Черным по белому

Волга.

I.

Въ буфетной комнатѣ волжскаго парохода за стойкой стоялъ здоровеннѣйшій мужчина и билъ ладонью руки по лицу качавшагося передъ нимъ молодого парня.

У парня было преравнодушное лицо, которое, казалось, говорило: «да скоро ты, наконецъ, кончишь, Господи»!

Здоровеннѣйшій мужчина приговаривалъ:

— Вотъ тебѣ разбитый бокалъ, вотъ соусникъ, вотъ провансаль!

И бокалъ, и соусникъ, и провансаль — какъ двѣ капли воды, походили другъ на друга: это были обыкновенный пощечины, и различныя названія ихъ служили просто какими-то символами.

Послѣ провансаля буфетчикъ надѣлилъ парня «невытертыми рюмками», «закапанной скатертью» и какой-то «коробкой бычковъ».

Когда парню пріѣдалось однообразіе ощущенія, парень поворачивалъ лицо въ другую сторону, и вторая, отдохнувшая, щека бодро выносила и «фальшивый цѣлковый отъ монаха» и «теплое пиво» и «непослушаніе маменькѣ».

Толстый купецъ, пившій въ углу теплое пиво, восторженно глядѣлъ на эту сцену, дѣлая машинально тѣ же движенія, что и буфетчикъ, и качая лысой головой въ тактъ каждому удару.

— Что это такое? — спросилъ я радостнаго купца.

— Это — государь мой, наше русское волжское воспитаніе. Чтобы, значитъ, помнилъ себя. Сынокъ это евонный.

— Да, вѣдь, онъ его, какъ скотину, бьетъ?!

— Зачѣмъ, какъ скотину?.. Скотину безъ поясненія лупятъ, a онъ ему все такъ и выкладываетъ: «это, говоритъ, за соусникъ, это за теплое пиво». Парень, стало быть, и знаетъ — за что.

— И вы думаете, это помогаетъ? — брезгливо спросилъ я.

— Батюшка! А то какъ же? Да парень, послѣ этого ноги его будетъ мыть, да воду пить!

Я пожалъ плечами.

— Если первая часть этой операціи и имѣетъ гигіеническое значеніе, то вторая…

— Чего-съ?

— Я хочу сказать, что такое обращеніе дѣлаетъ человѣка глупымъ, забитымъ и тупымъ.

— Ничего-съ. Насъ такъ тоже учивали, a посмотрите — и на слово отвѣтимъ, и дѣло исдѣлаемъ.

Старая женщина подошла къ стойкѣ, поглядѣла на буфетчика и заботливо сказала:

— Ну, и будетъ. Ишь — ты упарился…

— Мать ихняя, — кивнулъ на нее купецъ. — Строгая семья, правильная.

Младшій членъ этой семьи, наконецъ, избавился отъ «соусниковъ» и «монашескихъ монетъ». Отецъ ударилъ его въ послѣдній разъ, оттолкнулъ и, придвинувъ къ себѣ стаканы, сталъ ихъ перетирать. Сынъ взялъ тарелку и, въ свою очередь, принялся тереть мраморную доску буфета.

— Правильно, — сказалъ мнѣ купецъ. — Удовольствіе исдѣлай, a работы не забывай.

II

Пароходъ подходилъ къ большому городу. На палубѣ стоялъ здоровенный буфетчикъ, одѣтый по дорожному, жена его и сынъ.

— Ну вотъ, Капитоша, вотъ тебѣ такое мое слово: штобы отъ матери никакой жалобы, штобы пассажиръ былъ безъ ропоту и штобы — безъ бою стекла. Парень ты уже большой, многократно ученый — знаешь, какъ и что. Ключи тебѣ даны, довѣріе отцовское оказано — за симъ прощайте. Долженъ ты понимать свою самостоятельность.

— Поблагодари папеньку, — крикнула мать. — Эхъ, народъ теперь. Да я бы за это отцу… ноги бы мыть, да воду пить!

Эта странная формула исчерпывала, очевидно, всѣ взаимоотношенія младшихъ къ старшимъ. Выпитая вода являлась тѣмъ цементомъ, который неразрывно связывалъ членовъ семьи.

Парень Капитоша, опустилъ мутные сѣрые глаза, конфузливо вздохнулъ и повалился отцу въ ноги.

— Благодарствуйте, тятя.

— Ничего, что тамъ. Лишь бы все, какъ слѣдоваетъ.

Вокругъ нихъ столпились пассажиры, съ интересомъ слѣдившіе за этой сценой. Буфетчикъ расцѣловался съ женой и поклонился пассажирамъ.

— Уѣзжаю я по дѣлишкамъ, милостивые господа. Если что — не взыщите съ парнишки, — молодъ онъ, робокъ. Не забудьте, поучите его.

Лысый купецъ отозвался за всѣхъ:

— Поучимъ.

Зѣвнулъ и отправился спать… Ставились сходни…

Когда пароходъ отчаливалъ отъ пристани того города, гдѣ буфетчикъ собирался устраивать дѣла, мать и сынъ стояли y перилъ и махали платками отцу, пришедшему послѣдній разъ проститься съ ними.

Вѣтеръ трепалъ бѣлыми платками, и полоса воды, между пароходомъ и пристанью, все ширилась и ширилась. Когда пароходъ отошелъ шаговъ на сто, Капитоша пересталъ салютовать, всмотрѣлся въ платокъ и показалъ отцу кулакъ. Отецъ что-то закричалъ съ берега, но не было слышно.

Капитоша облокотился спиной о перила, сложилъ на груди руки и строго сказалъ, глядя на мать сѣрыми, мутными глазами:

— Ну, мамаша… Идите спать!

— Чего-жъ я пойду, дурашка. Солнышко-то еще не спряталось.

— Идите спать! — бѣшено взвизгнулъ сынъ. — Говорятъ вамъ — идите! Кто тутъ хозяинъ? Вы или я?

— Охъ, ты-жъ, Господи, — пролепетала струсившая мать. — Поди-ты, какой крикливый. Ну-ну… Иду-иду Ты-жъ тутъ смотри, чтобы все…

— Пошла, пошла!

Оставшись одинъ, Капитоша плюнулъ на ладони и попытался пригладить взъерошенные волосы. Потомъ сдѣлалъ попытку выгнуть впалую грудь колесомъ. Ни то, ни другое не удалось ему. Онъ вздохнулъ и поплелся въ буфетъ. Я съ улыбкой послѣдовалъ за нимъ — его поведеніе заинтересовало меня.

Зайдя за стойку, Капитоша вынулъ бутылку французскаго шампанскаго, откупорилъ ее, открылъ широко громадный желтый ротъ, въ которомъ жадно извивался тонкій, сухой языкъ, и въ двѣ минуты перелилъ въ себя всю бутылку.

— Однако! — сказалъ я, удивившись.

— Видалъ? — захихикалъ онъ.

— Видалъ.

— Здорово?

— Да ужъ… Вашъ отецъ будетъ вами доволенъ.

Грудь его вогнулась еще больше и волосы сдѣлались мягкими.

— Товарищъ! — сказалъ онъ. — Господинъ! Долбанемъ еще одну, а?

— Спасибо, я днемъ не пью. И вамъ не совѣтую. Зайдутъ сейчасъ сюда пассажиры, a вы выпивши.

Дѣйствительно, какой-то маленькій чиновникъ зашелъ и, потирая руки, сказалъ:

— Пива.

— Нельзя! — взревѣлъ Капитоша.

— Почему?

— Буфетъ закрыть.

— Кто его закрылъ?

— Кто? Я, Капитонъ Ильичъ — очень пріятно познакомиться. Со мной, если желаете, выпьемъ. Шампанскаго, бордосскаго… Милый! Если бы ты видѣлъ, сколько здѣсь бутылокъ — самъ чортъ не пересчитаетъ. Пузатенькія, долгія — всякія. Чесстн… слово.

Маленькій чиновникъ потоптался на мѣстѣ, облизалъ губы и неожиданно сказалъ:

— Ну, что-жъ, выпьемъ.

Капитоша суетливо вытеръ руку о полу пиджака и протянулъ ее ребромъ, неумѣло:

— Капитонъ Ильичъ, главный буфетчикъ этого парохода. — Садитесь! Ахъ, ты-жъ Господи! Вотъ пріятное знакомство. Скажите, саратовскія хористки еще не слѣзли?

— Нѣтъ, ѣдутъ. A что? Вы ихъ… сюда? Это ловко.

Капитоша захохоталъ и молодцевато побѣжалъ на-верхъ.

— Зачѣмъ вы хотите пить съ нимъ? — спросилъ я. — Нехорошо.

— Да что онъ, ребенокъ, что-ли, — возразилъ чиновникъ. — Пусть себѣ молодой человѣкъ повеселится.

Черезъ минуту вошелъ Капитоша, во главѣ четырехъ, жизнерадостныхъ, смѣющихся дѣвицъ.

— Садитесь, барышни. Винцо сейчасъ будетъ, апельсины. Очень пріятно. Я Капитонъ Ильичъ, здѣшній главный завѣдующій буфетнымъ отдѣленіемъ пароходной компаніи судоходства. Алле!

Слѣдомъ за дѣвицами вошелъ продавецъ коралловъ и старый актеръ, потертый и давно небритый.

— Ты кто? Коралловый торговецъ? Очень украшаетъ и наводить кавалеровъ на пріятныя мысли.

Капитоша суетился, бѣгалъ къ стойкѣ, выбиралъ кораллы, платилъ деньги, потомъ увидѣлъ на продавце коралловъ оранжевый галстукъ и присталъ, чтобы тотъ уступилъ ему этотъ галстукъ.

— Расчудесный галстукъ! Продай, чего тамъ.

Повязался купленнымъ галстукомъ, надѣлъ на руки кольца съ кораллами и сталъ открывать бутылки съ виномъ.

Старый актеръ стоялъ въ углу, молча за нимъ наблюдая. Потомъ приблизился и сказалъ:

— Давай мнѣ пятьдесятъ рублей.

Капитоша обернулъ къ нему желтое, потное лицо и прищурился.

— За что?

— Да такъ. Давай. Ты теперь хозяинъ. Чего тамъ! Надо быть самостоятельнымъ.

— Пятьдесятъ рублей, — задумчиво переспросилъ Капитоша. — Ну, на!

— Вотъ такъ. A теперь налей мнѣ шампанскаго.

Одна изъ дѣвицъ обняла просіявшаго Капитошу за шею и сказала:

— Ты дай намъ на счастье, a мы тебя прославимъ.

— Какъ… прославите?

— Будемъ пѣть про тебя. Завсегда такъ. Гостей въ кабинетахъ славимъ.

— Здорово! — сказалъ Капитоша и ревниво добавилъ:

— Только меня что-бъ одного.

— Да, конечно. Ты-жъ хозяинъ. Какъ тебя звать?

— Капитонъ Ильичъ, главный управляющій пароходною частью…

— Ладно! Дѣвицы: Капитоша!

И хоръ дѣвицъ нестройно запѣлъ:

Капитоша, Капитоша, Капитоша,

Капитоша, Капитоша, Капито-о-ша-а…

Капитоша-тоша-тоша,

Ша-ша-ша-ша-ша !

Капитоша сидѣлъ на стулѣ, истомленный славой, почетомъ и всеобщимъ уваженіемъ.

— Еще разъ! — попросилъ онъ, закрывъ глаза.

— Капитоша, Капитоша, Капито-оша-а!..

Онъ подперъ щеку рукой и заплакалъ. Это были слезы гордости, радости и сознанія потерянныхъ прежнихъ лѣтъ, такъ глупо прожитыхъ.

— Вотъ оно, настоящее то, — вѣроятно, думалъ бѣдный Капитоша, и сердце его радостно билось.

— Господа, — крикнулъ актеръ. — За-мѣ-ча-тель-но-му и раз-про-един-ствен-ному Капи-тону Ильичу — мно-га-я лѣ-ѣ-ѣ-та!!

Дѣвицы пѣли… Оборотистый продавецъ коралловъ плясалъ, безъ пиджака, погромыхивая своимъ ящикомъ.

Сумерки заглядывали въ окно…

— Дай мнѣ полтораста рублей, — попросилъ актеръ, — для устройства театральнаго зданія въ Петербургѣ. — Дашь?

— Дамъ, — сказалъ Капитоша, всталъ; выпрямился и въ невыразимомъ экстазѣ крикнулъ: — Господа! Похожъ, я на офицера?

Всѣ нашли, что — похожъ..........

Дверь скрипнула и лысый купецъ, шаркая мягкими сапогами, вошелъ въ буфетную.

— А-а… Честная компанія… Это что-же такое?!

Онъ стоялъ съ полминуты, оглядывая всѣхъ. Потомъ его взглядъ остановился на Капитошѣ, украшенномъ оранжевымъ галстукомъ, бархатнымъ пиджакомъ, купленнымъ y того же торговца кораллами и массой разноцвѣтныхъ колецъ на пальцахъ.

— А-а… — протянулъ лысый купецъ.

Онъ неторопливо завернулъ правый рукавъ, подошелъ къ Капитошѣ, размахнулся и сталъ бѣшено колотить по Капитошиной головѣ, которая, какъ арбузъ на стеблѣ, безпомощно металась изъ стороны въ сторону.

И опять всякая пощечина звучала символически:

— Это тебѣ кораллы! Это дѣвки! Это за отца! Это за мать!

Всѣ потихоньку вышли изъ буфетной. Утомившись лысый купецъ, присѣлъ за столикъ и приказалъ:

— Пива, подлюга! Если будетъ теплое — голову оторву.

Капитоша втянулъ грудь, прыгнулъ за стойку и, стуча коралловыми кольцами о бутылки, сталъ откупоривать пиво.

Клусачевъ и Туркинъ

(Верхъ автомобиля).

Вглядитесь повнимательнѣе въ мой портретъ… Въ уголкахъ губъ и въ уголкахъ глазъ вы замѣтите выраженіе мягкости и доброты, которая, очевидно, свила себѣ чрезвычайно прочное гнѣздо. Доброты здѣсь столько, что ея съ избыткомъ хватило бы на десятокъ другихъ угловъ губъ и глазъ.

Очевидно, это качество, эти черточки доброты, не случайныя, a прирожденныя, потому что отъ воды и мыла онѣ не сходятъ, и сколько ни теръ я эти мѣста полотенцемъ — доброта сіяла изъ уголковъ губъ и уголковъ глазъ еще ярче. Такъ, — вода можетъ замѣсить придорожную пыль въ грязь, но та же вода заставляетъ блестѣть и сверкать свѣжіе изумрудные листочки на придорожныхъ кустахъ.

Мнѣ хочется, чтобы всѣмъ вокругъ было хорошо, и, если бы наше бездарное правительство опомнилось, и пригласило меня на должность безплатнаго совѣтчика — можетъ быть, изъ нашихъ общихъ стараній что-нибудь бы и вышло.

Въ частной жизни я стремлюсь къ тому же: чтобы всѣмъ было хорошо. Откуда y меня эта Маниловская черта — я и самъ хорошенько не разберусь.

Однажды, весной, мой пріятель Туркинъ сказалъ мнѣ вскользь, во время нашего катанья на Туркинскомъ автомобилѣ:

— Вотъ скоро лѣто. Нужно подумать о томъ, чтобы снять этотъ тяжелый автомобильный верхъ и сдѣлать лѣтній откидной, парусиновый.

— Парусиновый? — переспросилъ я, думая о чемъ-то другомъ.

— Парусиновый.

— Автомобильный, парусиновый?

— Ну, конечно.

— Вотъ прекрасный случай! — обрадовался я. — Какъ разъ вчера я встрѣтился съ пріятелемъ, котораго не видѣлъ года два. Теперь онъ управляющій автомобильнымъ заводомъ, здѣсь же въ Петербургѣ. Закажите ему!

Мысль y меня была простая и самая христіанская:

Туркинъ хорошій человѣкъ, и Клусачевъ хорошій человѣкъ. У Туркина есть нужда въ верхѣ, y Клусачева — возможность это сдѣлать. Пусть Клусачевъ сдѣлаетъ это Туркину, они познакомятся, и, вообще, все будетъ пріятно. И всякій изъ нихъ втайнѣ будетъ думать:

— Вишь ты, какой хорошій человѣкъ этотъ Аверченко. Какъ хорошо все устроилъ: одинъ изъ насъ имѣетъ верхъ, другой заработалъ на этомъ, и, кромѣ того, каждый изъ насъ пріобрѣлъ по очень симпатичному знакомому.

Всѣ эти соображенія чрезвычайно меня утѣшили.

— Право, закажите Клусачеву, — посовѣтовалъ я.

Туркинъ задумчиво вытянулъ губы трубочкой, будто для поцѣлуя.

— Клусачеву? Право не знаю. Можетъ быть, онъ сдеретъ за это?.. Впрочемъ, если это ваша рекомендація — хорошо! Такъ я и сдѣлаю, какъ вы настаиваете.

Дѣло сразу потеряло вкусъ и приняло странный оборотъ: вовсе я ни на чемъ не настаивалъ; лично мнѣ это не приносило никакой пользы и являлось затѣей чисто филантропической. A выходило такъ, будто Туркинъ сдѣлалъ мнѣ какое-то одолженіе, a я за это, съ своей стороны, долженъ взвалить на свои плечи отвѣтственность за Клусачева.

Я промолчалъ, a про себя подумалъ:

— Богъ съ ними. Зачѣмъ мнѣ возиться… Туркинъ пусть забудетъ объ этомъ разговорѣ и закажетъ этотъ верхъ кому-нибудь другому.

Но Туркинъ относился ко мнѣ поразительно хорошо: черезъ недѣлю, встрѣтившись со мной, онъ озабоченно взялъ меня за плечо и сказалъ:

— Ну, что же вы? Я никому не заказывалъ автомобильнаго верха и жду вашего пріятеля Трепачева. Гдѣ же вашъ Трепачевъ?

— Клусачевъ, a не Трепачевъ.

— Пусть Клусачевъ, но мѣрку-то онъ долженъ снять? Я изъ-за него никому не заказалъ, a уже на-дняхъ лѣто.

— Хорошо, — сказалъ я. — Я увижусь съ нимъ и скажу.

— Да, но вы должны увидѣться, какъ можно раньше! Не могу же я, согласитесь, париться подъ этой тяжелой душной крышкой.

Въ тотъ день я былъ чѣмъ-то занятъ, a на другой день мнѣ позвонили по телефону:

— Алло! Это я, Аверченко.

— Слушайте, голубчикъ… Ну, что были вы уже y вашего Муртачева?

— Клусачева, вы хотите сказать.

— Ну, да. Не могу же я ждать, согласитесь сами. Вы уже были y него?

— Только вотъ собираюсь. Вѣдь этотъ заводъ на краю города. Ужъ y меня и извозчикъ заказанъ. Сейчасъ ѣду.

Дѣйствительно, нужно было ѣхать. Клусачевъ былъ хорошій человѣкъ и встрѣтилъ меня тепло.

— А, здравствуйте! Вотъ пріятный гость.

— Ну, скажите мнѣ спасибо: я вамъ заказикъ принесъ.

— A что такое?

— Верхъ для автомобиля одному моему пріятелю.

— У него ландолэ?

— Н…не знаю. Можетъ оно, дѣйствительно, такъ и называется. Беретесь?

— Взяться-то можно, только вѣдь эта штука не дешевая. Обыкновенно, думаютъ, что она дешевая, a она не дешевая.

— Ну, вы бы по знакомству скидку сдѣлали.

— Скидку? Ну, для васъ можно сдѣлать по своей цѣнѣ. Ладно! Обыкновенно, эти заказы не особенно интересны, но разъ вы просите — какіе же могутъ быть разговоры…

Всѣ краски въ моихъ глазахъ сразу потускнѣли и сдѣлались сѣрыми… Эти люди не видѣли въ моихъ хлопотахъ простого желанія сдѣлать имъ пріятное, a упорно придавали всему дѣлу видъ личнаго мнѣ одолженія.

Ѣдучи обратно, я думалъ: что стоило бы мнѣ просто промолчать, въ то время, когда Туркинъ началъ разговоръ объ этомъ верхѣ… Онъ бы заказалъ его въ другомъ мѣстѣ, a Клусачевъ, конечно, прожилъ бы самъ по себѣ и безъ этого заказа.

Нѣкоторые писатели глубокомысленно сравниваютъ жизнь съ быстро мелькающимъ кинематографомъ. Но кинематографъ, если картина не нравится, можно пустить въ обратную сторону, a проклятая жизнь, какъ бѣшенный быкъ, претъ и ломитъ впередъ, не возвращаясь обратно. Хорошо бы (думалъ я) повернуть нѣсколько дней моей жизни обратно до того мѣста, когда Туркинъ сказалъ:

«Нужно сдѣлать откидной верхъ»… Взять бы послѣ этого и промолчать о Клусачевѣ.

Не течетъ рѣка обратно…

— Алло Вы?

— Да, это я.

— Слушайте, голубчикъ! Уже прошло три дня, a отъ вашего Кумачева ни слуху, ни духу.

— Клусачева, a не Кумачева.

— Ну, да! Дѣло не въ этомъ, a въ томъ, что уже пошли жаркіе дни, и мы съ женой буквально варимся въ автомобилѣ.

— Да я былъ y него. Онъ обѣщалъ позвонить по телефону.

— Обѣщалъ, обѣщалъ! Обѣщаннаго три года ждутъ.

Я насильственно засмѣялся и сказалъ успокоительно:

— За то онъ ради меня дешево взялъ. По своей цѣнѣ. Всего 200 руб.

— Да? Гм!.. Странная y нихъ своя цѣна… A мнѣ въ Невскомъ гаражѣ брались сдѣлать за 180, и съ подъемнымъ стекломъ… Ну, да ладно… Разъ вы уже заварили эту кашу — приходится ее расхлебывать.

Сердце мое похолодѣло: подъемное стекло! A вдругъ этотъ Клусачевъ дѣлалъ свои разсчеты безъ подъемнаго стекла?

— Хорошо, — ласково сказалъ я. — Я съ нимъ… гм… поговорю… ускорю… Всего хорошаго.

— Алло! Это вы, Клусачевъ?

— Я!

— Слушайте! Что же съ Туркинымъ?

— A что такое?

— Вы, оказывается, до сихъ поръ не сняли мѣрки?

— Да все некогда. У насъ теперь масса работы по ремонту. Собственно говоря, мы бы за этотъ верхъ и совсѣмъ не взялись, но разъ вы просили, я сдѣлалъ это для васъ. Завтра сниму мѣрку…

— Алло! Вы?

— Да, я. Аверченко.

— Слушайте, что же это вашъ Крысачевъ — снялъ мѣрку, да и провалился. Уже недѣля прошла. Я не понимаю такого поведенія: не можешь, такъ и не берись… Навѣрное, онъ какой-нибудь аферистъ…

— Да нѣтъ же, нѣтъ, — сказалъ я умиротворяюще. — Это прекрасный человѣкъ! Рѣдкій отецъ семейства. Это и хорошо, что онъ такъ долго не появляется. Значитъ, уже дѣлаетъ.

— О, Господи! Онъ, вѣроятно, къ осени сдѣлаетъ этотъ злосчастный верхъ? Имѣйте въ виду, если черезъ три дня верха не будетъ — не приму его потомъ. И то, эту отсрочку дѣлаю только для васъ.

— Алло! Вы, Клусачевъ?

— Я.

— Слушайте, милый! Вѣдь меня Туркинъ ѣстъ за этотъ верхъ. Когда же…

— А, пусть вашъ Туркинъ провалится! Онъ думаетъ, что только одинъ его верхъ и существуетъ на свѣтѣ. Вотъ навязали вы мнѣ на шею горе-злосчастное. Прибыли никакой, a минутки свободной дохнуть не дадутъ.

— A онъ говорилъ, — несмѣло возразилъ я, — что y него брались сдѣлать этотъ верхъ за 180 рублей…

— Такъ и отдавалъ бы! Странные люди, ей Богу. Въ другомъ мѣстѣ имъ золотыя горы сулятъ, a они сюда лѣзутъ!

На моемъ письменномъ столѣ прозвенѣлъ телефонный звонокъ.

Я снялъ трубку, приложилъ ее къ уху и предусмотрительно пропищалъ тоненькимъ женскимъ голосомъ:

— Алло? Кто говорить?

Сердце мое чуяло: говорилъ Туркинъ.

— Баринъ дома?

— Нѣтути, — пропищалъ я. — Уѣхамши. Куда-а-а?

— Въ Финляндію.

— A чтобъ его черти забрали, твоего глупаго барина. Надолго?

— На пять дѣнъ.

— Послушай, передай ему, что такъ порядочные люди не поступаютъ! Чуть не тридцать градусовъ жары, a я по его милости долженъ жариться въ проклятой душной коробкѣ.

— Слушаю-съ, — пропищалъ я. — Хорошо-съ.

Я далъ отбой и, переждавъ минуту, позвонилъ Клусачеву.

— Алло! — сказалъ я. — Квартира Клусачева?

— Да, — сказалъ женскій голосъ. — Вамъ кого?

— Клусачевъ дома?

— Дома. A кто говорить?

— Аверченко.

— Аверченко говоритъ, — сказалъ женскій голосъ кому-то въ сторону.

— A ну его къ чорту! — послышался отдаленный мужской голосъ. — Скажи, что только что я ушелъ.

— Вы слушаете? Только что вышелъ баринъ. Сію минутку. Я-то думала, что онъ дома, a онъ, гляди, вышелъ.

— Когда же онъ вернется? — терпѣливо спросилъ я.

— Когда вернетесь? — справился женскій голосъ.

— Скажи ему, что я… ну, уѣхалъ въ Финляндію; вернусь черезъ три дня, что-ли.

— Уѣхали въ Финляндію, — повторилъ рабски женскій голосъ… — черезъ три дня.

Я швырнулъ трубку, бросился на диванъ, и закрылъ лицо руками: мнѣ представлялся Туркинъ, носящійся въ своемъ глухомъ закрытомъ автомобилѣ по жаркимъ душнымъ городскимъ улицамъ, и рѣдкіе прохожіе, заглянувъ въ автомобильное окно, въ ужасѣ шарахаются при видѣ чьего-то краснаго, мокраго, обвареннаго жгучей духотой лица, черты котораго искажены бѣшенствомъ и злобой.

Съ этого часа я безмѣрно полюбилъ столь рѣдкую лѣтомъ холодную сырую погоду. Дождь, вѣтеръ облегчали и освѣжали меня. Наоборотъ, жара дѣйствовала на меня ужасно: красное исковерканное бѣшенствомъ призрачное лицо, выглядывающее изъ чернаго мрачнаго гробообразнаго автомобиля, чудилось мнѣ.

Въ этотъ жаркій день я былъ именинникомъ, хотя въ календарѣ Аркадій и не значился: гуляя по улицѣ, я увидѣлъ открытый автомобиль съ прекраснымъ парусиновымъ верхомъ. Въ немъ сидѣлъ Туркинъ.

— А, — привѣтливо сказалъ я. — Поздравляю! Довольны?

— Ну, знаете, не могу сказать. Тянулъ, тянулъ этотъ Чертачевъ вашъ.

— Клусачевъ, — печально улыбнулся я.

— Клусачевъ онъ или кто, но содрать за парусиновый верхъ безъ подъемнаго стекла 200 рублей — это грабежъ! Удружили вы мнѣ, нечего сказать.

Я вздохнулъ, похлопалъ рукой по кузову автомобиля и безцѣльно спросилъ:

— Ландолэ?

— Ландолэ. Порекомендовали вы мнѣ, нечего сказать.

— Алло! Клусачевъ?

— Да, я. Кто говоритъ?

— Аверченко. Хорошо съѣздили?

— Куда?

— Въ Финляндію.

— Въ какую тамъ Финляндію?! Ахъ, да… Какъ вамъ сказать… Ужъ больно я истрепался за послѣднее время. Одинъ вашъ этотъ Туркинъ всѣ жилы вымоталъ. Работа хлопотливая, прибыли ни копѣйки, да еще изъ-за этого выгодный заказъ одинъ утеряли. Порекомендовали, нечего сказать!..

Роскошная жизнь.

I.

Конкретное представленіе писца Бердяги о широкой привольной, красивой жизни заключалось въ слѣдующемъ: однажды года три тому назадъ, когда еще была жива Бердягина мать — онъ, по ея настоянію, пошелъ къ крестному Остроголовченко похристосоваться и, вообще, выразить свою любовь и почтеніе.

— Можетъ быть, — подмигнула веселая старуха, — этотъ негодяй и кровопійца оставить тебѣ что-нибудь послѣ смерти. Все-жъ таки крестный отецъ.

Бердяга пошелъ — и тутъ онъ впервые увидѣлъ ту роскошь, ту сверкающе-красивую жизнь, выше которой ничего быть не могло.

Ярко-желтые, крашеные масляной краской полы сверкали, какъ рѣка подъ солнцемъ; повсюду были разостланы бѣлые дѣвственные половики; мебель плюшевая; a въ углу прекрасной, оклеенной сѣро-голубыми обоями, гостиной былъ накрытъ бѣлоснѣжный столъ. Солнышко разсыпало самоцвѣтные камни на десяткахъ пузатыхъ бутылокъ съ коричневой мадерой, красной рябиновкой и таинственными зелеными ликерами; жареный нѣжный барашекъ съ подрумяненной кожицей дремалъ на громадномъ, украшенномъ зеленью блюдѣ въ одномъ углу стола, a толстый сочный окорокъ развалился на другомъ углу; все это перемѣшивалось съ пышнымъ букетомъ разноцвѣтныхъ яицъ, икрой, какими-то сырными издѣліями, мазурками и бабами; a когда крестный Островченко расцѣловался съ Бердягой, на Бердягу пахнуло превкуснѣйшей смѣсью запаха сигаръ и хорошаго одеколона.

И разговоръ, который велъ крестный съ Бердягой, тоже былъ пріятенъ, нравился Бердягѣ и льстилъ ему. Крестный не видѣлъ Бердягу лѣтъ семь, помнилъ его мальчикомъ, a теперь, увидѣвъ высочайшаго молодца съ костлявымъ носатымъ лицомъ и впалой грудью — очень удивился.

— Какъ?! Ты уже выросъ?! Однако. Вотъ не думалъ! Да вѣдь ты мужчина!

По тону стараго Остроголовченко можно было предположить, что онъ гораздо менѣе удивился бы, если бы Бердяга явился къ нему тѣмъ же тринадцатилѣтнимъ мальчишкой, которымъ онъ былъ семь лѣтъ тому назадъ. Смущенный и польщенный такимъ вниманіемъ къ своей скромной особѣ, — Бердяга хихикнулъ, переступилъ съ ноги на ногу, и тутъ-же рѣшилъ, что его крестный — прекрасный добрый человѣкъ.

— Да, да. Форменный мужчина. Служишь?

— Служу, — отвѣтилъ Бердяга, замирая отъ тайнаго удовольствія разговаривать съ такимъ важнымъ человѣкомъ въ прекрасномъ черномъ сюртукѣ и съ золотой медалью на красной лентѣ, данной Остроголовченкѣ за какія-то заслуги.

— Служу въ технической конторѣ Братьевъ Шумахеръ и Зайдъ, земледѣльческія орудія и машины, представители Альфреда Барраса, Анонимной компаніи Уніонъ и Джеффри Уатсона въ Шеффильдѣ.

— Вотъ какъ, — покачалъ головой крестный довольно любезно. — Это хорошо. Много получаешь?

— Двадцать семь рублей, да наградныя.

— Вотъ какъ! Прямо-таки мужчина. Ты помнишь, Егоръ Ильичъ, покойнаго Астафія Иваныча Бердягу. Это его сынокъ, Володя.

Гость Егоръ Ильичъ отнесся къ Бердягѣ не менѣе любезно — какъ настоящій свѣтскій человѣкъ.

— Да? — сказалъ онъ задумчиво. — Такъ, такъ. Служите?

— Служу, — радостно отвѣчалъ Бердяга, еле скрывая свою гордость, такъ какъ чувствовалъ себя центромъ вниманія многочисленныхъ визитеровъ Остроголозченки.

— А, гдѣ?

— Въ технической конторѣ братьевъ Шумахеръ и Зайдъ, земледѣльческія орудія и машины, представители Альфреда Барраса, Анонимной компаніи Унюнъ и Джеффри Уатсона, въ Шеффильдѣ.

— A какъ здоровье мамы? — спросила жена Остроголовченки, величественная старуха.

— Ничего, благодарю васъ, слава Богу. Она извиняется, что не могла придти — лежитъ, больная.

— Такъ, такъ, — съ элегантной разсѣянностью кивнулъ головой Остроголовченко. — Дай Богъ, дай Богъ. Ну, господа — попрошу къ столу. Закусите, чѣмъ Богъ послалъ.

Гости шумной, запинающейся толпой двинулись къ столу.

— Пожалуйста, водочки, винца. Егоръ Ильичъ, Марья Платоновна! Сергѣй Васильичъ, Василій Сергѣевичъ! A ты Володя — пьешь?

Снова покраснѣвъ отъ этого знака вниманія, Володя Бердяга пролепеталъ, пряча въ карманы громадныя красныя руки:

— Кх! Иногда. Немножко. Я уже, въ сущности, пилъ.

— Ничего, выпей. Ну, прямо-таки — прямо мужчина. Служишь?

— Да… Въ технической конторѣ Братьевъ Шумахеръ и Зайдъ, земледѣльческія орудія и машины, представители Альфреда Бар…

— Берите ветчины, — любезно сказалъ хозяинъ длинному морщинистому старику. — Кажется запечена неплохо.

— Нѣтъ, вы мнѣ бы лучше не наливали, — нерѣшительно, конфузясь, говорилъ Володя. — Зачѣмъ вы безпокоитесь?

— Ничего. Ну, какъ мама. Здорова?

— Благодарю васъ. Она очень извиняется, что не могла…

— Да вы прямо ложкой берите икру! Ну много-ли ея ножемъ захватишь?

— Позвольте, я передамъ, — сказалъ Володя Егору Ильичу.

— Спасибо. Такъ вы Астафія Иваныча покойнаго сынокъ? Пріятно, пріятно. Служите?

— Да… въ технической конторѣ Братьевъ Шумахеръ и Зайдъ, земледѣль…

— A почему мама не пришла? — спросила хозяйка, поправляя на столѣ горшокъ съ гіацинтомъ.

— Она извинялась очень, что не можетъ. Она…

— Совсѣмъ мужчина! — замѣтилъ вскользь Остроголовченко. — Что десять-то лѣтъ дѣлаютъ! Ну, что-жъ, пора опредѣляться куда-нибудь и на службу!

Полы сверкали, половики сверкали, пахло гіацинтами и жареннымъ барашкомъ, гости были привѣтливы, отъ хозяина пахло одеколономъ, въ верхнемъ этажѣ чьи-то несмѣлыя дѣвичьи руки играли сладкій вальсъ, и Бердягѣ казалось, что онъ плаваетъ въ эфирѣ, покачиваясь на нѣжныхъ волнахъ самыхъ прекрасныхъ переживаній.

II.

Когда мать умерла, Бердяга продалъ ея кровать, салопъ, купилъ на вырученныя деньги семиструнную гитару, подстаканникъ и переѣхалъ на житье къ старухѣ Луковенковой, имѣвшей квартирку на одной изъ самыхъ тихихъ отдаленныхъ улицъ городка.

Жилъ писецъ Бердяга такъ: вернувшись со службы, обѣдалъ, часа два послѣ обѣда лежалъ на кровати, a потомъ, напившись чаю изъ стакана съ металлическимъ подстаканникомъ, до самаго вечера сидѣлъ на деревянномъ крылечкѣ съ гитарой въ рукахъ.

Проходила барышня въ шляпкѣ, или баба съ ведромъ воды — Бердяга провожалъ ихъ взоромъ и игралъ тихонько на гитарѣ, напѣвая пѣсенку о монахѣ, жившемъ у дуба.

Это была его любимая пѣсенка; въ особенности нравилась ему странная, немного нескладная строка:

И громъ дубъ тотъ разразилъ…

— И-и громдубтотразразилъ! — меланхолически напѣвалъ Бердяга, вперивъ взоръ, если никого не было на улицѣ — въ небо.

Налюбовавшись на прохожихъ, на небо и наигравшись вдоволь на гитарѣ, Бердяга вставалъ, расправлялъ онѣмѣвшіе члены и шелъ ужинать.

Засыпая, любилъ вспомнить о чемъ-нибудь пріятномъ; конечно, большею частью, воспоминанія его, какъ привязанныя веревкой за ногу, вертѣлись около гостиной со сверкающими желтыми полами, узорными гардинами, столомъ, заставленнымъ разными прекрасными вещами, около блестящаго хозяина Остроголовченко, свѣтской его жены и толпы добрыхъ изящныхъ гостей.

Съ особеннымъ удовольствіемъ вспоминалъ Бердяга тѣ небрежные вопросы, которые задавались ему хозяевами и гостями и сейчасъ же забывались. Въ этой небрежности онъ видѣлъ подлинный шикъ и умѣнье вести бесѣду.

Бердягу трогало то, что вотъ, молъ, людямъ, можетъ быть, и совершенно неинтересно, служу я, или нѣтъ; но разъ они спрашиваютъ — значитъ, тутъ есть какое-то особое воспитаніе, умѣнье быть въ обществѣ пріятнымъ и доставить ближнему удовольствіе.

— Пригласить бы ихъ всѣхъ къ себѣ, — подумалъ однажды Бердяга. — Жаль, что y меня комнатка маленькая. Ну, да ничего. Десять человѣкъ-то умѣстятся. Устроить такой же столъ, только поменьше, поставить ветчину, бутылку вина и крашенныя яйца. Придутъ, опять начнутся разговоры. Я надѣну сюртукъ, надушусь одеколономъ и какъ будто вскользь приглашу всѣхъ къ закусочкѣ. «Закусить, чѣмъ Богъ послалъ». Когда я скажу, что получилъ семь рублей прибавки y Шумахеровъ и Зайдъ — всѣ, навѣрно, будутъ удивлены. Послѣ первой рюмки скажу: «по одной не закусываютъ» и спрошу y крестнаго, какъ поживаетъ его супруга. Жаль, что краска на полахъ повыщербилась и покоробилась. Хорошо-бы, если-бы полы блестѣли. Потомъ гитару покажу. Будутъ просить играть… Сыграю что-нибудь.

И Бердягу вдругъ неожиданно и со страшной силой потянуло къ красивой праздничной жизни — хоть на одинъ день, именно тотъ день, когда люди дѣлаются лучше, добрѣе, воздухъ нѣжнѣе и солнце ярче. Бердяга, погруженный въ свои мысли, всталъ съ кровати, зажегъ свѣчку и сталъ записывать:

Бутылка вина. — 70 к.

« водки. — 40 "

Пива 3 бутылки — 42 "

Ветчина. — 1 р. — "

Сардины — 35 «

Колбаса, хлѣбъ и проч. — 1» — "

Куличъ и 2 гіацинта въ горшкахъ — 2 " — «

Выходило шесть рублей.

Старые ботинки можно смазать чернилами, но галстукъ придется купить новый. Темнозеленый.

Въ ту же ночь — это была ночь подъ Страстную субботу — Бердяга написалъ десять писемъ — полупоздравительныхъ, полупригласительныхъ.

Выражая удовольствіе по поводу наступленія такого праздника, Бердяга имѣлъ почтительнѣйшую честь принести поздравленія и былъ бы радъ, если-бы адресатъ вспомнилъ его, скромнаго человѣка, и осчастливилъ посѣщеніемъ, не брезгуя „закусить чѣмъ Богъ послалъ.“

III.

Пасхальное солнце добросердечно грѣло пасхальную землю и даже заглянуло въ окошечко Бердягиной комнаты. Но, памятуя о разности человѣческихъ положеній и о пропасти, отдѣлявшей Бердягу отъ Остроголовченко, оно не заиграло на бутылкахъ съ виномъ и пивомъ, не блеснуло рубинами и изумрудами на красныхъ и зеленыхъ яйцахъ, a ограничилось тѣмъ, что небрежно мазнуло золотой кистью по гитарѣ на стѣнѣ, поморщилось, наткнувшись на облупленный, покоробивійся полъ, и уползло — съ визитомъ къ купцу милліонеру Смушкину, квартиранту перваго этажа.

Бердяга — этотъ горемычный выскочка — сіялъ въ ожиданіи гостей. Показная роскошь губила людей и побогаче его, a всѣ эти зеленые галстуки, да одеколонъ, да пара гіацинтов по бокамъ кулича — все это за версту попахивало громадной трещиной въ Бердягиномъ бюджетѣ

Съ улыбкой на лицѣ и полузакрытыми глазами, Бердяга въ сотый разъ оглядывалъ закуски, крашенныя яйца, свѣже вымытый полъ, крахмальную занавѣску на окнѣ, и думалъ:

— Какая громадная суматоха подымется около стола… „Рюмочку водки!“ — „Ахъ, что вы: не пью!“ — Ну, одну — ради праздника!» — "Развѣ что, ради праздника. За ваше здоровье,,. — "Служить изволите?,, — «Да, въ конторѣ. Техническая контора Шумахеръ и Зайдъ, земледѣльческія ору… Отчего же вы ветчины не берете? Пожалуйста, господа, не стѣсняйтесь».

Подходя къ зеркалу, Бердяга дѣлалъ лицо стараго хлѣбосола, умѣющаго принять и угостить, душа-на-распашку, потомъ подходилъ къ окну, къ дверямъ и прислушивался.

Прошелъ назначенный въ письмѣ часъ… Прошелъ другой и третій.

Ни одна душа не явилась къ Бердягѣ.

Но раззоренный, голодный Бердяга еще крѣпился… Онъ ожидалъ гостей и, поэтому, боялся нарушить гармонію разложенной звѣздочками колбасы, плотно-слежавшихся сардинокъ и ветчины, замѣчательно искусно украшенной пучечками салата…

И-игромдубтотраз-разилъ…

Бердяга легъ на кровать и долго, съ оскорбленнымъ лицомъ, наблюдалъ за тѣмъ, какъ постепенно умирало навозившееся за долгій день солнце…

Въ двери постучались.

— Кто тамъ? Прошу! — вскричалъ Бердяга, вскакивая.

— Это я, Владиміръ Астафьичъ. Имѣю честь поздравить съ наступившимъ и, какъ говорится, на долголѣтіе и успѣхи въ занятіяхъ житейской сущности человѣческаго произрастанія.

Передъ Бердягой стоялъ высокій, краснощекій дѣтина, въ сѣромъ пальто и въ фуражкѣ съ золотымъ галуномъ — швейцаръ технической конторы Шумахеръ и Зайдъ земледѣльческія орудія.

Бердяга разочарованно осмотрѣлъ его и на мгновеніе опустилъ голову.

Было y него два исхода — аристократически и демократическій.

Аристократическій заключался въ томъ, чтобы сказать небрежно: «ага! Спасибо, братецъ, спасибо», дать сиротливо лежавшій въ жилетномъ карманѣ двугривенный, потрепать поздравителя снисходительно по плечу и отпустить съ миромъ. Можно было сюда же внести еще кое-что отъ хлѣбосольнаго барина, души-на-распашку: дать поздравителю стаканъ водки и кусокъ кулича съ ветчиной.

Другой исходъ былъ демократически махнуть рукой на всѣ эти условности, на всѣ эти «пропасти отдѣляющія»… на всѣ эти фигли-мигли, — a просто обнять краснощекаго дѣтину въ швейцарской фуражкѣ, похристосоваться съ нимъ, и, усадивъ за столъ, натѣшить желудокъ яствами, a душу — интересной бесѣдой о разныхъ вещахъ, приковывающихъ вниманіе такихъ вдумчивыхъ людей, какъ эти два одинокихъ холостяка.

Выборъ Бердяги палъ на аристократическіе поступки.

— Ага, — сказалъ онъ, вынимая двугривенный и всовывая его въ руку швейцара. — Спасибо, спасибо. Вотъ вамъ, братецъ. Хе-хе! Дѣло праздничное.

За аристократомъ потянулся и старый хлѣбосолъ.

— Стаканчикъ водки не выпьете-ли? Кулича нашего попробуйте. Ветчинки…

Но, вѣроятно, всякій баринъ-хлѣбосолъ — въ душѣ отчаянный демократъ, потому что Бердяга, наливъ гостю рюмку водки, неожиданно сказалъ:

— Стойте! И я съ вами тоже выпью.

Но педантичный аристократъ не хотѣлъ сдаваться такъ легко: налить-то себѣ онъ налилъ, но чокаться съ человѣкомъ, стоявшимъ на самой низкой ступени человѣческаго общества, почелъ неудобнымъ.