6 — ДО

I.

Августъ мѣсяцъ шелъ къ концу; утромъ и вечеромъ въ воздухѣ стала чувствоваться сильная свѣжесть; переходившая ночью въ крѣпкій, осенній холодъ. Смеркаться стало рано и темь по ночамъ сдѣлалась непроглядною. Привычный деревенскій житель, знающій въ своей деревнѣ каждый камушекъ на улицѣ, каждую ямку, лужу, каждое дерево, иной разъ очутившись въ такія темныя, «черныя» ночи на улицѣ, не узнавалъ дороги, не узнавалъ своего дома, да и добравшись до двора, долго искалъ ногою лежащій у крыльца камень… Тьма убивала въ человѣкѣ способность видѣть, лишала возможности свободнаго движенія, даже притупляла чуткость уха. Два человѣка, столкнувшись случайно въ этой темнотѣ, долгое время даже по голосу не могли узнать другъ друга, и непремѣнно съ нѣкоторою оторопью вели такіе разговоры:

— Кто тутъ?

— Я!

— Кто таковъ — я?

— Да Иванъ!

— Какой Иванъ?

— Да Иванъ, стало быть, Петровъ!..

— Ахъ шутъ тебя возьми… Эка темень-то!..

— Тюрьма чистая! Это ты что-ли, Сафронычъ?

— Что ты, перекрестись!..

— Ай Кузьма?

— Какой тамъ Кузьма! Эво ты!.. Егора-то Перепелкина забылъ…

— Ишь ты вѣдь, братецъ ты мой… Ну, и темень только — чистая преисподняя!

Въ такія ночи, ничего не стоитъ заблудиться въ двухъ саженяхъ отъ деревни, заѣхать невѣсть куда и т. д. Но не этимъ страшны темныя августовскія ночи деревенскому жителю: страшны онѣ главнымъ образомъ волками и конокрадами. Тѣ и другіе начинаютъ дѣйствовать съ изумительной смѣлостію, волки съ голоду, а конокрады и съ голоду и по разсчету — настаетъ время осеннихъ ярмарокъ, хорошаго сбыта скотины; настаетъ осень, время холодное, когда безпріютному человѣку западаетъ мысль о теплѣ, о тепломъ кафтанишкѣ… Тьма покровительствуетъ и волкамъ и конокрадамъ. Испугавшись шума осенняго вѣтра, который въ эти дни уже начинаетъ знакомить деревенскую публику съ своими аккордами грядущихъ осеннихъ завываній, овцы, благодаря непроглядной темнотѣ ночи, разбѣгаются по оврагамъ, лѣсамъ, сваливаются съ кручи въ рѣку, и повсюду настигаетъ ихъ неистовый волчій аппетитъ. Волкъ рѣжетъ овецъ и въ оврагахъ, и въ лѣсахъ, забирается даже въ овчарню, прямо на дворъ къ крестьянину, и тутъ, съ неменьшимъ успѣхомъ, чѣмъ въ полѣ, совершаетъ свои операціи. Тьма и вѣтеръ, пугающій скотину, помогаетъ и конокрадамъ, все потому же, что заставляетъ скотину разбредаться, терять дорогу, блудить… Тутъ-то и караулитъ крестьянскую скотину конокрадная голытьба. Да! И въ этомъ дѣлѣ есть главные и второстепенные дѣятели. Главный конокрадъ носитъ въ народѣ названіе «воровской матки». Эта воровская матка съумѣетъ пріютить и спрягать цѣлый табунъ, и дѣйствуетъ главнымъ образомъ при помощи пастуховъ. Наворованныхъ лошадей, отогнавъ ихъ предварительно на значительное разстояніе отъ мѣста кражи, главный воръ поручаетъ на сохраненіе первому деревенскому пастуху; «побереги!» говоритъ, и пастухъ бережетъ краденныхъ лошадей гдѣ нибудь въ ближнемъ лѣску, гдѣ они ходятъ со спутанными ногами. Бережетъ онъ краденныхъ лошадей потому, что «воровская матка» грозитъ ему: «не то, говоритъ, изъ твоего табуна угоню». И угонитъ, навѣрное угонитъ чужими руками, руками голытьбы, оставаясь самъ здравъ и невредимъ. Сбываютъ краденыхъ лошадей за безцѣнокъ первымъ встрѣчнымъ обозникамъ, пришлымъ изъ далека рабочимъ, которыхъ въ это время (молотьбы) много въ полѣ и т. д. Не безупречны въ отношеніи конокрадства и сами господа пастухи. Знатоки утверждаютъ, что большинство воровскихъ матокъ выходитъ именно изъ пастуховъ. Люди эти умѣютъ обращаться со скотиной, умѣютъ повелѣвать ею, знаютъ мѣста, гдѣ ее спрятать. А подручной голытьбы, которая своими руками будетъ обдѣлывать темное дѣло кражи всегда много, и отвѣчать-то въ случаѣ чего, придется этой же самой голытьбѣ. И жестоко же расправляются деревенскіе люди съ этими раззорителями крестьянскаго хозяйства! Бѣда только, что главные-то, «коренные-то воры», почти непопадаются подъ карающую крестьянскую руку, а весь ужасъ мести выпадаетъ на долю голытьбы. Вотъ что разсказывали мнѣ о такой мести очевидцы ея и участники, крестьяне сельца С., въ которомъ я жилъ прошлое лѣто. Фактъ этотъ, помимо своего непосредственнаго значенія, во многомъ пригодится намъ въ дальнѣйшемъ изложеніи настоящихъ замѣтокъ…

«Ночевало насъ въ ту ночь на полѣ со скотиной человѣкъ пятнадцать… Въ такія ночи, одному пастуху не справиться; для осторожности наряжаемъ караулъ по очереди изъ своихъ… Тутъ, въ этакую темень, да въ вѣтеръ, тутъ ужь сохрани Богъ зѣвать, то есть заснуть, стало быть, или задремать… Тутъ ужь сиди, глади въ оба… Огонь у насъ не переводится, и всю ночь мы вокругъ табуна похаживали да посвистывали… А ночь темная-растемная, и сырой вѣтеръ… И валитъ съ ногъ-то, а все крѣпишься, держишься, потому напуганы мы въ ту пору оченно шибко. Что ни день, то откуда-нибудь и идетъ слухъ: тамъ вчера тройку угнали, а тамъ пару… Стало, какъ никакъ надоть крѣпиться съ вечеру до полуночи, да и за полночь-то, такъ часу до второго, кой-какъ справлялись… Моритъ-моритъ тебя, клонитъ сонъ-то, — встряхнешься, и опять въ ходъ пошелъ… А вѣдь устанешь за день-то въ эту пору, не привели Богъ; съ трехъ часовъ утра на работѣ, да цѣлый день до сумерекъ: въ эту пору и хлѣбъ убираемъ на полѣ, и съ поля возимъ, и молотимъ, самое это бѣдовое время… Бился, бился я такъ-то самъ съ собой, глаза эдакъ-то растопыривалъ, растопыривалъ всѣми способами — хвать и свалился, какъ снопъ.

«Толкаетъ кто-то меня, слышу подъ бокъ, изо всей тоись мочи кулакъ мнѣ подъ ребро посылаетъ… Я было и крикнулъ, да ротъ мнѣ зажали: «воры!» шепчутъ… Очнулся я — догадался, что наши ребята ползкомъ подпозли, притаились… «Гдѣ молъ, воровъ видишь!» — а вонъ, баютъ, двое ползутъ… Не замай, доберутся до лошадей, тогда съ разу всѣмъ единымъ духомъ броситься и шумъ поднять»… И, точно приглядѣлся я къ темени-то: вижу дѣйствительно шевелятся въ двухъ мѣстахъ… Ну, прямо сказать, на звѣря такъ душа не замираетъ… Кажется, цѣлый годъ прошелъ покудова дождались мы конца. И просто, по совѣсти сказать, безъ памяти бросились всѣ, какъ одинъ человѣкъ, только было одинъ изъ воровъ за гриву лошадь поймалъ… А ужь заорали, гаркнули, такъ и сейчасъ мнѣ удивительно, какъ у меня нутро цѣло осталось… Налетѣли мы на нихъ — ястребомъ… Такъ налетѣли, что у одного ногу, у другого руку переломили; секунда, кажется, одна, а глядимъ ужь они какъ куренки валяются ничкомъ, и только охаютъ… Единымъ духомъ: — руки назадъ, мордой въ землю, лежи, дожидайся свѣту… Порѣшили было не бить, а полностію предоставить въ волость, да вѣдь, что будешь дѣлать-то, больно ужь мучители-то большіе: караулимъ сидимъ, ужь конечно, не молчимъ, да нѣтъ-нѣтъ кто-нибудь и тронетъ… То сапогомъ этакъ въ бокъ… то возжой, то за волосы… Вѣрите ли, теперь вспомнить, оторопь беретъ, а въ ту пору, не то что жалѣть, а прямо сказать сластитъ, коли-ежели вцѣпишься… Не утаю, было и моего грѣха въ этомъ дѣлѣ, но въ мѣру… Прочіе же, напримѣръ, ребята такъ разыгрались, въ такую охоту, что коротко вамъ сказать, приспособствовали мы ихъ къ свѣту до безчувствія… Пришлось вести на деревню подъ руки… Одинъ-то постарше все молчалъ, ни словечушка не сказалъ, а другой-то помоложе взмолился: — "Не ведите молъ насъ по деревнѣ, други милые! Убьютъ насъ!.. Охъ, отцы мои родимые… Вѣдь, я говоритъ, вашъ землякъ, Сычовскій… Пожалѣйте своего то… Я говоритъ, Ѳедоръ!.. Въ ту пору невдомекъ намъ было, каковъ таковъ Ѳедоръ!.. (а вѣдь точно нашъ, Сычевскій оказался), а, признаться, жалковато будто становилось; потому сами то мы натѣшились, зло сорвали, а ужь въ деревнѣ, мы это вѣрно знали, имъ, ребятамъ, своей препорціи не миновать… И сказалъ было я: «а что; ребята, не отвесть ли въ самомъ дѣлѣ въ волость, задами?» — Да дерни дурака Ѳедьку сказать эти слова, что молъ вашъ я, землякъ, Сычовской… — «А молъ, такой сякой, такъ ты своимъ землякамъ вредъ, напримѣръ…» И опять замутило на сердцѣ: — «Веди, ребята, деревней!» гаркнули товарищи; и поволокли мы ихъ улицей…

«Солнушко еще и не думало показываться, чуть свѣтало, и народъ еще спалъ. Думали-думали — куда идти? пошли къ Ивану Васильеву… Первѣющій былъ у насъ голова! Староста былъ, копейки мірской не утаилъ, за мірское дѣло горой стоялъ, правду блюлъ пуще глазу, зеницы ока… И откуда такой уродился человѣкъ, дивное дѣло! Съ годъ назадъ его лошадь зашибла, всей деревней хоронили, потому заслужилъ!.. Такихъ еще мы людей и не видывали потомъ… Первый нашъ судія, хранитель мірской, божій человѣкъ… Заберетъ его за сердце какимъ дѣломъ — живъ не разстанется, послѣднюю овцу продастъ, а ужь добьется своего. Вотъ къ этому-то человѣку и повели воровъ-то… Подвели къ дому, разбудили, вышелъ Иванъ Васильевъ: «что молъ такое?» — «Такъ и такъ, говоримъ, воры»… Поглядѣлъ онъ такъ-то на нихъ, поглядѣлъ съ искосу, скрипнулъ зубами: «караульте говоритъ, а я народъ подыму!..» Больше ничего не сказалъ, только пошелъ отмѣривать вдоль порядку саженными лагами, да по окнамъ бухать — «вставай! воры! выходи!..» Всполошилась наша Сычовка. Поднялся народъ, въ чемъ былъ, валитъ со всѣхъ сторонъ, а у насъ полтораста дворовъ… Окружили насъ со всѣхъ сторонъ, даже самимъ не повернуться; и ругали, и плевали на воровъ — въ полную волю… Но настоящаго чтобы — ничего никто не зналъ, какъ быть и что дѣлать. Только идетъ назадъ Иванъ Васильевъ, и лица на немъ человѣческаго нѣту. Рукава засучилъ, побѣлѣлъ ровно полотно. «Ребята, говоритъ, своимъ судомъ грабителей!» И что есть силы-мочи далъ… значитъ по скулѣ, одному и другому! «Бей!» гаркнулъ. Ну, тутъ ужь… Ужь тутъ и мы свѣту не взвидѣли… Что было! Пресвятая владычица! Матерь Божія! Били камнями, палками, возжами, оглоблями, одинъ даже осью тележною… Всякій наровилъ дать ударъ, безъ всякаго милосердія, чѣмъ попало!.. Тутъ ужь мы, караульщики — кто куда!.. Тащитъ ихъ толпа своей силой, а упадутъ, поднимутъ, гонятъ впередъ, и все бьютъ, все бьютъ, одинъ сзади наровитъ, другой спереди, третій съ боку цѣлится чѣмъ попало… Жестокая была битва, истинно кровопролитная!.. Побѣжалъ я за писаремъ (пришло мнѣ въ голову, что не надо ли молъ чего-нибудь по закону сдѣлать), прибёгъ съ писаремъ то назадъ, вижу столпился народъ около амбара посреди улицы — и слышу разговариваютъ: «глянько, малый, глаза-то выпучилъ!..» Пробрался я сквозь народъ — вижу, точно сидитъ бѣдняга на земи: одинъ, постарше-то, этакъ вотъ спиной къ амбару привалился, и глаза точно стали, недвижимо стоятъ, только грудь ходитъ, какъ жерновъ… А другой; Ѳедюшка-то, стонетъ, за сердце хватается… Писарь съ допросомъ къ старшему. « — Кто такой? Откуда?» Смотритъ тотъ глаза выпучилъ, а говорить не говорить… Откуда ни возмись Иванъ Васильевъ. — «Запираться, говоритъ, дьяволъ эдакой?» Да въ волосы ему… Ужь, Боже мой, какъ жестоко! И сказать нельзя. Упалъ тотъ ничкомъ и лежитъ не дышетъ. «Померъ!» говорятъ. — Какъ же! помираютъ эдакіе черти! какой-то старичокъ объявилъ. — Онъ, такой сякой, слово знаетъ! Да мертваго-то (точно вѣдь померъ старшій-то) по спинѣ-то, да по чемъ попало… «Отходить! отходитъ! и другой-то отходитъ!..» закричали… И точно… помутились глаза и у Ѳедюшки… Забрало меня за ретивое: — «Федя! говорю, тебѣ-бы молочка испить»… "Шевелитъ губами, а сказать не можетъ… — «Испей, Ѳедюнька, молочка-то… можетъ отойдетъ»… И что-жь онъ мнѣ отвѣтилъ на эти слова? «— М-медку-бы…» чуть слышно прошепталъ такъ-то, и духъ вонъ…

«И напалъ на всѣхъ насъ страхъ. Никто не думалъ, что убьетъ до смерти, всякій билъ за себя, за свое огорченіе, не считалъ, что и другіе бьютъ. А какъ увидѣли: два покойника — оторопь и обуяла всѣхъ… Всѣ въ разсыпную. — «Не а… не я… не я…» Каждому страшно сдѣлалось. — «Ничего не будетъ!» сказалъ Иванъ Васильевъ и приказалъ яму рыть, травы и льду въ яму класть, а на ледъ покойниковъ положили и опять свѣжей травой завалили.

Судъ былъ. И точно — ничего не было. Всѣхъ оправдали.

Съ тѣхъ поръ потише стало».

II.

«Всѣхъ оправдали!» сказалъ мнѣ разсказчикъ; что же это за люди, что это вообще за существа, которыхъ можно истязать, убивать, и за все это получать только одобреніе? — «Такъ! такъ и надо!» говоритъ совершенно по совѣсти всякій обыватель. «Нѣтъ, невиновны!» говоритъ также по совѣсти судъ присяжныхъ… Злодѣйство, безпощадность злодѣйства, выразителями которыхъ являются два убитыхъ человѣка, не подлежатъ сомнѣнію; но по всеобщему «совѣстливому» мнѣнію никакихъ иныхъ средствъ и острастки злодѣевъ, кромѣ истязанія, нѣтъ. Спрашивается: изъ какихъ-такихъ источниковъ выходятъ люди, способные заниматься такими злодѣйскими дѣлами, откуда родятся эти раззорители, эти губители крестьянскаго хозяйства? Вѣдь не валятся же они съ неба, вѣдь не родятся же они исключительно съ злодѣйскими помыслами? Вѣдь хотя убійство двухъ злодѣевъ и санкціонировано совѣстію господъ убійцъ и господъ судей, но вѣдь и господа конокрады также могли бы представить кое-какія соображенія въ объясненіе своей злодѣйской совѣсти, и вѣроятно представили бы, еслибы ихъ заблаговременно не ухлопали.

Размышляя такимъ образомъ, я невольно пришелъ къ вопросу: откуда берется и какъ дѣлается такой удивительный, ожесточенный, безстыдный сортъ людей, которыхъ можно раздавить, какъ клоповъ, и чувствовать себя при этомъ совершенно невиновнымъ?

При первомъ же свиданіи съ разсказчикомъ исторіи убіенія, я спросилъ его:

«— А кто такой этотъ Ѳедюшка?

— Который-съ?

— А вотъ, котораго убили то, конокрадъ?

— О-о, этотъ! Этотъ нашъ, Сычовскій; нашъ, нашъ… Этотъ-то нашъ. А вотъ другой то, такъ и не вызнали чей… Больше ничего, знаемъ — черномазый… Ну, а Ѳедюшка точно нашъ…

— Кто жъ онъ такой? есть у него отецъ, мать?

— А иргъ какъ надобно на это цацъ отвѣтить. Есть, слѣдственно, этотъ Ѳедюшка сирота… Принесла его одна, стало-быть, дѣвица… И выйди потокъ эта самая дѣвица замужъ. Попался человѣкъ, не посмотрѣлъ на грѣхъ, согласенъ былъ взять и съ ребенкомъ; ну, только узналъ объ этомъ старикъ-родитель, отъ ребенка отказался. — «Отдай, говоритъ, ребенка въ люди, тогда приму въ домъ, не отдашь, не надо мнѣ тебя». Ну, сами знаете, дѣло родительское, сурьёзное… Хорошо, какъ переговоришь родителя — твое счастье, ну, а какъ попадется родитель-то изъ крѣпкихъ, тутъ ужь изъ его слова не выбьется… Вы не знаете ли, тутъ у насъ на деревнѣ есть мужикъ, Емельяномъ звать?

— Нѣтъ не знаю…

— Такъ вотъ я что объ немъ скажу: мужикъ этотъ человѣкъ работящій, одно слово, человѣкъ правильный, ну, только что больно тихъ, значитъ, попорченъ… И что-жь съ нимъ отецъ родной дѣлаетъ? Посылаетъ его милостыню собирать, по праздникамъ… Этого то человѣка? Да, онъ и безъ чужого хлѣба своего бы добывалъ въ полныхъ размѣрахъ, ежели бы былъ посурьёзнѣе, а то ну-ко, съ сумкой до деревнѣ шатается… Смотрѣть-то, я вамъ доложу, стыдъ чистый… А почему? Главная причина, нельзя родительскаго благословеній забывать; надобно родителей почитать… Положимъ, такъ сказать, каковъ родитель. Иного родителя, надо прямо говорить, и слушать бы не зачѣмъ; вотъ хоть бы Емелькина отца, судите сами: разлѣнился старикашка, ни на что не похоже… Вдовый онъ; и одинъ у него сынъ Емелька. Покуда сынъ-то подросталъ, ничего былъ человѣкъ, бился по христіански, одинъ самъ собой все хозяйство правилъ, а какъ выросъ Емелька, какъ женилъ его, легъ на печь, «не мое молъ дѣло» и зачалъ канальскій старикъ сластить…

— То есть какъ же такъ?

— Слѣдовательно, то есть вотъ какимъ манеромъ. Примѣрно надо бы ему на работу идти, въ поле, а онъ, старый хрычъ, съ удочками на рѣчку, да цѣлый день и сидитъ на рѣчкѣ… Наловитъ рыбы — этого у него, у стараго хрыча, и званія нѣтъ, чтобы продать или что-нибудь для дому — куда! все самъ съѣсть! Вотъ это самое и есть, что я вамъ сказалъ себѣ сластитъ… Ну, а гдѣ ужь одному женатому съ семьей справиться?.. Чѣмъ бы съ печки-то слѣзть, да помочь сыну, а онъ ему — «иди, говоритъ, по міру, собирай!»… Ну, и идетъ… Потому родительское слово свято… Не послухай его: «прокляну», скажетъ, ну, а вѣдь это, ужь сами судите, довольно будетъ вредно нашему брату… Такъ-то вотъ.

«— Это я къ тому говорю, продолжалъ разсказчикъ, что вотъ и Ѳедюшкинъ-то вотчимъ изъ послушныхъ былъ… Противъ родителя не осмѣливался… Да и мать-то Ѳедюшкина тоже… то есть, куда-жь, позвольте спросить, дѣться ей, съ этакой, напримѣръ, прикупкой? Хорошо еще самое-то берутъ, не бросаютъ, и то еще надо дорожить, что нашелся добрый, человѣкъ… Вотъ мать-то и отдала Ѳедюшку. къ теткѣ; была у нея старушка, тетка… бездѣтная… Отдать-то отдала, да не далъ ей Господь вѣку, черезъ два года и померла. Остался Ѳедюшка сиротой. Покуда жива была тетка, ну коё-какъ, да кое-какъ перебивался, росъ… а эдакъ съ седьмого или восьмого года, и побираться сталъ… Ну, ужь тутъ, конечно, житье не легкое: дадутъ шапку — въ шапкѣ пойдешь, не дадутъ — гуляй безъ шапки… Хорошо коли ночевать пустятъ, — ну, ночуешь, а какъ не случится гдѣ приткнуться — и такъ гдѣ-нибудь, на вольномъ воздухѣ ночь скоротаешь… Ну, однако-жь, надо сказать прямо, у насъ этого нѣтъ, чтобы прочь гнать, и пожалуй, что безъ ночлегу Ѳедюшкѣ жить не приходилось; вотъ, черезъ это самое, какъ я полагаю, онъ и избаловался: сегодня здѣсь ночуетъ, завтра тамъ, поутру проснулся, ушелъ, никто не смотритъ, не видитъ, всякій идетъ по своему дѣлу… вотъ отъ этого-то самаго и повадился нашъ молодецъ побаловываться… Тамъ, изволите видѣть, чулки, напримѣръ, сухонькія надѣнетъ, тамъ рукавички оставитъ, которыя похуже, а которыя потеплѣе, себѣ возьметъ. Такимъ манеромъ, постепенно… Стали замѣчать. Допрашивать иной разъ принимались, да на бѣду мальчонка-го былъ боекъ, востеръ, все ему спускали…

«— Ты молъ, Ѳедька, рукавицы мои обмѣнилъ?

«— Я! говоритъ.

«— Какъ же такъ, шельмецкій ты сынъ, это не порядокъ? За это знаешь…

«— А холодно, говоритъ, дяденька…

«Потреплешь его за вихоръ, и будетъ — что съ него возьмешь? Сирота…

«Такимъ манеромъ и пріучился мальчонка побаловываться… Пробовалъ было онъ въ подпаски наниматься, да не долго нажилъ… Не понравилось, видно, по ночамъ не спать, сбѣжалъ…»

«— На моей памяти и дѣло-то это было, ѣхалъ я въ городъ за кладью; кладь мы возили къ одному барину въ имѣніе, ѣду такъ-то гляжу — Ѳедоръ. Армячишко на немъ длинный, вредлинный, босикомъ, шапка эва какая, гора Голгоѳа настоящая, съ перьями, генеральская, и палка. Дуетъ парень по грязи/, ножонками-то своими молотитъ, вовсю то есть мочь…

«— Куда молъ?

«— Въ городъ, говоритъ, подвези молъ меня, дяденька… " — Ай ты отъ пастуха-то сбёгъ?

«Посадилъ его.

«— Сбёгъ, говоритъ.

«— Что такъ?

«— Больно худая жизнь, говоритъ. Бьетъ, пастухъ то. Лютъ.

«— Куда-жь ты это въ городъ бѣжишь?

«— А въ сиротское, говоритъ, призрѣніе?

«— Это что-жь такое, сиротское призрѣніе? Что-то, говорю, будто не слыхалъ я этакого призрѣнія-то… Что-жь оно такое?

«— А это, говоритъ, зданіе… Большое — пребольшое, и все сироты въ немъ… двадцать тысячъ сиротъ, безродныхъ, безъ отца, безъ матери. Царь сдѣлалъ. И всѣхъ кормятъ на царскій счетъ и у каждаго свой сундукъ, и одежда каждому идетъ отъ Царя. А по двадцатому году, всѣхъ сиротъ женятъ, и идутъ они въ царскіе крестьяне… И земли даютъ тѣмъ крестьянамъ и дома, и скотину, одно слово, живи, не тужи.

«— Это, говорю, хорошо, ежели правда.

«— Это, говоритъ, вѣрно, мнѣ вѣрные люди сказывали…

«— Ну, коли вѣрно, дай, молъ, Богъ тебѣ счастья… Только что, говорю, наврядъ, напримѣръ..

«— Нѣтъ, говоритъ, это вѣрно.

«— Можетъ, говорю, мѣстовъ нѣтъ.

«— Ну, вотъ — нѣтъ! Это вотъ какой домино — съ версту. И началъ онъ мнѣ опять расписывать, расхваливать.

«— Ладно, ладно, говорю, ступай съ Богомъ.

«Привезъ я его въ городъ, мнѣ, стало быть, на станціи оставаться, а ему въ, это самое зданіе бѣжать. Побёгъ. Хватился я послѣ — одного мѣшка нѣту! «Ахъ, думаю, шельмецъ этакой, какъ ловко стянулъ, и не въ примѣту даже». Ну, думаю, Господь съ нимъ…

«Такъ онъ и пропалъ не вѣсть куда. И забыли было о немъ. Только черезъ полгода этакъ мѣста, приходитъ ко мнѣ нашъ писарь:

«— Запрягай, говоритъ, Родіонъ, лошадь, въ волость требуютъ по дѣлу.

«А въ то время, надо сказать, состоялъ я въ правленскихъ ямщикахъ.

«— Какія, говорю, дѣла тамъ у васъ?

«— Требуютъ, баетъ, личность удостовѣрять… Обозначилось, напримѣръ, лицо, и что оно есть за лицо такое, никому неизвѣстно.

«Ладно. Поѣхали. Пріѣзжаемъ, глядь на крыльцѣ Ѳедька трется.

«— Ужь не ты ли, говорю, Ѳедоръ, личность-то самая есть?

«— Я, говорятъ…

«— Ахъ, ты говорю, шутъ гороховый.

«И писарь-то тоже смѣялся; все былъ мальчонка, а тутъ эва что — личность!

«— Ты говорю, какъ же это, личность ты этакая, мѣшокъ то у меня укралъ?.

«— Ѣсть, говоритъ, нечего было. Продалъ за пятнадцать копеекъ.

«— Ну, а зданіе то, спрашиваю, розыскалъ ли?

«— Обманъ! говоритъ.

«— Что ты?

«— Право слово. Я, бантъ, въ острогъ попалъ, думалъ пойду въ самый большой домъ, а это острогъ… Какъ узналъ я, говоритъ, что это острогъ — бѣгомъ. Сутокъ трое побирался, потомъ въ часть взяли, изъ части въ острогъ, а изъ острога сюда, домой.

«— Зачѣмъ, молъ, тебя домой-то?

«— А я, баетъ, почёмъ знаю…

«А между прочимъ, надѣтъ на немъ новый армякъ… Поглядѣлъ я, думаю: — «Недаромъ, поди, въ острогѣ сидѣлъ», потому откуда у него армяку взяться? да еще новый армякъ-то, цѣлковыхъ, поди, подъ десятокъ…

«— Чей молъ, армякъ-то?

«— Извѣстно, мой!

«И смѣется…

«Н-ну, прочиталъ намъ въ волости писарь бумагу, спросилъ про Ѳедюшку. — «Вашъ-ли, молъ?» — «Нашъ!» говоримъ. «А коли вашъ — везите его домой… Напримѣръ, на мѣсто жительство водворить. Росписались, повезли, ѣдемъ мы дорогою-то, и думается мнѣ: «вѣдь пропадаетъ парень-то, право, пропадаетъ… Подгода въ острогѣ просидѣть — не шутка; чему не научатъ»! И жалко вато мнѣ его стало. Чуяло мое сердце, не по хорошей дорогѣ пошелъ мальчонка. А онъ и въ усъ не дуетъ, и горя мало. Прибаутокъ нахватался, сквернословитъ, напримѣръ, потѣшаетъ насъ съ писаремъ… Да что еще, какую удралъ, анаѳема, штуку… Пошелъ, изволишь видѣть, дождичекъ, и довольно даже порядочный… Вотъ писарь-то и говоритъ: — «Дай, говоритъ, Ѳедюнька, мнѣ твоимъ армячкомъ накрыться»… Далъ — накройся, говоритъ, старичокъ, ничего, накрывайся». Накрылъ тотъ голову — ѣдемъ… Много ли, мало ли проѣхали, ужь это у меня изъ памяти вышло, только Ѳедюнька и говоритъ. — «А что говорить, писарь, я тебѣ скажу, вѣдь въ армякѣ, то у меня что звѣрья этого самаго… Заѣдятъ они тебя»… Услыхалъ писарь — долой армякъ, ну, рукой то чистить, и спину и воротникъ: «ахъ ты пострѣлъ! что не сказалъ»… А Ѳедюнька взялъ армякъ, закутался и поѣхалъ… Всю дорогу писарь мокнулъ на дождѣ. До костей его пробрало. Только ужь потомъ, какъ до дону добрались, Ѳедька-то и загоготалъ: — «Это я говоритъ шутку, съ писаремъ то, сшутилъ»… Ну, каково это покажется? Эдакая шельма сталъ!.. Ну, привезли мы его. Водворили…

— Куда жъ вы его водворили-то?

— Да куда-жь его водворить? Пріѣхали — ну, и слезай съ телеги, вотъ тѣ и весь сказъ…

— То есть, какъ-же это — привезли въ деревню, и оставили на улицѣ?

— Зачѣмъ на улицѣ! Привезли, значитъ, ну, и ступай съ Богомъ…

— То есть, куда-же — «ступай!»

— Да куда ему идтить-то? Ему идти некуда. Кабы родня у него была? А то родни у него нѣтъ… Ну, и добрые-то люди, тоже, послѣ острога-то, не очень, чтобы… Милостыньку-то — подать, подадимъ, а ужь насчетъ ночлега, не всякій-то съ охотой… «Тѣсно молъ, поди къ сосѣду»… А у сосѣда — тоже не просторно… Ужь тутъ пошелъ другой разговоръ. Повертѣлся онъ у насъ на деревнѣ то такъ съ недѣлю, да слимонилъ у кабатчика полтину мѣди, да ковшикъ желѣзный, и опять убѣжалъ… Съ тѣхъ поръ, только ужь годовъ черезъ шесть, я его увидалъ, какъ въ конокрадахъ его изловили… И правду сказать, не узналъ, и выросъ и бороденка обозначилась… Такъ онъ и жизнь кои чилъ…

— «Медку-бы!» напомнилъ я.

— Д-да! вотъ поди-ты… Меду захотѣлъ… И съ чего это?.. видно, рожалось не больно сладко…

Этотъ разсказъ, какъ мнѣ кажется, доказывающій, что Ѳедюнька, еслибы не былъ убитъ, могъ-бы разсчитывать на нѣкоторое снисхожденіе совѣстныхъ судей, навелъ меня на рядъ самыхъ странныхъ мыслей, и именно по слѣдующему случаю.

III.

— «Нѣтъ не виновенъ!» мысленно произнесъ я, прослушавъ разсказъ словоохотливаго обывателя и представляя себѣ Ѳедюшку живымъ, сидящимъ на скамьѣ подсудимыхъ. Но точно ли, стало приходить мнѣ въ голову, Ѳедюшка могъ быть оправданъ? Я ни капли не сомнѣвался въ томъ, что біографія Ѳедюшки непремѣнно бы тронула господъ судей совѣсти, но въ тоже время, я не могъ не видѣть, что главное дѣйствующее лицо всей этой исторіи, не Ѳедюшка, и не убійцы-міряне, а нѣчто иное, нѣчто такое, что заглушаетъ голосъ совѣсти, заставляетъ его молчать, именно… лошадь! «Конечно, думалъ-бы судья, біографія Ѳедюшки печальна: сиротство, нищета, голоданье и холоданье, все такъ, все это извинительно — но… лошадь! Какъ-бы то ни было, вѣдь все-таки лошадь скотина хозяйственная, украсть лошадь, значитъ, разрушить или, по крайнѣй мѣрѣ, ослабить платежную силу крестьянскаго двора… Конечно, подумалъ бы судья, такъ звѣрски истязать человѣка, такъ безжалостно и безпощадно поступать съ разумныхъ существомъ, вещь возмутительная, въ высшей степени дикая, омерзительная, даже прямо сказать, ужасная, но съ другой стороны, нельзя же и не извинить неразвитого человѣка, потому что вѣдь тутъ замѣшано довольно важное обстоятельство… лошадь! Какъ бы то ни было, лошадь — это вещь хозяйственная, и для бѣдного крестьянина…» и т. д. Правильно ли я представлялъ себѣ сужденія судей совѣсти по настоящему дѣлу, предоставляю судить читателю; но по моимъ соображеніямъ, выходило какъ-то такъ, что именно даже, во имя гуманныхъ идей, Ѳедюшкѣ не было бы никакой возможности уйти отъ арестанскихъ ротъ или отъ острога. Хозяйственный ореолъ лошади помрачалъ всякія соображенія о страданіяхъ человѣка, помрачалъ до того, что во имя этого лошадинаго ореола оказывалось позволительнымъ ухлопать человѣка, какъ собаку, и не чувствовать при этомъ ничего, кромѣ сознанія, что вотъ молъ, теперь стало, на этотъ счетъ, потише»…

Признаюсь, всѣ эти соображенія произвели на меня не очень-то пріятное впечатлѣніе, непріятное почти въ той же мѣрѣ, какъ и слѣдующая, видѣнная мною на дняхъ сцена. На крылечкѣ одной избы сидѣла женщина и ласково-преласково гладила кошку; кошечка была хорошенькая, молоденькая, очевидно, недостигшая еще кошачьяго совершеннолѣтія; женщина ласкала и приговаривала: — «Умница! Вотъ ужь умница, Пеструшечка!.. Мышку поймала! Первенькую». А хорошенькая, молоденькая кошечка, нервно виляя хвостомъ, утирала лапкой окровавленный ротикъ. Я очень хорошо знаю, что нельзя допускать мышей безнаказанно распоряжаться въ кладовой, я, кромѣ того, рѣшительно не стою за мышиную автономію, но я не люблю и милыхъ, наивныхъ мордочекъ, у которыхъ окровавлены миленькія, хорошенькія губки… Я бы не рѣшился гладить и ласкать эту невинную съ окровавленной мордой тварь, хотя и признаю, что тварь эта дѣйствовала на законномъ основаніи, хотя и понимаю, что столь раннее сознаніе своихъ обязанностей, какое обнаружила молоденькая кошка, достойно всякаго почтенія… Понимаю я также и то, что лошадь — подруга и подпора въ великой крестьянской нуждѣ. Что посягать на эту подругу и подпору худо, даже подло и мерзко… Что вполнѣ достойна уваженія та энергія, съ которою человѣкъ, не задумываясь ни на одну минуту, каралъ другого человѣка, желавшаго сдѣлать ближнему худо — все это я чудесно понимаю, и все-таки мнѣ обидно и не хорони на душѣ за этихъ милыхъ, добродушныхъ людей, «до конца постоявшихъ за правое дѣло»… Въ глубокой наивности сознанія правоты этого дѣла — сомнѣваться нѣтъ никакой возможности. Все сдѣлано «какъ слѣдствуетъ», «по Божьи». Во 1-хъ, убить его не хотѣли, каждый ударилъ по разу, по два, а во 2-хъ, не бить, то есть, «не учить» раззорителей — тоже нѣтъ никакой возможности. Посудите сами, когда-же будетъ конецъ мужицкому раззоренію, ежели всѣмъ разбойникамъ потакать? Все это сдѣлано чистосердечно, безъ задней дурной или злой мысли — и все-таки обидно, все-таки эти добродушныя, неповинныя ни въ чемъ худомъ физіономіи, какъ будто бы не совсѣмъ чисты. — «А послѣ этого, Господь далъ, потише стало!» поглаживая причесанную вѣтромъ бороду, говоритъ почтенный и умный, и добрый сычевскій крестьянинъ; и мнѣ невольно припоминается милая, умненькая кошечка, умывавшая лапкой свой хорошенькій ротикъ… И, право, не хорошо на душѣ…

Покуда я предавался соображеніямъ и размышленіямъ обо всѣхъ этихъ невинныхъ людяхъ, словоохотливый сычовскій обыватель продолжалъ свою рѣчь, начавъ ее словами:

— Нѣтъ, вотъ человѣкъ-то былъ, такъ ужь человѣкъ!.. Ужь одно слово!

И онъ разсказалъ мнѣ про Ивана Васильева, другое дѣйствующее лицо въ деревенской драмѣ, и разсказъ этотъ немного поосвѣжилъ мою голову, потому что лицо, о которомъ шла рѣчь, было въ самомъ дѣлѣ лицо замѣчательное, и ужь совершенно въ другомъ родѣ, чѣмъ убитый Ѳедюшка. Жаль было, конечно, убитаго мальчишку, но такъ какъ сожалѣніями сдѣланнаго не воротишь, то я и предпочелъ отдохнуть думою на свѣтломъ образѣ доровитаго, честнаго и дѣятельнаго общественнаго деревенскаго человѣка.

Именно, служеніе общему, «для всей деревни нужному дѣлу» было основной чертой характера Ивана Васильева. Если читатель помнитъ, этотъ Иванъ Васильевъ, первый подалъ знакъ къ бою, въ дѣлѣ съ конокрадами, и тѣмъ самымъ первый бралъ на себя отвѣтственность за всѣ послѣдствія, а это куда какъ много значитъ, куда какъ рѣдко встрѣчается на бѣломъ свѣтѣ. И вотъ эта-то рѣшимость взять добровольно на себя отвѣтственность за то или другое общественное дѣло, взять отвѣтственность предъ міромъ и предъ начальствомъ, словомъ, «не жалѣть» себя, это-то дорогое качество и цѣнилъ въ Иванѣ Васильевѣ міръ. Много я слышалъ разсказовъ объ этомъ человѣкѣ, и всегда разсказывались факты, рисующіе его, какъ общественнаго дѣятеля, тогда какъ про другихъ только и слышишь, какой былъ хозяинъ, какъ наживалъ, да какъ проживалъ; про Ивана же Васильева разсказъ идетъ всегда въ связи съ мірскими дѣлами. Какъ и откуда выходятъ такія личности, какими судьбами, при настоящихъ обстоятельствахъ, могутъ онѣ развиваться до заботы объ общемъ благѣ, я понять не могъ, сколько ни разспрашивалъ родственниковъ покойнаго. Постороннихъ вліяній, постороннихъ людей, посторонняго добраго слова, тутъ не было. Такъ просто уродился человѣкъ съ отзывчивымъ, горячимъ сердцемъ, свѣтлымъ умомъ, родился во тьмѣ, и въ глуши, и пошелъ руководимый искрою Божьей… Куда пришелъ бы онъ, еслибы потребность общественной работы увлекла его изъ глухой деревни, что бы онъ сказалъ и сдѣлалъ на бѣломъ свѣтѣ, ожидающемъ такихъ, съ отзывчивымъ сердцемъ, людей — мудрено сказать; можно только жаловаться на всесокрушающій русскій «случай», который обыкновенно уноситъ такихъ людей невѣдомо куда, большею частью, въ могилу. «Хорошіе — Богу нужны!» говоритъ народъ, и эта участь хорошихъ людей постигла Ивана Васильева: совершенно здоровый, сильный, онъ былъ убитъ лошадью (она лягнула его въ грудь) — и умеръ мгновенно.

Умеръ онъ молодымъ, двадцати четырехъ лѣтъ, въ самомъ началѣ своего душевнаго и умственнаго разцвѣта, и, несмотря на то, память о немъ въ деревнѣ останется на долго. Если вѣрить сычевскому разсказчику, то дѣятельность Ивана Васильева была по истинѣ неутомима, и вспоминается теперь на каждомъ шагу… Идемъ мимо кабака, вспоминаемъ Ивана Васильева, разсказчикъ говоритъ, что Иванъ Васильевъ ни за что не пускалъ въ деревнѣ кабака, и когда міръ все таки отдалъ было право на торговлю какому-то солдату, взявъ съ него за это пятьдесятъ рублей, то Иванъ Васильевъ самъ отдалъ эти деньги назадъ, изъ своего кармана, и устыдилъ этимъ міръ. Кабакъ открыли послѣ его смерти.

А вотъ рядъ избъ новенькихъ, т. е. сравнительно съ другими, почернѣвшими, и опять рѣчь объ Иванѣ Васильевѣ: это онъ надоумилъ купить сообща цѣлый плотъ лѣсу на Волгѣ, и вышло дешевле, лучше и прочнѣе… А вонъ на горѣ лѣсокъ — тоже Иванъ Васильевъ постарался… Кабы не онъ, теперь бы пришлось міру за него въ три-дорога отдать; отдавалъ баринъ этотъ лѣсокъ мужикамъ за девятьсотъ рублей — не брали; за тысячу потомъ отдавалъ, уже вырубивши что получше, — не брали; наконецъ, когда еще кое-что было повырублено, взяли таки за тысячу триста рублей и то только благодаря Ивану Васильеву, который присталъ къ міру, какъ съ ножомъ къ горлу… И Боже мой, какихъ трудовъ, какихъ усилій стоило улаживаніе всѣхъ этихъ, на видъ такъ незначительныхъ деревенскихъ дѣлъ! Сколько нужно сдержанности при такомъ горячемъ характерѣ, какой былъ у Ивана Васильева, чтобы не испугать мірянъ новизной идеи, чтобы не возбудить подозрительности слишкомъ жаркой защитой ея у столбовъ сельской сходки, ветхихъ деньми и напуганныхъ крѣпостными порядками старичковъ! Сколько нужно сдержанности, чтобы не вспылить, не взбѣситься отъ негодованія на упорство, твердое и непослушное какъ камень, которое ничего не знаетъ, кромѣ того, что надобно во всемъ «имѣть опаску», и которое въ большей или меньшей степени, проникаетъ всегда всю сходку сплошь, безъ изъятія. Каждый доводъ въ пользу того или другого плана надобно было повторять не сотни, а тысячи разъ, при всякомъ удобномъ случаѣ, на всякомъ мѣстѣ, во всякъ часъ… Надо было умѣть не устать удержаться на ногахъ отъ ежеминутнаго однообразнаго повторенія одного и того же, отъ этого упорнаго, утомительнаго долбленія въ одну точку, чтобы, въ концѣ концовъ, то шуткой, то смѣшкомъ, то въ сурьёзъ, продолбитъ-таки толстый и крѣпкій слой общественной трусости, равнодушія, и ничего нежелающаго слышать и знать упорства!