle idée! воскликнула почти съ ужасомъ молодая дѣвушка.

У Сергѣя Павловича брови опять чуть-чуть сдвинулись, и такъ и остались.

— Почему же «quelle idée?» повторилъ онъ уже съ досадою.

— Потому что, вы знаете, maman очень устала, и къ тому же не любитъ моря.

«Maman!» онъ о ней вовсе не думалъ.

— Право, vous êtes très embarrassant aujourd’hui добавила дѣвушка, и повернувшись къ нему плечомъ, стала слушать "какъ генералъ приглашалъ ея мать участвовать въ завтрашней поѣздкѣ на Учанъ-Су.

— Какъ ты думаешь, Hélène? обратилась къ ней мать.

— Я очень рада, maman. Въ коляскѣ?

— Экипажъ жены въ распоряженіи дамъ, а мужчины верхами, объяснилъ генералъ.

— И вы, m-r Невеловъ, также съ нами?

Этотъ вопросъ обращенъ былъ къ Сергѣю Павловичу. Ему мгновенно представилась чахоточная фигура жены молодаго генерала, ея гусиная шея и непроницаемая атмосфера благоприличія и холода, которую она носила съ собою даже по горамъ южнаго берега; представился и самъ генералъ, круто сидящій въ накрахмаленномъ кителѣ на маленькой татарской лошаденкѣ… Все это такъ запугало Невелова, что онъ поспѣшилъ принести не совсѣмъ складное извиненіе, и сказавъ что хочетъ прогуляться по берегу, простился съ обществомъ.

II.

Ему дѣйствительно хотѣлось движенія, хотѣлось побыть съ самимъ собою. Прошло уже болѣе недѣли, какъ онъ пріѣхалъ на южный берегъ, а до сихъ поръ отъ него какъ-то убѣгали тѣ наслажденія, которыя онъ обѣщалъ себѣ. Лѣто въ этомъ году вообще вышло неудачное. Весною разныя скучныя дѣла помѣшали предположенной поѣздкѣ заграницу, и Невеловъ долженъ былъ остаться въ городѣ, глотать пыль и скитаться по дачамъ. Почти всѣ знакомые его разъѣхались, кромѣ семейства Ухтырскихъ, которое онъ зналъ уже давно, впрочемъ не очень близко. Ухтырскіе въ этомъ году точно также не поѣхали заграницу и проводили лѣта въ Петергофѣ. За неимѣніемъ другихъ рессурсовъ, Невеловъ сталъ часто бывать у нихъ — сначала не безъ нѣкотораго ощущенія скуки, потомъ по привычкѣ. Дома, въ которыхъ чувствуется нѣсколько натянутый строй жизни, имѣютъ то преимущество, что хотя съ ними но скоро сближаешься, но за то почти никогда не разрываешь. Невеловъ часто досадовалъ на эту натянутость, но кончилъ тѣмъ, что сталъ признавать въ ней что-то серьезное. Въ концѣ августа Ухтырскіе собрались въ Крымъ; Невелову предстояло остаться почти безъ знакомыхъ на скучные два мѣсяца петербургской осени. "Ѣхать заграницу ему уже не хотѣлось; но почему бы не поѣхать также въ Крымъ? Онъ вдругъ рѣшился и объявилъ, что ѣдетъ вмѣстѣ съ Ухтырскими.

Теперь онъ почти раскаявался въ этомъ рѣшеніи. Послѣ скучнаго петербургскаго лѣта, ему хотѣлось солнца и свободы — и этой свободы ему недоставало. Петербургъ бѣжалъ за ними по пятамъ, суетливо-пустой и холодный; Ухтырскіе словно привезли съ собою въ чемоданахъ, вмѣстѣ съ туалетами отъ m-me Laure, скуку и дисциплину петергофской дачи. Hélène сдержанно и умно — слишкомъ умно — восхищалась природою южнаго берега; но Невелову противъ воли каждую минуту чувствовалось, что больше всего ей нравится въ Крыму многочисленное и блестящее петербургское общество, съѣхавшееся на виноградный сезонъ. Здѣсь это общество даже ближе обступало, навязчивѣе попадалось на глаза, чѣмъ въ Петербургѣ, а ему хотѣлось совсѣмъ другаго — хотѣлось какъ-нибудь цѣликомъ уйти въ эту новую жизнь, которая благоухала и сверкала, и заставляла звучать какія-то тайныя струны.

Вотъ почему онъ такъ торопливо простился въ этотъ вечеръ съ Ухтырскими, и повернулъ съ бульвара прямо къ морскому берегу. Онъ разстегнулъ пальто, снялъ шляпу и поправилъ влажные волосы. Чувство облегченія разомъ наполнило его. «Ну, вотъ теперь я самъ по себѣ», что-то въ этомъ родѣ сказалось въ его мысли, когда прозрачная темнота южной ночи обступила его, вся пронизанная синеватыми отблесками. Онъ съ наслажденіемъ прислушивался къ морскому прибою, шуршавшему въ крупномъ каменномъ пескѣ подъ его ногами; это однообразное, мѣрное шуршанье въ первый разъ поразило его тѣмъ страннымъ, подмывающимъ, куда-то неодолимо влекущимъ впечатлѣніемъ, которое такъ знакомо жителямъ приморскихъ мѣстъ.

Въ сторонѣ, у базара, надъ перекинутымъ черезъ балку мостикомъ, мелькали огоньки запоздавшихъ татаръ-торговдевъ, да у самаго берега кто-то суетился около лодки, готовившейся отчалить. Почти незамѣтный на берегу, теплый вѣтерокъ чуть-чуть шевелилъ концомъ паруса. Невеловъ остановился, засмотрѣвшись на молодаго татарченка, какъ онъ лѣниво распустилъ засученные выше колѣнъ шаровары, прыгнулъ въ лодку, и схвативъ длинное съ желѣзною обшивкою весло, готовился отпихнуться отъ берега.

— Эй, послушай!.. куда ты ѣдешь? вдругъ опросилъ его Невеловъ.

Татарчерокъ не разслышалъ, но тотчасъ бросилъ весло, точно обрадовавшись, что его неожиданно оторвали отъ работы.

— Што, баринъ? переспросилъ онъ.

Невеловъ повторилъ вопросъ.

— А у Мисхоръ, отвѣтилъ татарченокъ.

— Возьми меня съ собою, попросился Невеловъ.

— Садись, баринъ.

Уже очутившись въ лодкѣ, Невеловъ внутреннѣ усмѣхнулся своей фантазіи. Куда и зачѣмъ онъ ѣдетъ? До Мисхора моремъ верстъ пятнадцать; вернуться оттуда раньше какъ завтра нельзя будетъ. Знакомыхъ у него тамъ никого… Впрочемъ, что за бѣда переночевать въ татарской саклѣ, а не то и просто подъ открытомъ небомъ, на неостывшей отъ зноя землѣ, чувствуя надъ собою миганье искрящихся звѣздъ, вдыхая запахъ кипарисной листвы и мисхорскихъ розъ, которыя въ это время цвѣтутъ третій разъ!.. Такая ночь право не хуже, чѣмъ въ душномъ номерѣ ялтской гостинницы.

Татаринъ между тѣмъ наладилъ парусъ, и лѣниво работая однимъ весломъ, любопытными узкими глазами глядѣлъ на Невелова. Бѣлые зубы его скалились въ темнотѣ, и этотъ оскалъ очень шелъ къ его красивому бронзовому лицу.

— Зачѣмъ тебѣ у Мисхоръ, баринъ? спросилъ онъ.

— Такъ, поглядѣть, сказалъ Невеловъ, чувствуя, что и самому себѣ не могъ бы дать болѣе удовлетворительнаго отвѣта. Но татарченокъ больше не любопытствовалъ, кивнулъ головою, и поджавъ подъ себя ноги, причемъ единственное весло совсѣмъ вывалилось изъ его рукъ, продолжалъ какимъ-то дѣтскимъ, довѣрчивымъ и отчасти хвастливымъ тономъ:

— Меня, баринъ, Махметкой зовутъ, я у батька живу, у батька свой сакля у Мисхоръ. Я у Ялта виноградъ вожу, орѣхъ вожу, яблока вожу, — я, баринъ, торговый человѣкъ, у Ялта меня знаютъ!

Подальше отъ берега, вѣтеръ все сильнѣе и сильнѣе натягивалъ парусъ; лодка, чуть-чуть раскачиваясь, скользила мимо темно-сѣрыхъ скалъ, гребни которыхъ какъ будто дымились въ туманѣ. Махметка рѣшилъ, что ему больше нечего дѣлать, и не расправляя поджатыхъ ногъ, опустился всѣмъ туловищемъ на дно лодки и закрылъ глаза.

Невеловъ былъ теперь совсѣмъ одинъ. Кругомъ него все было одѣто серебристо-сизымъ туманомъ. Высоко мигали яркія звѣзды, и каждую минуту то одна, то другая падала куда-то за темно-синюю черту, прорѣзавшуюся на краю горизонта, между небомъ и моремъ. Млечный путь горѣлъ мелкими искрами надъ самою головою и качался на слабо-поблескивавшихъ, тихихъ волнахъ. Медвѣжья скала пропала за кормою. Облако бѣлѣло на Ай-Петри и каменный отрогъ его казался покрытымъ снѣгомъ. Вѣтеръ тянулъ съ берега, донося горячій, пряный запахъ кипарисной листвы и олеандровъ; отъ этого запаха кажется закружилась бы голова, если бы море не растворяло его своею влажною свѣжестью. На душѣ у Невелова стало такъ легко, какъ ни разу еще не было съ пріѣзда на Южный берегъ; чувство освобожденія, воли, пустыни, охватило его тѣмъ сильнѣе, чѣмъ дальше уносило лодку отъ скучной Ялтской бухты. Минутами однако что-то безпокойное проносилось въ его мысли. «Почему я бѣгу? отъ кого? вѣдь не съумѣлъ бы я прожить безъ этой жизни, безъ этихъ людей… Какое же право имѣю я презирать ихъ»?

И не отвѣтивъ на этотъ вопросъ, мысль его обращалась къ m-lle Hélène — и ему казалось, что онъ ужасно не правъ передъ нею, что между ними стоитъ что-то двуличное и тяготитъ его совѣсть. «Да, да, все такъ», думалъ онъ, торопясь за мыслью, подсказывавшею ему все то, въ чемъ онъ расходился съ Hélène, — «и все-таки она интересуетъ меня, и въ ней есть именно то, безъ чего ни одна женщина не можетъ долго интересовать меня». Онъ не останавливался надъ этимъ «что-то» — ему было ясно, что оно означаетъ. Это была та самая, нѣсколько сухая и педантичная строгость, съ которою Hélène замыкалась въ извѣстномъ кругѣ понятій и привычекъ. Ничто такъ часто не раздражало его, какъ именно эта черта въ ея натурѣ; и однако жь онъ понималъ, что не будь этой черты, онъ не признавалъ бы за Hélène неопредѣленнаго превосходства надъ другими женщинами, которыя ему встрѣчались до сихъ поръ. Онъ упрекалъ ее въ минуты досады за то, что воспитаніе, семья, общественный кругъ создали для нея раковину, въ которую она каждую минуту готова уйдти; а когда онъ наблюдалъ другихъ женщинъ, ему становилось жаль ихъ именно за то, что уйдти имъ некуда… Но порою онъ чувствовалъ, что застываетъ въ атмосферѣ, которую окружена Hélène, и его неудержимо тянуло, какъ теперь, въ какую-то другую жизнь, гдѣ больше воли и впечатлѣній.

Махметка проснулся, зорко глянулъ на берегъ, поправилъ парусъ и повернулъ руль. Сѣрыя мисхорскія сакли чуть-чуть обозначились изъ за частыхъ рядовъ кипарисовъ. Лодку несло прямо къ берегу. Кругомъ становилось темнѣе, горы надвигались, море перестало свѣтиться; бѣлое облако на Ай-Петри расползлось и окутало его мглою. Махметкѣ пришлось сильно работать весломъ и рулемъ, чтобы провести лодку между камнями. Вдругъ тонкій, едва слышный окрикъ, пронесясь по морю, коснулся его слуха. Татарченокъ опустилъ весла, и пригнувшись сталъ зорко всматриваться въ свѣтящуюся мглу. Сзади ихъ быстро нагоняла маленькая легкая лодка. Косой парусъ нырялъ по волнамъ, и плывшіе въ лодкѣ кажется не заботились ни о камняхъ, ни о темнотѣ, въ которую они вступили. Махметка вдругъ радостно оскалилъ зубы и замахалъ руками.

— Смотри, баринъ, кто тамъ у парусъ! обратился онъ къ Невелову, указывая на быстро приближавшуюся лодку. — Смотри, какъ бѣжитъ! Лучше у всего Крыму никто не бѣжитъ! Везъ вѣтру бѣжитъ… Птица!

Неводовъ давно уже слѣдилъ за этою лодкою. Она была теперь не болѣе какъ въ ста саженяхъ отъ нихъ. Въ синеватомъ полусвѣтѣ ночи онъ могъ различить тонкую женскую фигуру, стоявшую у паруса. Она кажется совсѣмъ не чувствовала качки, и только слегка прислонялась однимъ плечомъ къ мачтѣ. Вѣтеръ, дувшій съ кормы, закидывалъ ей на лицо распущенные золотые волосы, и она нетерпѣливо встряхивала головою, чтобы отбросить ихъ. У руля сидѣлъ человѣкъ лѣтъ пятидесяти, съ сильною просѣдью въ черной бородѣ и съ бѣлыми густыми волосами, лежавшими на головѣ крупными кольцами, точно львиная грива. Низкій лобъ, короткій носъ и крупныя черты лица довершали это сходство съ львиною головою. Черезъ минуту обѣ лодки поравнялись, дѣвушка что-то крикнула Махметкѣ по-татарски, на что тотъ отвѣтилъ только радостнымъ гоготомъ, — парусъ упалъ, и легкое суденышко, опередивъ ихъ на нѣсколько саженъ, первое причалило къ берегу. Когда Невеловъ съ Махметкою вышли изъ лодки, стройная фигура дѣвушки уже едва мелькала въ концѣ узкой крутой тропинки, далеко впереди своего спутника, которому очевидно не такъ-то легко было карабкаться вверхъ по скалѣ.

— Кто это такіе? спросилъ Невеловъ у Махметки.

— Здѣшній, здѣсь живутъ, пояснилъ татарченокъ, указывая на домикъ, бѣлѣвшій на невысокомъ выступѣ скалы, надъ самымъ моремъ. — Хорошій, хорошій баринъ, и дочка хорошая. Татаръ любитъ, сама по-татарски знаетъ. Красавица!

И Махметка, какъ-то глупо-хорошо ухмыляясь, продолжалъ глядѣть вслѣдъ удалявшейся дѣвушкѣ.

Невелову тоже пришлось карабкаться по узкой, почти отвѣсной тропинкѣ, спотыкаясь о камни, съ сухимъ шорохомъ сыпавшіеся изъ подъ ногъ. Съ непривычки къ горамъ онъ едва дышалъ, и наконецъ долженъ былъ пріостановиться.

— Далеко еще? спросилъ онъ.

Махметка указалъ на одинокую саклю, виднѣвшуюся въ темной купѣ орѣховъ.

— Не любишь горамъ ходить, баринъ? усмѣхнулся онъ, весело скаля свои бѣлые зубы.

Въ саклѣ не было огня. Старый татаринъ, съ длинною и совершенно бѣлою бородою, сидѣлъ у порога и о чемъ-то мечталъ, опустивъ сухія, желтыя вѣки. Махметка сказалъ ему нѣсколько словъ по татарски: старикъ медленно поднялся, и съ глубокимъ поклономъ пригласилъ гостя войдти въ саклю. Но Невелову не хотѣлось провести ночь среди пахнувшаго на него душнаго воздуха жилья. Онъ спросилъ, нельзя-ли постлать ему какой-нибудь коверъ на землѣ, позади сакли. Старикъ вытащилъ двѣ толстыя кошмы, Махметка разостлалъ одну на сухой, выжженной солнцемъ травѣ, другую свернулъ подъ голову.

Долго однако Невеловъ не могъ заснуть на этомъ незатѣйливомъ ложѣ: теплая свѣжесть ночи, насыщенная одуряющимъ запахомъ южной растительности, томила его и наполняла возбужденнымъ ожиданіемъ. Эта ночь жила вокругъ него тысячью жизней. Вѣтеръ доносилъ шумъ морскаго прибоя и сдержанный шелестъ листвы; земля дышала неостывшимъ зноемъ, звѣздныя искорки вспыхивали и гасли въ небѣ. Неподалеку, въ водоемѣ, капля за каплею шлепались о каменную плиту. Маленькая, безвредная змѣя проползла близко подлѣ Невелова, коснувшись его руки; онъ вздрогнулъ съ невольнымъ чувствомъ гадливости, натянулъ на себя край кошмы, и наконецъ забылся.

III.

Легкая утренняя дрожь разбудила его на разсвѣтѣ. Гребни горъ, высившіеся надъ его головою, пылали въ косыхъ лучахъ только-что вставшаго солнца. Далекій край моря казался весь залитъ растопленнымъ золотомъ; было еще свѣжо, но въ этомъ нестерпимомъ блескѣ уже чувствовалось приближеніе зноя. Невеловъ хотѣлъ встать, когда гдѣ-то какъ будто не совсѣмъ незнакомые голоса привлекли его вниманіе. За угломъ сакли шевелились двѣ длинныя тѣни и слышался разговоръ.

— Ну голубчикъ, ну милый, ну съѣзди, что тебѣ это стоитъ? говорилъ женскій голосъ, съ напряженною ноткою, въ которой звучали и ласка, и нетерпѣніе, и что-то дѣтски своенравное и задорное.

— Вчера ѣздилъ, зачѣмъ вчера не сказала? возразилъ Махметка.

— Не вспомнила, что жь съ этимъ дѣлать! продолжалъ женскій голосъ. — А ты не спорь, Махметушка, ты съѣзди; я тебѣ опять чаю дамъ, и сахару, и табаку. Поѣдешь?

— Что мнѣ сахаръ! сердито возразилъ Махметка. — И табакъ не надо, табакъ самъ вчера у Ялта купилъ. И чай не надо. Говори мнѣ лучше, что ты меня любишь! вдругъ добавилъ онъ съ неожиданною страстностью въ голосѣ.

Въ отвѣтъ ему Невеловъ услышалъ нѣсколько татарскихъ словъ; онъ не понималъ ихъ смысла, но въ тонѣ ихъ чувствовался сдержанный смѣхъ, и опять все та же своенравная задорная нотка.

— Якши, промолвилъ татарченокъ голосомъ, обличавшимъ внутреннее волненіе, — надо тебѣ, такъ Махметка будетъ два раза день у Ялта гонять. Что тебѣ надо будетъ, все Махметка будетъ дѣлать.

Невеловъ слышалъ, какъ въ отвѣтъ на это дѣвушка захлопала въ ладоши и щелкнула пальцами.

— Сейчасъ ѣдешь, Махметочка?

— Солнце тамъ будетъ, назадъ буду, послышалось тѣ отвѣтъ.

Голоса смолкли. Изъ за угла сакли проворно выскочила женская тѣнь и въ ту же минуту исчезла за плетнемъ, за которымъ шла тропинка къ бѣлому домику на скалѣ, Невелову не удалось разглядѣть ее, только двѣ длинныя туго-скрученныя пряди темно-золотыхъ волосъ сверкнули въ его глазахъ, да промелькнулъ тонкій и гибкій молодой станъ, сквозившій въ прозрачныхъ складкахъ татарской рубашки.

Минуты черезъ двѣ татарченокъ выскочилъ изъ сакли и пустился во весь духъ внизъ по тропинкѣ къ морю.

«Каковъ Махметка!» подумалъ Невеловъ, усмѣхаясь подслушанному разговору.

Внезапное исчезновеніе его ставило однако Невелова въ довольно неудобное положеніе: старикъ татаринъ, оставшійся въ саклѣ, почти ни слова не зналъ по-русски; между тѣмъ надо было позаботиться о завтракѣ, да кстати и о способахъ возвращенія въ Ялту. Старикъ на всѣ вопросы только качалъ своею узкою сѣдою головою. Кромѣ лепешекъ изъ кукурузы и нѣсколькихъ прокоптѣлыхъ кусковъ шашлыка, въ саклѣ ничего не было. Невеловъ попробовалъ также овечьяго молока, но не могъ преодолѣть отвращенія. Татаринъ догадался наконецъ, что его гость голоденъ, и указалъ на виднѣвшуюся не вдалекѣ Алупку, гдѣ есть двѣ гостинницы, русская и татарская. Плестись на-тощакъ нѣсколько верстъ по горной дорогѣ было не особенно пріятно;, однако жъ другаго ничего не оставалось, и Невеловъ, подкрѣпившись на-скоро шашлыкомъ и маисовою лепешкою, отправился въ дуть.

Прежде чѣмъ выбраться на почтовую дорогу, приходилось пробираться узкими тропками, змѣившимися между группами кипарисовъ, орѣховъ, маслинъ и грудами камней, нагроможденныхъ не человѣческою рукою. Все Мисхорское ущелье представляетъ каменную глыбу, какъ бы раздавленную исполинскимъ молотомъ, и лишь въ нѣкоторыхъ мѣстахъ едва присыпанную землею. Но сила прозябанія подъ этимъ палящимъ солнцемъ такъ велика, что всѣ разсѣянны густо заросли вѣковымъ лѣвомъ, и на голомъ почти камнѣ, цѣпляясь корнями за непримѣтныя для глаза трещины, растетъ виноградная.лоза.

Бѣлый домикъ на скалѣ, мимо котораго шла тропинка, былъ обращенъ къ ней длинною стеклянною галлереей, уставленной цѣлымъ рядомъ цвѣтущихъ растеній. Нѣсколько клумбъ передъ крыльцомъ также были засыпаны цвѣтами; около одной изъ нихъ копался тотъ самый пожилой мужчина съ львиною головою, котораго Невеловъ наканунѣ видѣлъ въ морѣ. Онъ былъ въ домашнемъ парусинномъ костюмѣ, свободно охватывавшемъ его невысокій станъ, и прилежно занимался пересадкою какой-то луковицы. Подлѣ, съ лейкою въ рукѣ, стояла его дочь. Она первая замѣтила Невелова, и убѣдившись, что онъ идетъ прямо къ нимъ, однимъ прыжкомъ очутилась за порогомъ дома. Движеніе это заставило ея отца обернуться; онъ оглядѣлъ Невелова любопытными карими глазами, и проговорилъ съ добродушною провинціальною навязчивостью, не пропускающею незнакомаго человѣка пройти мимо:

— Въ Алупку вѣрно идете?

Невеловъ отвѣтилъ утвердительно.

— Пріѣзжіе? Такъ, такъ, это и по костюму видно, мы здѣсь такъ не ходимъ, продолжалъ человѣкъ съ львиною головою, улыбаясь и какъ бы извиняясь за небрежность своего собственнаго туалета. — Кажется, мы вчера встрѣтились съ вами, когда вы съ Махметкою въ лодкѣ ѣхали?

Невеловъ подтвердилъ.

— Да вы какъ же — неужели у Махметки и ночевали? продолжалъ съ нѣкоторымъ даже волненіемъ пожилой господинъ.

— Увы! отвѣтилъ Невеловъ, — очень поэтическій ночлегъ, какъ и все у васъ въ Крыму, но слишкомъ голодное пробужденіе.

И онъ, смѣясь, сообщилъ, что въ саклѣ ничего не нашлось кромѣ маисовыхъ лепешокъ и овечьяго молока, и что онъ идетъ въ Алупку отыскивать завтрака… И тутъ же, съ тою потребностью сообщительности, которую испытываешь иногда при встрѣчѣ съ совершенно незнакомыми, но сразу симпатичными людьми, онъ разсказалъ также и то, о чемъ не сталъ бы говорить съ своими свѣтскими пріятелями, — разсказалъ, какъ онъ бѣжалъ изъ Ялты и пріютился у незнакомаго татарина — все то, что составляло его «фантазію», и что онъ считалъ до нѣкоторой степени своимъ интимнымъ дѣломъ

Человѣкъ съ львиною головою слушалъ его съ веселымъ поблескиваньемъ своихъ карихъ глазъ.

— Коли такъ, то позвольте познакомиться, произнесъ онъ, дружески протягивая ему руку, — Данило Петровичъ Борзаевъ, служилъ во флотѣ, а нынче въ отставкѣ, плантаторствую на Южномъ берегу.

Невеловъ назвалъ себя.

— И ужь сдѣлайте мнѣ такое одолженіе, радушно продолжалъ Данило Петровичъ, — чѣмъ тащиться пять верстъ въ гостинницу, позавтракаемъ тутъ вмѣстѣ, чѣмъ Богъ послалъ, да разопьемъ бутылочку нашего мисхорскаго винца, оно хоть и не гремитъ какъ воронцовское, а ей же Богу не хуже его.

Невеловъ даже не колебался принять это приглашеніе: и Данило Петровичъ, и укромный бѣлый домикъ на скалѣ между моремъ и небомъ, и пара любопытныхъ женскихъ глазъ, слѣдившихъ за нимъ изъ галлереи, сквозь частую зелень олеандровъ — все это какъ-та внезапно расположило его къ себѣ и повѣяло какою-та особою, уединенною и полною поэтическаго содержанія жизнью. Да и некогда было раздумывать надъ радушнымъ приглашеніемъ: Данило Петровичъ уже шелъ отчаянными шагами въ галлереѣ, крича на ходу:

— Да гдѣ же ты, Лёля? чего выдумала прятаться? гостя веду!

Дѣвушка показалась на порогѣ дома въ ту самую минуту, какъ подошелъ Невеловъ. Она чуть-чуть присѣла ему и смѣло взглянула на него любопытными, такими же карими какъ у отца глазами.

Данило Петровичъ познакомилъ обоихъ.

— А теперь, не мѣшкай, приготовь-ка намъ чего-нибудь перекусить! распорядился онъ, вводя гостя въ небольшую, незатѣйливо убранную комнату, служившую пріемною. — Садитесь-ка, гдѣ вамъ поудобнѣе. А впрочемъ, чего мы будемъ тутъ ждать, пойдемъ-ка лучше прямо въ столовую… поднялся онъ тотчасъ, и перейдя въ слѣдующую комнату, гдѣ уже стоялъ накрытый бѣлою скатертью столъ, принялся шарить по полкамъ буфета.

— Эге, Лёля, да что жь это такое? вдругъ обратился онъ къ дочери, — у тебя пусто?

И онъ съ отчаяніемъ распахнулъ обѣ дверки шкафа.

Молодая хозяйка сконфуженно посмотрѣла на отца и на гостя.

— Папочка, все будетъ, къ обѣду все будетъ — Махметка въ городъ поѣхалъ, проговорила она, поспѣшно затворяя свой опустѣлый буфетъ. — А пока кое-что все-таки найдется, вы ужь не хлопочите. Баранина холодная есть.

Данило Петровичъ озабоченно теребилъ свои сѣдыя кудри.

— Баранина… гм!.. наврядъ-ли вы любите баранину? обратился онъ вдругъ къ Невелову. — Вотъ видишь, Лёля, Махметка-то вчера ѣздилъ въ городъ, надо было тогда вспомнить. Да и зачѣмъ ему сегодня ѣхать? Ни за что не поѣдетъ.

— Ужь поѣхалъ, папочка, поѣхалъ! успокоивала его Лёля, и выбѣжала изъ комнаты для окончательныхъ распоряженій насчетъ баранины.

— Нотъ, все-то она у меня такая, проговорилъ Данило Петровичъ, провожая ее явно-восторженнымъ взглядомъ. — Дитя!

Пожилая, опрятная женщина — «няня», какъ ее всѣ называли — внесла незатѣйливый завтракъ. На помощь баранинѣ явились, впрочемъ, жареные перепела и великолѣпный мисхорскій виноградъ, еще подернутый тѣмъ нѣжнымъ матовымъ налетомъ, который покрываетъ дозрѣвающія на лозѣ гроздіи. Бутылка отлично выдержаннаго, душистаго вина, также не испортила трапезы.

Леля явилась къ завтраку, сохраняя нѣсколько виноватый видъ, и изподтишка слѣдила за гостемъ — какъ-то онъ отнесется къ холодной баранинѣ? Невеловъ тутъ только разглядѣлъ ее хорошенько. Ея дѣвически-тонкое, залитое золотымъ загаромъ лицо поразило его своимъ не-русскимъ выраженіемъ. Въ подвижности большихъ карихъ глазъ и чуть примѣтномъ трепетѣ тонкихъ ноздрей было что-то такое, чего никогда почти не бываетъ у русскихъ барышень — отсутствіе столь свойственной имъ рыхлости и напрашивающагося желанія быть пріятными. Эти большіе глаза глядѣли пытливо и недовѣрчиво — взглядомъ дикарки, которая только до поры до времени, только пока ей хочется, соглашается быть барышнею… За столомъ она не проронила ни слова, но Невеловъ неотступно чувствовалъ на себѣ ея пытливый, не умѣющій таиться взглядъ. Она отдавалась совершенно новому для нея впечатлѣнію — наблюдать чужаго человѣка. Рѣдкіе гости, нарушавшіе ихъ уединеніе, не казались ей такими чужими какъ Невеловъ. Добродушный толстякъ-исправникъ, докторъ изъ Ялты, агентъ пароходнаго общества, нѣмецъ-управляющій сосѣдняго имѣнія — всѣ они принадлежали къ тому же кругу, жили почти тою же жизнью, какъ и Борзаевы. А Невеловъ былъ совсѣмъ другое — въ родѣ тѣхъ, кого она встрѣчала иногда издали, проѣзжающими изъ Ялты или изъ Ливадіи въ Алупку, и которые смутно тревожили ея воображеніе грезами о какой-то совершенно иной, невѣдомой жизни. И ей теперь такъ странно было слышать, что Невеловъ почти съ раздраженіемъ отзывался объ этой жизни и восхищался окружавшимъ ихъ безлюдьеіъ, ихъ маленькимъ домикомъ, ихъ моремъ и горами. Правда, и она также любила все это, но вѣдь она выросла тутъ, она привыкла…

IV.

Тѣ немногія слова, которыми Невеловъ такъ просто объяснилъ, почему онъ бѣжалъ изъ Ялты и чего онъ искалъ на южномъ берегу, сдѣлали его сразу очень Низкимъ и очень симпатичнымъ человѣкомъ для Данилѣ Петровича. Необходимо было показать ему Мисхоръ во всей красѣ ранняго солнечнаго утра. Они пошли всѣ трое паркомъ, къ большому графскому дому, съ терасы котораго открывалось во всей безпредѣльности Прозрачное, тихое, сине-зеленое море. Оно сверкало, разрѣзанное тонкими стрѣлками торчавшихъ на террасѣ кипарисовъ, и не волновалось — волновались только Скользившія по немъ пятна солнечнаго блеска, да минутами словно вспыхивало задѣтое этимъ блескомъ крыло отъ виднаго паруса, и опять пропадало въ туманѣ. А легкій, отбѣгающій гулъ доносился до террасы, грозясь и ласкаясь, и обѣщая что-то…

— Ну, какъ тутъ словами восхищаться? языкъ не повернется, потому что всякое слово будетъ ничтожно, проговорилъ Данило Петровичъ, приставивъ руку зонтикомъ къ глазамъ. — А тамъ, внизу, у самаго прибоя, еще лучше. Повѣрите-ли, я вотъ уже пятнадцать лѣтъ живу здѣсь, а иногда по цѣлымъ часамъ сижу — камень такой есть тамъ внизу, словно нарочно положенъ, — и гляжу, и слушаю.

— Пятнадцать лѣтъ! и вы все это время никуда, не выѣзжали отсюда? спросилъ Невеловъ.

— Никуда… Разъ, впрочемъ, ѣздилъ въ Петербургъ — вотъ когда ея мать умерла, нужно было… дѣло одно случилось… только не долго тамъ пробилъ, да и ѣздилъ-то оказалось совсѣмъ понапрасну.

По лицу Данилы Петровича пробѣжала тѣнь — воспоминаніе очевидно было для него непріятно. Лёля, стоявшая на краю террасы, спиною къ нимъ обоимъ, обернулась и какъ-то странно взглянула на отца — какъ смотрятъ на человѣка, который добровольно и безъ надобности причиняетъ себѣ боль.

— Петраки опять къ тебѣ идетъ, сказала она, завидѣвъ пробиравшагося къ нимъ по дорогѣ низенькаго старичка, одѣтаго въ грязноватое европейское платье.

— Экъ его не въ пору принесло! проговорилъ съ неудовольствіемъ Данило Петровичъ. — Это грекъ одинъ, купецъ, онъ тутъ орѣхъ и маслину скупаетъ, объяснилъ онъ Невелову. — Вы меня извините, я васъ на минуточку оставлю, добавилъ онъ, вставая на встрѣчу мѣстному коммерсанту.

Лёля осталась одна съ Невеловымъ и почувствовала, что на нее обрушилась обязанность занимать ее. Это была очень мудреная и пожалуй даже страшная для нея обязанность — принимая во вниманіе мнѣніе, которое она составила о Невеловѣ, и которое все заключалось въ томъ, что онъ совсѣмъ чужой, и должно быть очень важный, очень богатый и очень человѣкъ. Правда, онъ говорилъ, что ему нравится у нихъ въ Крыму, и что онъ скучаетъ въ петербургскомъ свѣтѣ, но она этому не вѣрила, потому что еще не умѣла понять этого.