Когда лекарства не помогают…

I

Впервые их увидели на берегу залива, стоящих на камне у края воды, тесно прижавшихся друг к другу, смотрящих на заходящее солнце. В этом маленьком курорте все давным-давно знали друг друга, и вот почему сразу бросились в глаза эти два незнакомых человека; во всех пробудилось любопытство и желание узнать, кто они, по возможности выпытать всю их подноготную. Конечно, они приехали издалека — нигде в окрестностях не видели такую интересную пару.

Дамы волновались. Они во что бы то ни стало захотели подойти поближе, чтобы разглядеть как следует молодого человека и его спутницу.

Оба были высокого роста, оба были безукоризненно одеты. Он держал ее под руку и, изредка наклоняясь, говорил ей что-то вполголоса, а она отвечала кивком головы и тихой улыбкой.

Положительно — это жених и невеста, а может быть, молодожены… О, это становится очень интересным…

Давно уже тихий залив, теперь в этот вечерний час гладкий, как зеркало, и розовый от заходящего солнца, успел надоесть скучающим дачникам, давно им хотелось чего-нибудь нового. Сезон в середине, а ничего необычайного, даже просто забавного, не произошло ни тут, ни в окрестностях. К морю стали равнодушны, только появлялись на берегу в час купанья и заката.

Днем на лужку перед дачами, на так называемой «визе», играла музыка — три скрипки и контрабас, — это было единственное развлечение; а по субботам в «курзале» шерочка с машерочкой танцевали вальсы и польки; молодых людей почти не было, и барышни грезили о том радостном осеннем дне, когда приедут моряки; но до осени было еще далеко.

Незнакомая пара долго стояла на камне; потом медленно пошла вдоль пляжа, мимо сидящих дачников, и поднялась наверх, в парк.

Тут их можно было разглядеть до мельчайших подробностей.

Конечно, они очень походили на влюбленных — оба красивые, молодые, оба несколько бледные и равнодушные к окружающему. Ему на вид было не более 28 лет, он был блондин, как и его спутница; брови его были сжаты, а губы плотно сомкнуты, что придавало его нежному лицу какую-то серьезность и решительность. Он чуть сгибался на ходу, хотя казался вполне здоровым и сильным. Она была ниже его ростом, держалась прямо и легко ступала; ее бледное лицо казалось прозрачным и на нем особенно резко выступал ярко-алый рот и темные впадины глаз.

Они прошли мимо, ни на кого не глядя, погруженные в глубокую задумчивость. Я невольно посмотрел им вслед. Что-то влекло меня к ним. Я вдыхал быстро тающий за ними запах орхидеи.

На следующее утро мне уже было доложено, что таинственные незнакомцы оказались братом и сестрой Деринг, приехавшими на пароходе из Стокгольма; что национальность их неизвестна, но что они хорошо изъясняются по-русски и знают Россию; что они люди со средствами и наняли одну из лучших дач, как оказывается, заранее приготовленную им.

Все это почти ничего мне не говорило, но во всяком случае установлено было, что это не влюбленная чета, и я заранее радовался разочарованию дачных кумушек.

— Ah, mon Dieu! — говорила мне в этот же день при встрече моя старая тетка. — Мне все уши прожужжали про эту глупую пару: право, не нахожу в них ничего интересного. Ну брат, ну сестра, — что же из этого… самые обыкновенные люди…

Я всегда подтрунивал над старушкой.

— Как знать, ma tante, — сказал я, таинственно понизив голос, — в наше время все бывает… Допустим, что они брат и сестра, но разве это исключает возможность их взаимной влюбленности… Ничуть!.. Во всяком случае их неожиданный приезд не становится от этого менее пикантным, уверяю вас…

Тетка негодующе замахала руками. Она не находила слов от возмущения, но, уходя, я был уверен, что ее задела моя мысль и что к вечеру весь курорт будет говорить о таинственной связи брата с сестрою.

Каюсь, это было чересчур легкомысленно с моей стороны; но, скажите по совести, много ли найдете людей, относящихся серьезнее к своим словам и заключениям…

С этого дня каждый вечер можно было видеть брата и сестру Деринг, гуляющих по пляжу или неподвижно стоящих на том камне, где их заметили впервые. Они не делали никаких попыток к тому, чтобы познакомиться с кем-нибудь из дачников, и всегда оставались молчаливые и одинокие. Я тоже не находил уважительного предлога, чтобы подойти к ним, но я охотно сошелся бы с ними, потому что было невыносимо скучно бродить одному или болтать пустой вздор с надоедливыми дачницами.

Незначительный случай помог мне в моем желании.

II

Я шел под парусом в легкой лодке вглубь залива; меланхолично глядя на воду, дышал соленым воздухом моря и, оторванный от земли, казался себе особенно одиноким.

Случалось ли вам, хотя в былые годы, с тревожною думою смотреть в бездонную глубь вод, следить за непонятною ее жизнью, склоняясь над нею все ниже и ниже, любоваться дымчатыми облаками или синевою неба, отражающейся в ее поверхности? Если б кто-нибудь тогда толкнул вас и спросил, о чем вы думаете, напрасно искали бы вы ответа; часы промчались, вы думали, и эти думы витали где-то… но где? Бог весть!..

Неожиданный скрип и толчок, пошатнувший мою лодку, заставили меня поднять голову и очнуться… Я увидел рядом с собою другую лодку и в ней брата и сестру Деринг.

Молодой человек приподнял шляпу и учтиво проговорил:

— Вы так задумались… Хорошо, что все обошлось благополучно… Мы уже издали кричали вам, но вы не слышали…

Оказывается, по моей оплошности я столкнулся с ними.

После взаимных извинений мы разговорились и пошли уже вместе. Я был очень доволен своим новым знакомством и, беря из него возможное удовольствие, мало вникал в жизнь и отношения молодых Деринг. В конце концов, какое мне было до них дело?! Кое-что я замечал, кое о чем слышал, иногда даже выражал свое сочувствие и внимание, вскоре даже привязался к ним, но так как жизнь моя шла своим чередом, не цепляясь за их жизнь, то и не находилось причин к более серьезному отношению. Люди часто сталкиваются друг с другом, но, право же, помнят только то, что касается их самих, и очень скоро забывают об остальном. Я был не хуже и не лучше других…

Через несколько дней мы стали почти неразлучны. Гуляли, катались на лодке, говорили; впрочем, говорили больше я и брат Деринг, Алексей; сестра же его, чаще Зоя, молчала, погруженная в свои мысли. Таких глаз, как у нее, я никогда не видел: темно-серые, они смотрели не мигая, но в них ничего не отражалось, они точно потускнели; серые, как пепел, они, как пепел, навсегда потухли. Даже как-то жутко было смотреть на них; они ничего не спрашивали, ничего не хотели, ничему не улыбались, как другие глаза, они просто глядели на вас, застывшие, мертвые, охватывая вас каким-то безразличием и тоскою.

Моя шутка о взаимной влюбленности брата и сестры нашла благодарную почву и вскоре выросла в нечто чудовищное. Каких только подробностей по этому поводу ни рассказывали!

Я, конечно, не мог давать веры всем этим россказням, я ясно видел, что молодые Деринги ничем не отличаются от других любящих братьев и сестер, но все же не пытался разубеждать других, потому что сам уже со скептицизмом равнодушного человека повторял вслед за Монтенем: «Que sais-je?» [Что я знаю?]

Я кое-что знал из их жизни, из их прошлого. Алексей был очень откровенен со мною, потому ли, что доверял мне, потому ли, что видел во мне эгоиста, холодного к другим, а, следовательно, скоро забывающего все то, что ему говорили. Так или иначе, через две недели мы казались большими друзьями.

Дни шли за днями. То, что сегодня я слышал, назавтра уже было забыто; то, что волновало меня в рассказах Алексея и вызывало во мне ответные мысли, за ночь уже успевало уйти куда-то далеко и, не связанное с предыдущим, теряло свою остроту. Влюбись в меня Зоя, или возненавидь меня Алексей, задень они хотя бы слегка мою жизнь, — о, тогда совсем иначе взглянул бы я на них, каждый шаг их был бы мне памятен.

И, пожалуй, Зоя и Алексей совсем стерлись бы из моей памяти, мне нечего было бы рассказать о них, и самым значительным событием в это лето я бы считал мою любовь к Марине, если бы не разыгравшаяся для всех нас катастрофа, которая мгновенно воскресила предо мною прошедшие дни, осветив их ярким светом, раскрыв предо мною то, что раньше я не мог или не имел охоты видеть, заставив понять то, что казалось мне непонятным или ничтожным.

Теперь, напротив, вся моя история с Мариной кажется мне пошлой и постепенно тускнеет, а образы Алексея и Зои растут, оживают, приобретают особый, трагический смысл. Но все это только потому, что сама судьба заставила меня задуматься над их жизнью…

Попытаюсь поэтому сейчас же рассказать вам все так и с теми подробностями, как это мне представляется теперь, уже после всего того, что случилось.

III

Ровно два месяца и два дня длилось мое знакомство с Зоей и Алексеем Деринг — с 19 июня по 21 августа. Два месяца, за которые предо мной раскрылась жизнь двух людей со всеми их муками и тоскою; два месяца, за которые назрела на моих глазах страшная роковая мысль Алексея: предо мною были две живые страдающие души, и я даже не подумал протянуть им руку помощи, я даже не попытался выяснить самому себе, какой недуг поразил их.

А стоило быть хоть немного внимательнее… попристальнее вглядеться в их лица, серьезнее отнестись к их словам…

Я начал с того, что принялся ухаживать за Зоей. Я делал это почти не задумываясь, шутя; делал это потому, что она была очень хорошенькой, со своими пепельными волосами и пепельными потухшими глазами, потому что невольно, глядя на нее, хотелось взять ее за руку, или погладить по голове, сказать что-нибудь ласковое, любящее, а иногда и дерзкое.

Сначала она отнеслась ко мне, видимо, очень сочувственно. Разговор сразу стал оживленным, простым, таким, какой бывает между людьми давно знакомыми, но давно не видавшимися, имеющими многое что рассказать друг другу. Говорили больше я и Алексей, а девушка поощряла нас удачными замечаниями, веселой улыбкой, кивком головы — это очень оживляло нашу беседу. Они рассказали мне, что приехали из Стокгольма, где пробыли с неделю, что до этого путешествовали по Швеции, а прошлую зиму жили в Мюнхене.

Алексей умел рассказывать. Все приобретало особый интерес, какую-то выпуклость в его речах, но в них все-таки чего-то не хватало. Чего-то, что придает воспоминаниям особый мягкий свет радостного удовлетворения. Чувствовалось, что говорит тонкий наблюдатель — и только. Его, как видно, ничто не поражало, не волновало, не приводило в восторженный трепет. Он даже не засмеялся ни разу, хотя иногда говорил забавные вещи. Он пробовал улыбнуться, но улыбка у него была какая-то неумелая, точно ему больно было растянуть свои губы и он не знал, когда же нужно перестать улыбаться.

Зоя, напротив, всегда улыбалась; улыбка ее была грустная, недоверчивая. Вообще губы ее своим выражением говорили гораздо больше, чем глаза, неизменно безразличные, смотрящие куда-то мимо вас. Такие улыбки, улыбки разочарования на тронутых горечью устах, можно встретить лишь у женщин Сандро Ботичелли.

Она рассказывала так, точно цеплялась за свои воспоминания, точно мучительно отыскивала в них что-то, ускользающее из ее памяти.

Сойдя с лодки, мы поднялись наверх, в парк, на дачу Деринг, куда они пригласили зайти и меня.

Я вел Зою Николаевну под руку, рассказывая ей что-то, и изредка взглядывал ей в лицо. Она слушала меня рассеянно, часто перебивая неожиданными вопросами.

— Мы с Зоей большие друзья, — говорил Алексей, следуя за нами, — мы уже давно не расстаемся друг с другом и, Бог знает, где только ни побывали!..

Он махнул рукой в пространство, усмехаясь, точно говоря: «ну и что же из этого — все одинаково».

— Нет, мы еще не были в Индии и Австралии, — неожиданно оживляясь и точно радуясь, что не все еще потеряно, подхватила Зоя. — И мало ли мест, где мы еще не успели побывать…

— Да, ты права, — с какой-то особенной грустью ответил Алексей, — пожалуй, понадобилась бы целая долгая жизнь, чтобы объездить весь мир…

И опять мне почудилось это недоговоренное: «ну и что же из этого»… Он точно боялся произнести эти слова вслух. Но Зоя как будто услыхала их и надолго замолкла.

В их даче царил странный беспорядок; точно никто здесь не знал, что куда поставить, где чему должное место. Не чувствовалось присутствия женской руки, как у нас — мужчин — принято еще думать о домашнем уюте. Трудно было даже сказать, что это было; такому беспорядку нельзя подобрать определения: точно все здесь казалось чужим друг для друга, самим по себе. Не знаю, понятно ли то, что я хочу сказать, видали ли вы когда-нибудь что-либо подобное?..

Должно быть, мое недоумение ясно выразилось на лице моем, потому что Алексей со своею натянутою улыбкою поспешил объяснить мне:

— О, вы не удивляйтесь всему этому хаосу! Мы к нему привыкли, но постороннему он кажется, по всей вероятности, убийственным. Что делать — ни я, ни сестра моя не умеем хозяйничать, не знаем, как вьются гнезда…

Несмотря на его слова, я почувствовал, что он немного смущен, Зоя же, напротив, оставалась равнодушной.

Она подошла к роялю, стоящему посредине большой комнаты, открыла крышку, взяла несколько аккордов и задумалась.

Я подошел к ней.

— Вы, должно быть, хорошо играете, — сказал я ей.

— Почему вам так кажется?

— У вас длинные тонкие пальцы и, должно быть, сильная рука.

Она подняла свои обе руки перед собою и пошевелила по воздуху пальцами.

— Не знаю… Может быть… но я играю всего лишь два цыганских романса и ничего больше…

— Почему же так? — изумился я.

— Не училась… Зачем?..

Ее брат подошел к нам и перебил ее:

— У Зои художественная натура, но нет художественных способностей… это бывает. Я сам тоже ничего не умею делать. Мы воспитаны как богатые люди, или, вернее, мы никак не воспитаны…

Я пробовал возразить, но он не дал мне окончить:

— Уверяю вас, это так! Мы просто с нею два странника: вечные жиды…

Зоя взглянула на брата и потянула его к себе за руку, точно хотела приласкать его и боялась, чтобы он не ушел.

Мгновение делилось молчание.

Я почувствовал себя неловко.

— Вы не уходите, — наконец, сказал Алексей, снова угадывая мои мысли, — останьтесь пообедать с нами. Ведь вы же одиноки? Не так ли… Зоя, ты не знаешь, скоро ли у нас будет обед?

Молодая девушка равнодушно покачала головой.

— Обед? Право, не знаю… Я что-то забыла сегодня о нем.

Алексей поморщился и, извинившись, вышел из комнаты.

Зоя продолжала сидеть неподвижно.

Я не знал, о чем заговорить.

Деринг вскоре вернулся. Он остановился в дверях и недоуменно развел руками.

— Представьте себе, оказывается, кухарка наша ушла со двора, и у нас сегодня нет обеда…

Мы оба были смущены. Я попробовал засмеяться и рассказал какой-то приличествующий случаю анекдот.

Зоя поднялась со своего места. Мысли ее были далеко. Она сказала:

— Вы идите в курзал, а мне хочется отдохнуть, — я устала…

Уходя, я думал:

«Она совсем его не любит… Нет, какая уж тут любовь!»

IV

Мы заняли маленький столик на террасе, выходящей на море и заказали себе обед.

В ожидании его мы разговорились. Я и не думал, что наша беседа примет такой простой, задушевный характер. Это вышло как-то само собою.

Деринг сидел напротив и через стол все время, не отрываясь, смотрел на меня, точно читая мои мысли. Лицо его было грустно, но спокойно. Когда он заговорил, видно было, что он уже хорошо знает меня и не боится быть плохо понятым. Голос его был тих, но каждое слово он произносил отчетливо, и от этого его речь приобретала особый, значительный оттенок.

— Я очень рад, что нашел вас в этом захолустье, — начал он совершенно просто и искренно. — Я имею обыкновение судить о людях по первому впечатлению и схожусь с теми, которые мне симпатичны с первого дня. По-моему, как из-за деревьев не видно леса, так и при дальнейшем знакомстве с человеком перестаешь его видеть целиком, уже не можешь судить о нем правильно… Вы несомненно человек из того же круга, к которому имею несчастье принадлежать и я с сестрою; вы сын состоятельных родителей, быть может, помещиков, но сами вы уже оторваны от своей среды и представляете тот распространенный в современности тип, который в сущности не знает, что он такое и где его надлежащее место… У вас есть способности, но нет любви; есть, пожалуй, деньги, но нет спекуляторской жилки, чтобы их приумножить; есть желания, но нет воли, чтобы следовать какому-нибудь из них. Словом, вы или эстет, или циник… Прошу не обижаться грубости моих определений… ведь вы не обиделись?..

Он спросил это так по-детски искренно, что я невольно рассмеялся и пожал ему через стол руку.

— Ну вот и хорошо — нам, право, не стоит обижаться друг на друга, — продолжал Алексей. — Теперь скажу о нас. Вам наверное показалось странным, что мы живем здесь, в этой дыре: люди, изъездившие почти полсвета, вряд ли согласились бы остановиться тут. Но это объясняется очень просто. Кроме меня и Зои, у нас есть еще сестра Марина…

Он на мгновение умолк, опустив глаза на скатерть, но потом сейчас же сказал снова:

— Она живет в Петербурге, и ей хотелось повидать нас. Ради нее мы и приехали сюда на лето: все же это лучше, чем жить где-нибудь в Сестрорецке или Дудергофе…

— Еще бы, — согласился я.

— Она совсем не похожа на нас с сестрою… она очень веселая, славная, хорошая женщина.

Алексей сделал особенное ударение на слове «хорошая» — точно отвечал себе на заданный им самим вопрос.

— Она так здорово и просто смотрит на вещи и смеется она так заразительно… Мы ее очень любим…

Он опять замолк.

Принесли суп, и мы молча принялись за него. Я ничего не говорил, потому что мне приятно было слушать Деринга, а задавать какие-либо вопросы я считал излишним. Мне было покойно, хорошо, я наслаждался тихим вечером, склоняющимся над нами, с аппетитом ел простой, но вкусный обед. Алексей заговорил опять:

— Ведь вот, это, пожалуй, покажется странным, что любовь и заботливость часто не сочетаются, не вытекают одна из другой…

Я понял, что он хочет говорить о Зое, об ее халатном отношении к хозяйству, и потому стал внимательнее.

— Почему-то думают, — говорил Алексей, — что раз человека любишь, то и заботишься о нем. Мне часто приходилось слышать такие упреки со стороны жен и мужей: «ты даже не подумал, или не подумала об мне — где же твоя любовь?» — жалуются они. Но ведь любовь — это врожденное нам чувство, а заботливость — черта, приобретенная воспитанием… Можно не любить и быть очень заботливым… Конечно, любовь придает особую красоту, привлекательность заботливости, но и только. Повторяю, нас уже не воспитывали, нам не внушали никаких семейных добродетелей, потому что, вы это сами знаете, мы выросли все на улице… Но разве у нас нет сердца, нет привязанностей, нет чувства?

Я поспешил согласиться с ним, заметив, что он начинает волноваться, но Алексей не обратил внимания на мои слова; он весь ушел в свои мысли, которые ему, по-видимому, уже давно не давали покоя.

— Про меня и про Зою распускают тут грязные слухи…

Он поморщился и закрыл на минуту глаза, точно перед ним была та грязь, о которой он говорил. Я невольно покраснел, вспомнив свою легкомысленную фразу.

— Вы, конечно, понимаете, что я далек от желания убеждать кого-либо в противном. Мне не впервые приходится это слышать. Но это неважно. Зоя действительно меня очень любит, я знаю. Более того, я для нее — единственный. Обыкновенно так говорят самодовольные мужья о своих женах и всегда ошибаются. К несчастью, я не ошибаюсь, и мне это особенно тяжело… Понимаете, она хватается за меня, как за последнее прибежище, она не видит больше других людей, которых можно было бы любить, она думает, что я обращаюсь с ней по-человечески не потому, что я ей брат, а потому, что я какой-то особенный. Вы понимаете? Она верит мне, в мое совершенство, но для меня это пытка, потому что я-то знаю, кто я! Я же знаю, что я такой же эгоист, такой же пошляк и ничтожество, как другие, что во мне сидит, как и во всяком, грязное животное, козел, с тупым вожделением, без тени любви смотрящее на женщин… Я же знаю это! И с этим ничего не поделаешь…

Алексей встал и прошелся по террасе, потом опять присел к столу.

Я закурил папиросу, чтобы дать себе хоть какое-нибудь занятие: когда мне приходилось долго слушать, я утомлялся и рассеивался, мои глаза невольно перебегали с предмета на предмет, а руки не находили себе места, — собеседник, конечно, мог бы заметить, и это было бы неловко.

— Я такой же, как и все, — повторил Деринг. — Я здоровый мужчина, и мне нужна женщина. Когда я ее беру, я не думаю о любви. Мне всегда было это противно, но что делать?.. И вот мне приходится проделывать все это тайком, лгать, притворяться, только чтобы не видала сестра, только чтобы поддерживать в ней ее жалкую веру в меня, ее последнюю надежду…

Мы переезжаем из города в город, из страны в страну… Для чего?.. Вы думаете, нас интересуют дворцы, картинные галереи, горы, озера?

Ничуть… Все это всюду одинаково, однообразно и скучно. Нет, — я езжу только для того, чтобы хоть на минуту забыть, кто я такой, сестра — для того, чтобы найти то, что ей грезится, чтобы снова и снова еще более несчастной возвращаться ко мне…

Но ведь когда-нибудь она должна будет понять и меня, — тогда что?

V

Однажды мы предприняли втроем маленькую прогулку на велосипедах. Мы ехали один за другим по узкой тропинке над самым обрывом, под которым тянулся золотой пляж и шумело море. Тропинка вела нас меж деревьев, то взвиваясь вверх, то стремительно падая вниз. Дух захватывало от этой быстрой и опасной езды. Зое, видимо, она нравилась; Алексей ехал позади и вскоре отстал, заявляя, что устал и подождет нас.

Мы пронеслись еще версты две и остановились как раз у самого конца тропинки перед лощиной, преграждающей нам путь. Место было открытое и очень высокое; оно командовало над всеми окрестностями.

С одной стороны перед нами развертывалась бесконечная простыня залива, с другой — холмистые поля с желтыми хлебами. Меж них, иногда одиноко, иногда семьями, лежали серые валуны. Казалось, кто-то очень большой нарочно забросил их сюда с моря.

Мы уселись на одном из таких камней — огромном, плоском, на котором свободно можно было бы танцевать.

От быстрого бега щеки у Зои порозовели и пепельные волосы выбились из-под шарфа. Я смотрел на нее, вспоминая слова ее брата. «Что за странная девушка, — думал я. — Неужели она никого не любила и уже успела устать от жизни? Быть этого не может…» Я придвинулся к ней и заглянул в глаза.

— Вы думаете о чем-нибудь? — спросил я.

Она повела головой и ответила коротко:

— Нет!

Тогда, видя, что она не отодвигается от меня и поощренный этим, я взял ее за руку.

— Какая вы милая, — сказал я тихим, вкрадчивым голосом, — какая славная. Скажите мне, почему вы всегда такая печальная, равнодушная… Неужели ничто вас не восхищает, не радует?

Она не вынимала своей руки из моей и смотрела на меня потухшим взглядом.

— Ну? — спросила она только и даже не пошевелилась.

Я не ожидал такого отношения к моим словам и на минуту смешался. Потом продолжал, но уже не так уверенно:

— Вы вот сидите тут, и вас как будто не трогает все это великолепие! Ваши глаза как будто не видят ничего перед собой, а губы складываются в улыбку, которая говорит, что все это не то, что вам нужно. Почему? Я дал бы многое, чтобы заставить заблестеть ваши глаза и чтобы вы засмеялись!

На лице девушки появилось насмешливое любопытство; она повела плечами и кинула почти весело:

— Что же, попробуйте. Уверяю вас, что мне самой это будет приятно.

Тогда, охваченный радостным волнением, хорошо не зная, что делаю, я схватил Зою за плечи, притянул к себе и начал осыпать ее волосы, лицо, глаза и шею бурными, бесчисленными поцелуями, спеша, захлебываясь, не помня себя. Я чувствовал в своих руках покорно уступающее моим движениям тело, чувствовал, как без сопротивления раскрывались под моими поцелуями влажные губы, обнажая ряд белых, плотно сжатых зубов; чувствовал нежную свежесть щек, и эта податливость, бессилие молодой девушки опьяняли меня еще больше. Я становился зверем и, пожалуй, зашел бы слишком далеко, если бы случайно мой затуманенный взгляд не упал на глаза девушки. Ее голова была откинута назад, и глаза ее — большие, серые, как угасший пепел — смотрели на небо: они были совершенно покойны, они ничего не выражали, кроме скуки, — да, да, ничего, кроме скуки и тоски, бесконечной тоски…

Я замер, пораженный, пристыженный, не зная, что делать со своими руками, которые продолжали обнимать тонкие плечи девушки. Я молчал, сидя в глупой и неудобной позе, сразу почувствовав, что затекла левая нога, но боясь пошевелиться.

Тогда Зоя приподнялась первая. Она движением плеч стряхнула с себя мои руки и медленно начала поправлять прическу. Теперь ее глаза смотрели на море, лицо было по-прежнему бледно.

— Зоя Николаевна, — наконец, через силу проговорил я, — Зоя Николаевна, вы сердитесь?

— Ничуть…

— Но тогда что же… отчего ваши глаза… Или мне показалось? Вы ведь позволили мне целовать вас… я вам нравлюсь… скажите, вы любите меня?..

Она отрицательно покачала головой. Она кусала себе губы, точно боясь разрыдаться, но вместе с тем лицо оставалось покойно.

— Нет? Вам противны были мои поцелуи… но тогда почему же вы не прогнали меня от себя, почему вы позволили держать себя за руку, наконец, почему вы не ударили меня?

Я почувствовал себя обиженным, оскорбленным. Что все это значит?

— Вы недовольны? — спрашивал я опять, беря ее за руку.

Она ответила безучастно, ее губы чуть шевелились, когда она сказала:

— Мне все равно…

— Как все равно? — не выдержал я. — Простите, — или я перестал понимать, или вы шутите… Но тогда должен вам заметить, что такие шутки…

Чуть-чуть с языка моего не сорвалась дерзость, так я был раздражен за то чувство неловкости, которое заставила меня пережить эта девушка. Но мне удалось вовремя остановиться. Я взглянул снова на Зою и понял, что она не шутит, что она и не умеет шутить.

Она поднялась с места и сказала:

— Повторяю вам, мне все равно… Я слишком привыкла к этому…

Я тоже встал.

— Но тогда как же… я не понимаю… наконец, самолюбие, — бессвязно бормотал я, опять чувствуя, что теряюсь и кажусь смешным.

Зоя перебила меня:

— Самолюбие? — сказала она, улыбаясь своей горькой улыбкой. — Да разве вы думали, что оно у меня есть? Полноте! Поверьте мне, я ничуть на вас не сердита, хотя ваши поцелуи и не доставили мне никакого удовольствия, но прошу вас никогда больше не говорить мне о самолюбии…

Боже мой, ни разу еще не чувствовал я себя так глупо, как в эту минуту. Я готов был провалиться сквозь землю и не знал, куда смотреть. Тогда эта странная девушка взяла меня за руку и пожала ее.

— Мне жаль, что все это так кончилось, — сказала она тихо и грустно, — мне жаль, что и вы не можете этого понять… Поезжайте к брату: я хочу остаться одна; до свиданья…

Я машинально поцеловал ее руку и спрыгнул с камня.

Когда велосипед далеко унес меня, я оглянулся.

Зоя продолжала стоять все на том же месте, посредине огромного камня, похожего на пьедестал, с лицом обращенным к морю; ветер развевал ее шарф.

VI

Несколько дней я избегал встречи с братом и сестрой Деринг. Чувство неловкости не покидало меня. Невольно на память приходили странные слова Зои, и я пытался объяснить их себе. Что значит ее фраза: «мне все равно — я привыкла к этому»? Почему ей все равно? К чему она могла привыкнуть? Не бесчувственная же она, не истукан! Или она до того испорчена, что для нее поцелуи ничего не значат? Но быть этого не может — это было бы слишком чудовищно!

Хотя мне так и не удалось в точности объяснить себе поведения Зои, но я чувствовал, что в чем-то она как будто была права. Права уже потому, что я показался себе таким пристыженным после ее слов. Я сознавал, что ударь она меня или выскажи свое возмущение, — ни то, ни другое так не смутило бы меня, не заставило бы меня так сконфузиться. И действительно, лучше было не говорить о самолюбии, лучше было этого не говорить…

Но во всяком случае я дал себе слово при встрече с Зоей вести себя так, будто ничего не было, вообще показать ей, что все происшедшее нимало меня не задело, что я совершенно равнодушен.

Благодарение Богу, что я себе не позволил чего-нибудь большего. Нужно всегда держаться в стороне от таких людей: никогда не знаешь, чего ожидать от них.

Вообще я предпочитал простых, кокетливых женщин, улыбки которых говорят о поцелуях, а головы наполнены всяким милым вздором…

Я как раз занялся этими приятными мыслями, сидя у себя на крылечке и допивая кофе, когда увидал быстро идущего ко мне Алексея Деринг. Мое сердце невольно забилось сильнее.

— Я к вам, — сказал он, здороваясь с необычайно оживленным и радостным лицом. — Что это вы нас совсем забыли! Стыдно, стыдно…

Он сел на балконные перила.

— Вот что, — продолжал Алексей, — меня прислала к вам Зоя: она сказала мне, что вы, быть может, чем-нибудь обижены, так чтобы я положил ваш гнев на милость и вел бы к нам. Вчера приехала Марина, хочет с вами познакомиться…

Я благодарил, уверял его, что и не думал ни на кого обижаться, что просто-напросто мне что-то нездоровилось последние дни; потом, успокоенный, вышел на минуту привести себя в более нарядный вид, и мы отправились.

Дорогой Алексей говорил мне, что они решили провести эту зиму втроем, строил планы на будущее, вообще я не узнавал его — так он был оживлен и мил.

Когда же я вошел в их дачу, она поразила меня своим обликом еще больше, чем ее хозяин. Все как будто бы осталось на прежних местах, но все приобрело другой отпечаток, все точно ожило, преобразилось, заговорило своим языком — языком домашнего уюта, удобного порядка, теплой женственности. Пахло не орхидеей, а нежными «violettes de Nice». Я оглядывался в недоумении и восхищении. Алексей с улыбкой смотрел на меня.

— Вы не узнаете наши апартаменты? — шутливо сказал он. — Это и понятно. Вот она — маг и волшебница!

Навстречу мне шли Зоя и Марина. При первом взгляде на старшую сестру я почувствовал, что вот та женщина, о которой я мечтал. Должно быть, мой взгляд выдал меня, потому что в ее глазах я тотчас же заметил ободряющий лукавый огонек, так хорошо знакомый мне.

Меня представили.

Впервые в этом доме я услышал искренний женский смех, видел радостные лица… На лице Марины — полном и розовом — прыгали милые ямочки, когда она смеялась, брови подымались высоко на маленьком лбу, а глаза делались удивленными и круглыми: два голубых неба смотрели на меня из этих глаз. Я сразу же почувствовал себя в своей тарелке.

Она болтала без умолку. Перебирала все петербургские сплетни, все новости; то приходила в восторг, и тогда скалила свои мелкие белые зубы; то возмущалась, и тогда круглые ее плечики вздрагивали и вся она принимала вид оскорбленного достоинства. Одним словом, это была одна из тех женщин, которые незаметно овладевают вами, заставляют слушать и восторгаться собою, которые кружат головы с таким невинным видом, точно сами они являются жертвами коварного обольщения.