Ипохондрик

Ипохондрик

Комедия в четырех действиях

Действующие лица

Действие первое

Явление I

Удивительное дело, как идет жизнь моя!.. Страх какой-то... тоска... скука... А как другие-то, посмотришь, прекрасно живут: веселые такие... смелые... жизнию как-то умеют пользоваться, а ты вот сиди себе да думай; но это бы еще ничего -- жил бы себе просто, так нет!.. Беспрестанно наскакиваешь на такие затруднительные положения, из которых не знаешь как и вывернуться: на родину было приехал, чтобы подышать чистым воздухом и успокоиться, и вдруг отыскивается какая-то старая любовишка! мальчишкой бывши, за барышней одной, Надеждой Ивановной Канорич, тут ухаживал, а теперь она пишет, что руки на себя наложит, если не женюсь на ней; но какой я жених?.. Куда я годен? А с другой стороны, подумаешь, что если в самом деле она руки на себя наложит? Что тогда ляжет на совесть? Пожалуй, и сам не перенесешь... Особенно при моем здоровье... Вон опять начало давить под ложечкою... Так!.. Пора!.. Ох, уж это мне утро... Вчера даже мало и ужинал, желудок должен бы быть хорош... Ну, так и есть: желтоват! С краев-то ничего — красен; а в середине желтоват!

Явление II

Опять рот пялит перед зеркалом.

Это ты, Никита?

Я-с!

Поди вот тут встань поближе ко мне!

Скажи ты мне, братец, только смотри говори правду: не чувствуешь ли ты по утрам или после обеда, вечером, этакого неприятного ощущения... тяжести?

Нет-с: этого, кажись, не чувствую.

Припомни-ка хорошенько!

Чего припоминать-то, право, не чувствую-с!.. Вон грешным делом иногда с похмелья, так болит голова по утрам.

По крайней мере не хочется ли тебе этак, вставши поутру, поскорей бы на воздух? Или вот, например, скажи мне, братец: можешь ли ты сейчас поутру ваниматься чем-нибудь? Не чувствуешь ли ты этакой тоски... лени?

(с улыбкою махнув рукою). Не знаю, что вы такое говорите! Наше известное дело: не хочешь, да делаешь... Вон за водой сходишь, сапоги вычистишь, самовар тоже велишь поставить поваренку... Не этакая жизнь-то, как ваша: валяться некогда!

Что ты за околесную городишь? Черт тебя знает: о сапогах да о самоваре мелешь! Все не то говоришь, о чем тебя спрашивают.

Что мне говорить-то?.. Я ведь не барин какой-нибудь поученой.

Ну, ладно, ступай!

Никита, постой... Не уходи! У меня опять, братец, изнурительная испарина показалась.

Ничего нет, никакой совсем испарины не бывало.

Как нет?.. Дай-ка сюда руку! На лбу-то не чувствуешь? Что, нет?.. А? Нет, спорщик этакой?

Ну что ж?.. Есть!., показалась маленькая!.. Вы ведь, уже известно: давнишний трус. Еще молоденьким были, — прыщик, бывало, какой-нибудь вскочит: «Ой, совсем погиб и не вылечусь».

Хорош теперь прыщик!.. Упадок всех жизненных сил. В лечебнике именно сказано; «начинается тоскою, апатиею, а там и конец делу»!

Ну да, как же! Вы все знаете.

Конечно, знаю.

Бога, сударь, вы только гневите, вот что-с. Накликаете на себя разные болезни.

Где же я накликаю? Испарину, я думаю, ты сам видел.

Что ж испарина? Испарина у кажинного человека есть.

Однако у тебя ее нет.

Почем я знаю... может, у меня есть!.. Настоящим-то манером вы, видно, больны-то еще не бывали, — да-с! А вон как я в Москве, в мальчиках, в горячке лежал, так вот уж лежал: оглох совсем, ни руки, ни ноги не владели; доктора говорили, что беспременно умру, а после через месяц, по милости божией, так начал кашицу уписывать, только давай; харч ей-то только исправных не было.

Горячка!.. Что такое горячка?.. В горячке человек или выздоровеет, или совсем умрет, а у меня другое дело...

Ау вас и совсем ничего нет — вот что у вас! Так вы только больно уж робки, лучше бы погулять, сударь, сходили: на базаре народу видимо-невидимо!

Мне бы самому хотелось, да не холодно ли?

Никакого нет холода; лучше проветритесь.

Ну, хорошо!.. Что же я надену?

Так ступайте, пальто-то ватное.

Нет, нельзя так!.. Простудишься! Дай хоть кашемир.

Зачем кашемир?.. Лучше простынете!

Какие ты глупости говоришь? Давай, когда велят: — весь в испарине, а ступай в одном пальто.

Что обедать-то прикажете готовить?

Ну, что-нибудь, братец, как будто не знаешь.

Явление III

Да я почем знаю; теперь вот не говорит, а ужо станет спрашивать, отчего того да другого нет. Каждое утро этакие штуки откалывает, поди ты: что с ним сделаешь? «Ой, не могу ничего есть, ой, ничего не надо, и слышать, говорит, о пище не могу»; а как проголодается, так всего давай; уписывает так, что за ушами трещит; а наестся, опять за те же манеры, удивительная вещь — право!.. Болен, говорили вон в Москве, в какой-то апохондрии, — экая болезнь славная!.. Все на ногах, да ничего и не худеет. С жиру бесится — вот что — да!.. Как бы посадить на постные щи да заставить бы, как мужика, воза два дров перерубить, так бы все прошло!.. Расхныкался, зачем вот пот в ваточном сертуке прошибает, — экая беда случилась!

Явление IV

Никитушка! друг мой... тебя ли я вижу? Еще господь бог привел с вами встретиться... Поцелуемся, друг мой!

Как возможно-с!.. Пожалуйте ручку.

Ничего, ничего, мой друг, лучше бы поцеловались... Ох, задохнулась, бежавши... Сейчас только узнала, что вы здесь; но где же дядюшка-то? Дай мне его, ненаглядного, поскорее увидать.

Они гулять ушли.

Как гулять ушел? Разве он ходит еще? А ведь меня напугали, сказали, что он ужасно болен.

Здоровье наше известное, каждый день все хвораем.

Слышала, слышала... и ты-то, Никитушка, что-то похудел, точно лицо-то ободранное... и ты-то уж не болен ли?

Нет-с, я ничего: мы не господа, хворать не любим.

Что говорить, конечно: человек простой всегда бывает здоровее; но дядюшка-то... Ах, творец небесный! Все это время я как будто бы предчувствовала: в город ехать не надобно, а хочется... Ваничка тоже подмывает; но Алексей Яковлич у меня ведь прескупой-скупой на лошадей: как ехать куда-нибудь, так и история, хоть до драки дело! Ну, думаю, впрочем, ничего! Встала сегодня еще в четыре часа утра, велела потихоньку заложить бричку, разбудила Ваничку: поедем, говорю, друг мой, покуда папенька спит, так в пять часов и укатили, он еще и не просыпался. Да ты узнал ли, Никитушка, моего Ваничку-то? Посмотри, батько, какой молодец вырос! Ваничка, поди, друг мой, познакомься, — это камердинер дяденьки.

Ты лакей, что ли, дедушкин?

Лакей-с.

Еще какой лакей-то?.. Редкостный, можно сказать, по своему усердию. Вон и я своей прислуге все говорю: вот, говорю, берите пример с дяденькина человека, вот служит, так служит! Ваничка, тебе, может быть, трубки покурить хочется? Угости его, Никитушка, трубочкой! У вас, богачей, верно, уж есть табак. Он у меня презастенчивой, никогда сам ничего не попросит.

Ну, этого добра у нас нынче и в заводе нет; барин с полгода как перестал курить, доктора запретили.

Что это, маменька, вы все просите! У меня свои папиросы есть. Дай мне огня!

Ну, когда есть, так и прекрасно! Дай ему, Никитушка, огня, да расскажи мне что-нибудь про дядюшку.

Что дядюшка?.. Слава богу — ничего!

Очень он слаб?

Ничего-с!

А бледен этак и худ?

И этого ничего нет!

Ударов с ним не бывало ли? Нынче все больше удары поражают.

Какие удары?.. Так вот только робки они очень и сумнительны.

Ты этого не говори, Никитушка! Эти параличи прескрытная болезнь: вначале их и заметить трудно, а тут вдруг одним разом и покончит... сделал ли он по именью-то своему распоряженье? Ведь бездетный, Никитушка, сам согласись. Вот хоть бы взять с тебя: дал ли он тебе вольную-то? Обеспечил ли тебя?

Нет-с, не давал...

Стало быть, он ничего этакого о духовной не думал, завещания еще никакого не писал?

А бог их знает... Со мной не станет об том говорить.

Конечно, конечно, Никитушка! Я только так спросила, потому что неровен час... эти вещи всегда нужно делать заблаговременно, а особливо при слабом здоровье... Ваничка, не хочешь ли, друг мой, чаю? Тридцать верст ведь проехали... Угости, Никитушка, чайком, да и хлебца белого вели подать: есть что-то хочется.

Сию минуту-с!

Явление V

Мы здесь долго, маменька, просидим? Мне к Надежде Ивановне хочется.

Ах ты, дурачок, дурачок этакой! Балую я тебя очень: не то бы мне с тобой надобно делать. Какой еще ты жених.

Вот вы, маменька, и на попятный двор — это уж подло... У ней сто душ-с. Я вам денег за это дам; мне жениться на ней очень хочется. Она добрая-с: все со мной заигрывает.

Не пойдет она, мне кажется, за тебя, Ваничка! Конечно бы, недурно, да молод ты еще очень.

Нет, маменька, ничего, пойдет! Я ей одну штучку скажу, так пойдет.

Ах, боже мой, боже мой! Молодо-зелено. Но только, друг мой, погодим еще; здесь еще нам надобно побыть, здесь-то нам большая польза может быть!.. Посмотри-ко, комната-то, какая отличная!.. Вещи-то все какие богатые... Поди-ко сюда, погляди: какое пальто бесподобное. Вот бы тебе такое; я думаю, чай, впору будет.

Да-с, маменька, пальто важное; пуговицы, должно быть, московские, здесь этаких совсем нет.

У него все московское, — страшный ведь богач! Надень-ка, примеряй, друг мой!

Ах, как прелестно на тебе сидит... бесподобно! Ну, погоди, друг мой, мы у него как-нибудь его выханжим.

Не даст, маменька, жалко будет.

Ай нет, не говори; он предобрейший и преродственный всегда был, а теперь и подавно: куда ему беречь. Говорят, не сегодня, а завтра ляжет в могилу Я даже думаю о духовной его попросить: не сделает ли он духовной на наше семейство.

Ой, маменька, какие, я вижу, вы ловкие. Недаром папенька говорит, что вам бы на бедность ходить сбирать: вы бы у мертвого выпросили.

Что же такое? Это не воровство какое-нибудь: женщина не мужчина, чем ей промышлять для семейства? А папеньке твоему уж обыкновенно: чем бы-нибудь только да обидеть меня! Ах, здесь-то, здесь-то, Ваничка, посмотри: какие прелести. Это что еще такое? Бумажник, что ли?

Нет, маменька, это папиросница. Вот бы это мне нужна штука!

Возьми!

Ай нет, стыдно!

Ничего, возьми, право, возьми, я ему сама после скажу. Из кармана-то у тебя совестно уж будет взять.

Ну, маменька, смотрите, как он рассердится да браниться начнет.

Вот пустяки: этакой благородный человек рассердится! Еще очень будет рад, что по-родственному без церемонии позаимствовались.

Ну, ладно, маменька, я все на вас сворочу: прямо скажу, что это вы подтибрили.

Ну, хорошо, говори на меня, что с меня, старухи, взять. Чего бы у него еще попросить? Право, уж и не знаю... Разве вот шапку тебе бобровую. Помнишь, ты у меня еще все просил.

Ну, уж это дудки-с!.. Эта вещь дорогая, — рублев пятьдесят стоит. А ведь славно, маменька, точно какой турка.

Явление VI

Ах, дядюшка!.. Ваничка, обнимай дедушку!

Ваничка быстро снимает шадку и тоже обнимает его,

Батюшко!.. Милой вы мой! Красавец вы мой, бесценный! Вас ли я вижу, ненаглядный вы мой!.. Ваничка, поди, поцелуй у дединьки ручку!

Ваничка хочет поцеловать, но Дурнопечин не дает ему руки

Полноте, не надобно, мой милый. А я вас сначала и не узнал.

Мудрено ли, кровный мой! Десять лет ведь не видались. Позвольте, дядюшка, Ваничку моего вам представить — старший сын мой, дядюшка.

Я вас, дедушка, вовсе не таким воображал.

А каким же?

Да я думал, что вы сусами-с!

Он, по нашим-то словам, дядюшка, вас воображал этаким молодцом, каким прежде вы были.

Стало быть, я очень переменился?

Ах, дядюшка, узнать нельзя. Вот как бы, кажется, на дороге встретились да наплевали в глаза, так и тут бы не признала.

Все болен, Настасья Кириловна.

Вы бы, дедушка, верхом катались... Вон у папеньки только от этого и проходит.

Что это, Ваничка, ты про папеньку говоришь, у него уж болезнь известная — геморрой, от которой моционом лечатся. А дядюшка, как я вижу, так весь расстроен.

Именно весь расстроен, не об лечении надобно думать, а о другом.

Что это; дядюшка... Конечно, болезнь, видно, большая, однако, мой бесценный, почему же и не пользоваться: вот бы вы попробовали каждое утро огуречный рассол пить или можжушной квас! Одна моя знакомая так от водяной этим вылечилась, да и водяная-то с ней от пьянства приключилась, доктора сказали, что просто неизлечима.

Вздор какой!.. Поможет мне огуречный рассол.

Вы, должно быть, дедушка, в самом деле этакой больной, все только про болезнь говорите.

Не удивляйся, братец! Может быть, и сам будешь такой же хилой, как я...

Но что такое с вами, отец мой? Скажите на милость.

Что такое со мной? Видишь, ничего!

Да вы уж очень, дяденька, в отчаянье-то приходите. Если даже вы и дурно себя чувствуете, добрые дела по крайней мере старайтесь делать; это, дяденька, лучше всяких докторов помогает! Вот вы приехали сюда, не забудьте-ко ваших родных, которые вас истинно любят и уважают, так поверьте, что сейчас же все пройдет! Вот бы я, дяденька, с пребольшой моей просьбицей к вам; знаете, я думаю, отец мой, наше состояние! семейство большое, а воспитывать нечем! Ваничку теперь, по несчастию, выключили из гимназии, за непонятие в науках. Надобно бы в службу определить, а одеть не на что!.. Вот нынче пальты все носят, а у него ничего нет! Не пожалуете ли ему, отец мой, вон это серое пальтишко?., У вас оно, я думаю, валяется, а он бы в нем по праздникам нащеголялся. Ваничка, друг мой, проси дедушку, что это ты какой застенчивый!

Дедушка!

Разве оно тебе нравится?

Нравится, дедушка!

Возьми!

Перестаньте!.. Что за глупости.

Вы, дядюшка... вот бы... господи боже мой, и говорить-то не смею! Презентуйте ему, отец мой, еще шапочку... Стыдно сказать, а головы прикрыть нечем.

Какую это?

Да вон бобровую-то, дяденька! Она у вас уж и поистерта.

Возьмите, пожалуй!

Один только бог может вас наградить, что не оставляете сирот, Ваничка, надень же все подарки-то и покажись дедушке.

Нет, после... Я после на него посмотрю.

Легче бы, кажется, глаза мои не видели этого человека. Вы, дяденька, по крайней мере вспомните то, что есть старики, которые, что называется, доживают последние минуты, и те... ну, обыкновенно думают, как бы заблаговременно распорядиться, чтобы память их могли помянуть настоящим образом... Я вот только говорить вам не смею... Ну, да, впрочем, кого любишь, так говорить можно прямо: человек вы холостой, одинокий, — подумали ли вы, отец мой, о духовной... Этого дела всякому человеку никогда откладывать не следует.

Так, по-твоему, мне пора уж подумать и о духовной?

Я, дяденька, не к этому говорю. Конечно, вам не последний еще пришел конец; но ведь, отец мой, этакое важное дело надобно делать, ах! в каком здравом рассудке.

В здравом рассудке! Да, конечно!.. А у меня уж скоро совсем его не будет... Спасибо, хоть правду говоришь.

Всегда, дяденька, говорю правду, такой уж глупой характер... Вот хотя бы и про себя — не могу перед вами скрыть: бедность, дяденька, совсем меня погубила — Алексей Яковлич ничего не дает мне на семейство: чайку, дяденька, по три месяца в глаза не видим, только в гостях где-нибудь и полакомимся, а дома, не поверите, все сидим на простых щах... Не осчастливите ли, благодетель мой, не пожалуете ли чего-нибудь по дарственной или хоть по духовной!.. Человек вы холостой. У вас все прахом пройдет... Ваничка! Что это ты сидишь — умоляй дедушку благодетельствовать тебя!

Ну, хорошо... ладно... я сделаю, только ступайте, уйдите туда, в гостиную.

Дядюшка! Да вы не осердились ли?

Нет, уйдите только поскорее.

Пойдемте, маменька! Дедушка, может, соснуть хочет!

Пойдем!

Явление VII

Все кончено теперь! Все это видят и знают; а я, глупец, думал еще жить, думал жениться, послужил бы даже, а вот теперь женись и служи, особенно при таком сердцебиении. Пожалуй, и сейчас лопнет артерия. Никита! Никита!.. Где ты, злодей этакой!.. Поди сюда.

Доктора мне и священника!.. Умираю!.. Умираю!

Ах ты, царь небесный, что это за барин такой! Поглядите за ним маненичко, а я побегу

Настасья Кириловна и Ваничка приближаются к Дурнопечину.

Умираю... умираю! Боже, очисти грехи мои и помилуй меня!..

Действие второе

Зала в доме Канорич

Явление I

Надежда Ивановна выходит, задумавшись. Михайло Иваныч идет за ней молодцом и курит.

Михайло Иваныч. Ну так как же?.. У вас с ним и того!

Надежда Ивановна (в раздумье). Да!

Михайло Иваныч. Экая ракалия -- скажите пожалуйста! Нет, барин, шалишь... Не на того напал. Михайло Иванов сам из обожженных кирпичей... Ух, как я этих-то господ умею учить!.. Как, например, их мошеннические физиономии умею встряхивать! чудо! Без бани жарко у меня будет.

Надежда Ивановна. Не кляни его, Мишель: он не виноват!

Михайло Иваныч. Прах его побери: виноват он тут или нет! Я не приказная строка, вины разбирать; а по-нашему, если он благородный человек, так фокусы выкидывать нечего, а поступай начистоту.

Надежда Ивановна. Он любил меня! Ах, если б ты только знал, как он любил меня... Если бы ты видел, сколько прекрасной души в этом человеке!

Михайло Иваныч. Ну, а теперь что же? Теперь-то куда душа у него девалась? На Нижегородскую, что ли, прекрасная душа его уехала?

Надежда Ивановна. Теперь он совсем переменился: его узнать нельзя.

Михайло Иваныч. Эге, любезнейшая! В том-то и штука, как он смел перемениться! Знаем мы эти дела: шамшурку где-нибудь завел, так и тянет в другую сторону. Врет, мой милый, отобьем! Слава богу, у Михаила Иванова никто еще от рук не отбивался: так пугну, что портрет мой спишет да каждый день и будет ему кланяться, чтобы помиловал. Ох, какой ведь я крутой человек на этих господ: трудно, больно трудно со мной справляться! У Михаилы Иванова вот какой характер: как где увидит он этого щелкопера, так руки и чешутся, чтобы дать барину урок, да такой урок, чтобы до новых веников не забыл. Эх, сестренка! не знаешь ты своего братишку,-- огневой я человек!

Надежда Ивановна. Мишель, у меня к тебе одна просьба: не брани его так, не проклинай и прости... Ты посмотри на него, как он грустен и печален.

Михайло Иваныч. Ах вы, бабы! Вам бы все сентиментальничать, а дела вы настоящего не понимаете. Ты в него влюбилась, да и замуж тебе хочется, ну, так и женись, каналья, когда случай есть.

Надежда Ивановна. Но если он, братец, любит другую, если он изменил мне в своих чувствах?

Михайло Иваныч. Тю-тю-тю! Изменил в чувствах, любит другую! Скажите пожалуйста, какие сентиментальности! Мало чего нет, да на деле выходит, чтобы женился, так и женись.

Надежда Ивановна. Не будь так жесток, Мишель! Но только сходи к нему ж расскажи ему будто так историю, что одного человека любила одна девушка и в продолжение десяти лет только об нем и думала.

Михайло Иваныч. То есть это ты об нем десять лет думала? А курчавый капитан -- это какого сорта птица, а?

Надежда Ивановна (покраснев). Это была, братец, ошибка, заблуждение.

Михаиле Иваныч. Скажите пожалуйста, этот господин вот -- ошибка, курчавый капитан -- заблуждение. Ну, а исправнический учитель тоже заблуждение?

Надежда Ивановна. Ах нет, братец, тут была совершенная клевета! Мы были только дружны и больше ничего. Но оставим это... Ты скажи ему, что эта девушка, может быть, в гроб сойдет от любви к нему, и замечай, что в это время с ним будет: побледнеет ли он, встревожится ли? А после все мне и расскажешь.

Михайло Иваныч. Нет, я совсем буду не так с ним говорить и стану наблюдать его совершенно другим манером.-- Я приду, поклонюсь, конечно, и следующую к нему речь поведу: "Не угодно ли вам, скажу, милостивый государь, видеть этот кулак, то есть мой кулак! В нем, я вам доложу, ровно десять фунтов; теперь, изволите видеть, он для вас совершенно безвреден и таковым же останется и на будущее время в таком только случае, когда вы женитесь на такой-то девице -- и наименую, конечно, тебя; но если же нет! Если не так!., то извините меня: эти десять фунтов принуждены будут пересчитать ваши ребра и добраться, может быть, еще кой до чего... и до физиономии". Тут уж я и буду наблюдать: побледнеет он или нет. Струсит,-- наша взяла, заартачится,-- десять фунтов в ход пустим!

Надежда Ивановна (взяв стремительно брата за руку). О, бога ради, брат, что ты говоришь... заклинаю тебя нашею любовью: не делай этого, не убивай его, не обагряй своих рук в его крови!

Михайло Иваныч. Ох вы, женщины: слабый вы сосуд!.. Но, впрочем, изволь... для тебя на первый раз колотить не стану, а покуда словесно ему объясню дело, но только, знаешь, попонятнее, повразумительнее.

Надежда Ивановна. И грубо не говори с ним, братец, а скажи ему, как я тебе говорила. Если же он будет показывать, что не понял, так отдай ему вот это письмо, и тут уж смотри -- глаз с него не спускай. Он должен очень сконфузиться: тут я ему напоминаю ужасную вещь.

Михайло Иваныч. Какую же это ужасную вещь? Поцелуй, что ли, во мраке ночи?

Надежда Ивановна. Нет, что поцелуй!.. Мы расстались тогда с ним. Он уехал надолго служить в Петербург, конечно, оба плакали: я заставила его поклясться мне... и подарила ему локон моих волос.

Михайло Иваныч. Вот какая у вас ужасная вещь... ну, а он что же?..

Надежда Ивановна. И он мне своих отрезал. (Со вздохом.) Они тут в письме. Я их возвращаю ему и прошу, чтобы и он мне мои прислал, если не любит меня.

Михайло Иваныч. Фу-ты, канальство, какие конфектности! Волосы друг другу дарили. Ах вы, чувствительные души, разиньте рот, развесьте уши!

Надежда Ивановна. Не смейся, Мишель, это ужасно! Поди поговори с ним, как я тебя просила. (Хочет уйти, но на полдороге останавливается.) Брат, ты не убьешь его? Не заставь меня, мой друг, раскаиваться в моей откровенности!

Михайло Иваныч (рисуясь). А разве тебе жалко будет, как я убью его -- а?

Надежда Ивановна. Да, мой друг, я до сих пор еще люблю его!

Михайло Иваныч. Хорошо... там видно будет.

Надежда Ивановна. Прощай, мой друг! Не проклинай его и прости меня! (Уходит.).

Явление II

Михайло Иваныч (один). Ну, Михайло Иванов, опять, брат, тебе работа! Только смотри не срежься, не сконфузь себя. Припомни-ко, какова была с кирасиром за жидовку перепалка -- скверная ведь, брат, штука вышла. Здоров уж очень был, облом этакой! С первого раза уж очень костоломную сдачу дал, ну -- и сробел, а этот ничего -- михрютка -- справимся!.. С другой стороны, смешон и ты, Михайло Иванов; все бы тебе, забубённая голова, ссора да драка с кем-нибудь; но в этом деле и нельзя; главное, сестре себя надобно показать, а то, пожалуй, она уваженье всякое потеряет да и держать еще после того не станет.

Явление III

Тот же и Ваничка.

Ваничка (входя). Надежда Ивановна где-с?

Михайло Иваныч (обертываясь). Что-с?

Ваничка. Надежда Ивановна где-с?

Михайло Иваныч. А зачем она вам?

Ваничка. Маменька велела сказать, что она ужо, вечером, придет к ним чай пить.

Михайло Иваныч. А кто ваша маменька?

Ваничка. Настасья Кириловна!

Михайло Иваныч. Хорошо, скажу...

Ваничка. Надежда Ивановна где-с теперь?

Михайло Иваныч. Она там, у себя... Разве вам нужно ее видеть?

Ваничка. Да-с, нужно.

Михайло Иваныч. Посидите тут... она придет.

Ваничка садится. Михайло Иваныч осматривает его с головы до самых ног.

Вы служите, что ли, где-нибудь?

Ваничка. Нет еще. Маменька сначала хотела отпустить меня в военную, а теперь в штатскую отдает.

Михайло Иваныч. В штатскую? А что, вы боитесь вашей маменьки? Сечет она вас?

Ваничка (улыбаясь). Нет-с... как возможно-с! Я не дамся, да меня никто и не повалит: у нас папенька только строг, а маменька ничего, добрая-с.

Михайло Иваныч (показывая головой на ноги Ваничке). Что это какие узенькие на вас брюки, точно дудочки? Кто это вам шил?

Ваничка. Дяденьки Никандра Семеныча портной -- он хороший: в Петербурге учился!

Михайло Иваныч. Скверно же в Петербурге учат... Который вам год?

Ваничка. Двадцать второй.

Михайло Иваныч. Только еще... А давно вы бреетесь?

Ваничка. Уж два года-с. Усы так у меня еще на пятнадцатом году выросли; я их все палил да перочинным ножичком подбривал... Какие вы славные кольца пускаете.

Михайло Иваныч. А что?

Ваничка. Да так-с: хорошо. Я никак не могу выучиться... Вы умеете папиросы руками делать?

Михайло Иваныч. Нет, я не курю папирос -- бабье кушанье! Я к трубке привык.

Ваничка. Ава охотой вы ходите?

Михайло Иваныч. Прежде ходил... А вы разве охотник?

Ваничка. Я нынче все лето ходил-с; мне дяденька Никандра Семеныч щенка легавого подарил трех месяцев; я его хочу сам учить, чтобы стойку знал; а то вон у нас дворовая Лапка только за белками ходит, а стойки ничего не знает -- все спугивает-с!

Михайло Иваныч. Вы хорошо стреляете?

Ваничка. Не знаю; кажется, хорошо-с! Этта вот зайца так важно поддел; гоны четверы был от меня, так и срезал: все четыре лапки отшиб! Дичи нынче около нас очень мало стало-с! Полушубинские ребята всю перевели: им барин каждый месяц по фунту пороху выдает, чтобы только стреляли, даже в наше болото заходят: всех уток, подлецы, расшугали,-- теперь ни одной нет!

Михайло Иваныч. Ну, а этак за женщинами вы тоже охотитесь -- а?

Ваничка. Нет-с. За ними зачем охотиться?

Михайло Иваныч. А что же?

Ваничка (улыбаясь). Да так-с: они не утки!

Михайло Иваныч. Экая важность, что не утки. Но, может быть, они сами за вами охотятся?

Ваничка. Да-с, может быть, всяко случается... Сами-то вы охотитесь ли?

Михайло Иваныч. За женщинами? Грешный человек... любитель и мастер этого дела; только бы заметил где-нибудь, уж не уйдет.

Ваничка (смеясь). Я тоже-с!..

Михайло Иваныч. То есть, как этак: ловки тоже?

Ваничка (совсем уж смеясь). Да-с!.. Только у нас папенька очень этого не любит: что немного где заметит, тут же и приколотит!

Явление IV

Те же и Надежда Ивановна.

Надежда Ивановна (входя). Ах, Ваничка, давно ли ты здесь?

Ваничка (встает, кланяется и, сконфузясь, говорит). Маменька приказала вам кланяться и велела сказать, что вечером придет чай пить.

Надежда Ивановна. Я буду дома... (Обращаясь к брату.) Ты скоро пойдешь, Мишель?

Михайло Иваныч. Сию минуту-с! (Протягивая ей руку.) Оставляю тебя в приятном, но опасном обществе! Этот молодой человек сам мне признался, что он величайший стрелок на женщин, и потому я как брат советую тебе опасаться...

Ваничка (сконфузясь). Нет-с... А вы разве братец их?

Михайло Иваныч. Есть немного... с левого бока... Да хранит вас аллах! (Уходит.)

Явление V

Ваничка и Надежда Ивановна.

Несколько минут молчания, в продолжение которого Надежда Ивановна сидит задумавшись; а Ваничке очень хочется с ней заговорить, но он не находится.

Надежда Ивановна. Давно ты здесь, Ваничка?

Ваничка. Сегодня утром приехали-с!.. Я все просил маменьку, чтобы она сюда ехала.

Надежда Ивановна (смотря на Ваничку с некоторым лукавством). Зачем же тебе хотелось сюда?

Ваничка. Мне к вам хотелось.

Надежда Ивановна. Зачем ко мне?

Ваничка (конфузясь). Так-с, хотелось...

Надежда Ивановна. А остановились вы где?

Ваничка. У дедушки, у Николая Михайлыча.

Надежда Ивановна (стремительно). У Николая Михайлыча, у Дурнопечина?

Ваничка. Да-с!

Надежда Ивановна. Ах, я непременно в таком случае буду у Настасьи Кириловны! Скажите, что он постарел, обрюзг, поседел?

Ваничка. Нет, какое-с! Он все так прокуратит. Как приехали мы в первый-то день-с, так притворился, что умирает... Меня маменька даже за попом было послала, я прихожу назад, а дедушка сидит да ест; целую почесть индейку оплел... Я было, Надежда Ивановна, вам уток настрелял, да проклятые собаки и сожрали их. У нас ведь их никогда не кормят, все, чтоб сами промышляли,-- вот они этак и промышляют.

Надежда Ивановна. Merci, мой друг; но только я уток не ем: они мне как-то противны.

Ваничка. Нет, ничего-с! Эти были хорошие-с. Они противны, как травы хватят, а эти еще не хватили... Я вот вам скоро селезня подарю-с: маленького еще поймал,-- все овсом теперь кормят.

Надежда Ивановна. Ну, хорошо, подари.

Ваничка. А вы сами что мне подарите?

Надежда Ивановна. Я тебе кисет вышью шерстями.

Ваничка. Нет-с, я не хочу кисета.

Надежда Ивановна. Отчего же?

Ваничка. Да так-с. Зачем мне кисет-то? Что он мне такое? Я и без него могу жить. Мне бы лучше, как летом тогда, ручку вашу давали, так это лучше-с.

Надежда Ивановна. Разве ты любишь мою ручку?

Ваничка. Очень люблю-с!

Надежда Ивановна. Ну, на тебе ее! Садись около меня!.. (Подает ему руку.) Ну, что ты теперь станешь с нею делать?

Ваничка. Что делать-то? Известно что! (Целует руку.)

Надежда Ивановна. Послушай, Ваничка, ты любил кого-нибудь, кроме меня?

Ваничка. Нет-с. Право нет -- вы первые-с.

Надежда Ивановна. А что же ты Мишелю говорил?

Ваничка. Да я смеялся так... Они спрашивают меня: хожу ли я за охотой -- за женщинами. Я и сказал-с...

Надежда Ивановна. Что ж ты сказал?

Ваничка. Я говорю, что женщины не утки, и больше ничего, право ничего... так только... посмеялись.

Надежда Ивановна. А про меня что-нибудь ты не сказал ли ему?

Ваничка. Ай нет, как возможно-с. Я про вас никому в свете не скажу-с. Мы говорили так... о других.

Надежда Ивановна. А разве ты любил других?

Ваничка. Да что?., как же? я не знаю-с.

Надежда Ивановна. Как же не знаешь? Стало быть, ты меня обманываешь и был влюблен в другую?

Ваничка. Ни в кого-с... умереть на этом месте, ни в кого-с. Мы так только... смеялись.

Надежда Ивановна. Над чем же вы смеялись? Ты, верно, что-нибудь ему рассказывал?

Ваничка. Я ничего не рассказывал, право-с! Они сами все выдумывали.

Надежда Ивановна. И пожалуйста, никому ничего не говори, тем больше, что мы с тобой скоро должны будем совершенно расстаться.

Ваничка. Зачем? нет-с... я на службу определюсь... Вы прежде, Надежда Ивановна, добрев были-с... Помните, в саду... а теперь вот не хотите!

Надежда Ивановна. Что это? Поцеловать тебя? Не могу... ни за что в свете не могу!.. Я теперь совсем в другом положении. Я со стыда сгорю, если позволю себе поцеловать тебя.

Ваничка. Да что же тут со стыда-то сгореть?.. Экая важность!

Надежда Ивановна. Клянусь тебе честию, не могу... Ну, изволь: я в последний раз поцелую тебя, но только раз -- не больше. (Целует его, но Ваничка при этом проворно обнимает ее и начинает целовать другой раз, третий...)

Надежда Ивановна (отталкивая его). Перестань!.. Сумасшедший!.. Довольно!.. Ты волосы мне все растрепал. (Вырывается и бежит от него к себе в комнату.)

Ваничка (преследуя ее). Врешь, не уйдешь теперь у меня.

Надежда Ивановна захлопывает за собой дверь и запирает ее.

(В азарте.) Пустите! Право, ведь сломаю! (Начинает ломиться в дверь сначала руками, ногами, а потом и всем телом.)

Занавес падает

Действие третье

Кабинет Дурнопечина.

Явление I

Дурнопечин сидит на своем кресле с головою, повязанною белым платком, намоченным в уксусе. Настасья Кириловна помещается в некотором отдалении от Дурнопечина и с подобострастием на него смотрит. Никита флегматически и со скучающим лицом стоит сзади барина.

Настасья Кириловна (обращаясь к Дурнопечину). Что, батюшко, получше ли вам хоть немножечко?

Дурнопечин. Теперь гораздо лучше. (Снимает с головы платок и отдает его Никите.)

Никита (насмешливо). После чего лучше-то быть, когда никакого и худа-то не было.

Дурнопечин. Ты-то пуще знаешь и понимаешь это.

Никита. Чего тут знать-то?.. Доктор-то при мне ажио в сердцах сказал вам: "вы, говорит, только себя и других понапрасну беспокоите!"

Настасья Кириловна. Ну да, ведь, Никитушка, доктора тоже и так говорят для утешенья только... (Обращаясь к Дурнопечину.) Я вот вам, дяденька, хочу рассказать, что со мною, глупою старухой, ваши питерские франты сделали: жила я в Питере тогда месяца два; деньги мои и сначала маленькие были, а тут так подошли, что и на дорогу почесть ничего... Иду я раз по самой тамошной большой улице, Невской, вдруг нагоняет меня молодой человек, нарядный такой, и начал меня с ног до головы осматривать. Я подумала, да и говорю: "Милостивый, говорю, государь, лицо ваше такое доброе -- я бедная, заезжая, говорю, здесь помещица: не можете ли, говорю, какую-нибудь помощь оказать матери семейства?" -- "Хорошо, говорит, но только теперь не могу, а не угодно ли, говорит, вам ужо вечером прийти в такой-то дом; в крыльцо, говорит, вы не входите, а позвоните только с улицы". Пошла я вечером, отыскала дом, позвонила, вдруг после того окно наверху отворилось: "Это вы?" -- говорит. Я говорю: "Я!" Только я проговорила это слово, вдруг, отец мой, меня с ног до головы и окатили какой-то дрянью,-- кажется, помоями! Господи боже мой! И на ногах-то устоять не имела силы, чуть не захлебнулась.