1-2 — ДО

1) Деревенское житье-бытье.

I.

Гуляя по усадьбѣ, въ которой живу нынѣшнее лѣто, я подошелъ къ плетню, идущему вдоль дороги. Мимо меня проходилъ крестьянинъ съ двумя дѣтьми, дѣвочками, изъ которыхъ одну, полутора-годовую, онъ держалъ на рукахъ, а другую, двѣнадцатилѣтнюю, велъ за руку. Шли они медленно, такъ, какъ ходятъ нищіе, обремененные заботою высматривать человѣка, готоваго «подать», обязанные, поэтому, останавливать свое вниманіе на каждомъ окнѣ, на каждой двери, поглядывать и черезъ заборъ, и въ полуотворенныя ворота. Сходство съ нищими, кромѣ медленной походки, дополнялось еще и внѣшнимъ видомъ приближавшейся ко мнѣ трупы: даже и по деревенски, она была плохо одѣта, выглядѣла бѣдно. У мужика были штаны въ лохмотьяхъ и дырьяхъ, обнаруживавшихъ голое тѣло, ноги у него были босикомъ; дѣвочка, которая была у него на рукахъ, была такъ худа, желта, что показалась мнѣ больною; бѣлые волоса на ея головкѣ были всклочены, росли неровными прядями и носили слѣды весьма таки замѣтной грязи: «лепешками» виднѣлась она между этими бѣлыми дѣтскими волосиками. Таже бѣдность и неразлучная съ нею неряшливость замѣтны были и въ той дѣвочкѣ, которую мужикъ велъ за руку. Самъ онъ шелъ съ открытой головой, что тоже признакъ «нищаго», которому шапка — только помѣха, потому что снимать ее приходится каждую минуту… Когда эта трупа поровнялась со мной, я ожидалъ, что мужикъ попроситъ «милостыньки»… но не просилъ, а остановился и поклонился.

— Ты… «просишь?» нерѣшительно спросилъ я.

— Что ты! съ нѣкоторымъ удивленіемъ взглянувъ на меня, произнесъ крестьянинъ. — Я — сторожъ здѣшній… Господь милостивъ еще!..

— Ну, извини!..

— Сторожъ, сторожъ, братецъ ты мой… Господь еще миловалъ отъ этого… Это вотъ внучки ко мнѣ пришли въ гости… Погулять вотъ пошли… Нѣтъ!.. Храни Богъ отъ этого.

Я еще разъ извинился предъ нимъ и сказалъ:

— Это вотъ я на дѣтей поглядѣлъ, мнѣ и пришло въ голову…

— Ничего, что-жъ… Сторожъ, сторожъ…

— Худы они у тебя, дѣвочки-то.

— Какъ не быть худымъ… Главная причина, другъ ты мой — пищи нѣту!

— Какъ пищи нѣтъ?

— Больше ничего, что нѣту! Была у насъ коровка, Господь, ее у насъ взялъ, пала… Ну, молочка то и нѣту…

— Чѣмъ же ты кормишь вотъ эту маленькую то!

— Чѣмъ? А что сами, то и ей… Кваску, хлѣбца…

— Эдакой то маленькой?

— Что жъ ты будешь дѣлать!.. Вотъ Богъ дастъ осень-то, тѣлочка подростетъ, продадимъ, да своихъ за лѣто мнѣ придется, за караулъ съ барина… Вотъ изъ этихъ продамъ, вотъ Богъ дастъ и купимъ корову-то, ну а покуда что — ужъ надо терпѣть… Ничего не подѣлаешь!..

— Ты ночью караулишь-то?

— То-то только ночью; кабы мнѣ лошадку, у меня бы и день не пропадалъ даромъ…

Надо сказать, что въ деревнѣ, гдѣ происходитъ настоящій разговоръ и гдѣ я живу, идутъ большія постройки, и свободное время крестьянъ, т. е. конецъ мая и іюнь, можетъ быть хорошо оплачено поденной работой.

— Тутъ съ лошадью-то, продолжалъ крестьянинъ: — по семи гривенъ въ день даютъ; такъ я бы за лѣто-то и совсѣмъ сталъ на ноги, вотъ что, другъ ты мой, огорчаетъ-то! У меня жены, нѣту, второй годъ померла, ихняго (онъ указалъ на дѣвочекъ), отца, моей дочки, стало быть, мужа, въ солдаты взяли, вотъ я и ослабъ, а справиться — способовъ нѣтъ… А кабы ежели бы хоть какая-нибудь лошадёнка — вонъ въ пятнадцать рублей на ярманкѣ были — я бы все къ осени-то ужъ какъ бы никакъ, а приспособствовалъ къ поправкѣ.

— Да ты — здѣшній крестьянинъ-то?

— Знамо, здѣшній.

— Такъ вѣдь тутъ у васъ товарищество, банкъ… Въ банкѣ возьми пятнадцать то рублей.

— То-то нашему-то брату не даютъ изъ банки-то!

— Какъ не даютъ, отчего же?

— Отъ того, что не дадутъ, вотъ и все тутъ. Вѣдь тамъ, братецъ ты мой, ручателя надо представить, а гдѣ мнѣ его найдти? Другому, кто посильнѣй, можно сколько хоть, а кто ежели вотъ примѣромъ, какъ я, теперечи, ослабъ — кто за него пойдетъ? Случись неуправка — никому, братецъ ты мой, отвѣчать за тебя не охота, это тоже надо понимать…

Крестьянинъ помолчалъ и прибавилъ:

— Ослабъ оченно! Вотъ какое дѣло… Жена померла, осталась изъ всего роду дочка, да вотъ двѣ внучки, да и дочкѣ-то тоже не сладко, мужа въ солдаты взяли, сама въ работницахъ. Говорятъ, будто изъ губерніи пособіе выйдетъ — ну только не слыхать что-то… Вотъ какое дѣло, братецъ ты мой.

Тутъ крестьянинъ прибавилъ съ улыбкой:

— И то, пожалуй, съ твоей легкой руки собирать пойдешь… Право!.. Тьфу! Храни Богъ!

Плюнулъ и я на это нехорошее предчувствіе.

— А ужъ кабы лошадёнку!.. выказывая намѣреніе уйдти, сказалъ крестьянинъ: — я бъ пятнадцать-двадцать рублишекъ къ осени легкимъ духомъ сбилъ. Къ осени ужъ безпремѣнно и банку бы счистилъ, да и лошадёнка была-бъ въ дому… оно бы все полегче… Ну, ничего не подѣлаешь. Надоть терпѣть — одно!

Покачавъ еще разъ головою и пересадивъ дѣвочку съ одной руки на другую, что дало мнѣ возможность увидѣть ея поистинѣ, какъ спички, худенькія ножки, крестьянинъ попрежнему медленно, потихоньку отошелъ прочь, продолжая свою «прогулку съ дѣтьми», а я остался одинъ, обремененный угнетающимъ впечатлѣніемъ, которое на меня произвелъ этотъ разговоръ. Впечатлѣніе было именно угнетающее, потому что разговоръ наводилъ на рядъ вопросовъ, при маломъ знакомствѣ съ деревенскими порядками почти неразрѣшимыхъ. Судите сами.

Деревня, гдѣ живетъ горемыка-сторожъ, не считающій себя нищимъ, деревня безспорно самая богатая, какую только я когда-нибудь я гдѣ-нибудь видѣлъ; да и не одна только эта деревня богата, т. е. щедро надѣлена естественными богатствами, богатъ весь край; край этотъ приволжье — степная Самарская Губернія, житница русской земли, гдѣ пять пудовъ зерна, посѣянные на десятинѣ земли, даютъ сто пудовъ, приходятъ самъ двадцать, и это почти постоянно, а зачастую бываетъ и больше. Помимо удивительной земли, какіе здѣсь роскошные (въ буквальномъ смыслѣ) луга, какой обильный кормъ скоту, не говоря ужъ просто о красотѣ. Широкая Волга-матушка благодѣтельствуетъ мѣстность, хотя ужъ однимъ тѣмъ, что даетъ возможность имѣть рыбу вѣсомъ въ фунтъ за одну копейку серебромъ, да и безъ этого благодѣянія, рѣки, протекающія край и впадающія въ Волгу, даютъ столько съѣдобнаго живья, что его, какъ говорится, «ловить не переловить, ѣсть не переѣсть». А сколько всякой птицы, всякой дичи гуляетъ по луговымъ «мокринамъ», по этимъ многочисленнымъ степнымъ озеркамъ, прячущимся въ высокой, душистой, изумляющей разнообразіемъ породъ, травѣ! «Благодать!» вотъ что можно сказать, глядя на всю эту естественную красоту, на все это природное богатство мѣстности…

Деревня, о которой идетъ рѣчь, надѣлена всѣми этими благами природы, ничуть не меньше другихъ здѣшнихъ мѣстъ; стоитъ она при рѣчкѣ, а другая, еще болѣе широкая, глубокая и богатая, течетъ не болѣе, какъ въ полуверстѣ. Земли и луга, которыми владѣютъ крестьяне, удивительно тучные, богатые. Кромѣ того, въ самой деревнѣ, какъ подспорье этому природному богатству, ужъ есть подспорье денежное, ссудо-сберегательное товарищество, въ которомъ членами состоятъ хозяева рѣшительно всѣхъ семидесяти дворовъ деревни; наконецъ, чтобы читатель могъ окончательно убѣдиться въ благосостояніи этой деревни, я долженъ сказать, что хотя здѣсь еще и нѣтъ койчего, напримѣръ, школы, фельдшера и т. д., но зато съ самаго основанія новыхъ условій крестьянскаго, быта, т. е. съ 19-го февраля 1861 г., нѣтъ и не было, а надо думать и не будетъ, ни единой копейки недоимки. Этотъ аргументъ въ пользу благосостоянія я могу подтвердить оффиціальною справкою, а личныя мои наблюденія привели меня къ убѣжденію, что такая аккуратность въ отбываніи повинностей, вездѣ крайне для крестьянина обременительная, здѣсь исполняется безъ особеннаго труда, такъ какъ однѣ оброчныя статьи: мельница, рѣка, кабакъ, и т. д., даютъ сумму, покрывающую всѣ налоги: такъ, напримѣръ, одинъ кабачникъ платить обществу 600 руб. сер. за право торговли.

Чего еще нужно для того, чтобы человѣкъ, живущій здѣсь, былъ сытымъ, одѣтымъ, обутымъ, и если не богатымъ, то ужъ, во всякомъ случаѣ, не нищимъ? Такъ непремѣнно долженъ думать всякій, кто знаетъ, что общинное, дружное хозяйство — нетолько спасенье отъ нищеты, а есть единственная общественная форма, могущая обезпечить всеобщее благосостояніе. Такъ долженъ думать всякій, кто знаетъ, что лучшей земли нѣтъ въ свѣтѣ, что изъ такихъ природныхъ богатствъ, въ соединеніи съ общиннымъ дружнымъ владѣніемъ ими, можетъ выходить только добро и что надѣленная ими община можетъ только «улучшатъ» свое благосостояніе.

И представьте себѣ, среди такой-то благодати, не проходитъ дня, чтобы вы не натолкнулись на какое нибудь явленіе, сцену, разговоръ, и т. д. и т. д., которыя ежеминутно разсѣеваютъ всѣ ваши фантазіи, уничтожаютъ всѣ вычитанныя вами соображенія и взглядъ на народную жизнь, словомъ, становятъ въ полную невозможность постичь, какъ при такихъ то и такихъ условіяхъ, могло произойдти то, что вы видите во очію. Вотъ, рядомъ съ домомъ крестьянина, у котораго накоплено 20,000 р. денегъ, живетъ старуха съ внучками, и у нея нечѣмъ топить не на чѣмъ состряпать обѣда, если она не подберетъ гдѣ-нибудь «уворуючи» щепочекъ, не говоря о зимѣ, когда она мерзнетъ отъ холода.

— Но, вѣдь, у васъ есть общинные лѣса? съ изумленіемъ восклицаете вы, диллетантъ деревенскихъ порядковъ..

— Нашей сестрѣ не даютъ оттэдова.

Или.

— Подайте Христа ради!

— Ты — здѣшняя?

— Здѣшняя…

— Какъ же это такъ пришло на тебя?

— Да какъ пришло-то! Мы, другъ ты мой, хорошо жили, да мужъ у меня работалъ барскій сарай да и свалился съ крыши, да вотъ и мается больше долгода!.. Говорятъ, въ городъ надоть везти, да какъ его повезешь-то… Я одна съ ребятами… Землю міръ взялъ…

— Какъ взялъ? Зачѣмъ?

— Ктожь за нее души-то платить будетъ? Души сняли, видятъ — силы въ насъ нѣту, ну и землю взяли.

— А работника нанять?

— На что его наймешь-то? Откуда взять?

— Какъ откуда? У васъ есть своя касса, изъ вашихъ же собственныхъ денегъ, тамъ, навѣрное, и твоего мужа деньги. У васъ касса есть, общественная!.. Я знаю, тамъ нѣсколько сотъ рублей… Ты можешь заплатить за работу, и у тебя будетъ свой хлѣбъ… Зачѣмъ тебѣ побираться? Проси тамъ денегъ, тамъ деньги ваши, собственныя.

— Ну какъ же! Дадутъ «они» «намъ»… Подайте Христа ради, что вашей милости будетъ…

Наконецъ, обратите вниманіе на сторожа, о которомъ говорено въ началѣ: членъ общины не можетъ найдти поручителя въ 15 ти — 20-ти рубляхъ, тогда какъ кромѣ общественныхъ суммъ, находящихся въ распоряженіи сельскаго схода, въ селѣ есть банкъ, которому государственный банкъ дѣлаетъ кредиту на 15,000 рублей. Этотъ членъ общины не видитъ никакой возможности оправиться, въ виду работы, которая у него да и у всѣхъ его односельчанъ подъ носомъ, когда всѣмъ видно, что двадцать рублей онъ отработаетъ… Что жь это за волшебство? Что это за порядки, при которыхъ въ такой благодатной странѣ, при такомъ обиліи природныхъ богатствъ, можно поставить работящаго, здороваго человѣка въ положеніе совершенно безпомощное, довести его до того, что онъ, среди этого эльдорадо, ходитъ голодный съ голодными дѣтьми и говоритъ:

— Главная причина, братецъ ты мой — пищи нѣту у насъ. Вотъ!

Въ этакой-то роскошной странѣ, при общинномъ-то хозяйствѣ, въ мѣстности съ кассами, банками, въ мѣстности, гдѣ нѣтъ недоимокъ, работящему, обремененному семьей человѣку — нѣтъ пищи?

Что жъ это за порядки такіе? Согласитесь, что, еслибы въ этой деревнѣ на семдесятъ дворовъ вы встрѣтили только этого сторожа, только старуху и бабу, о которыхъ было сказано выше, то и тогда они должны бы поставить васъ въ тупикъ. Но что скажете вы, когда такія непостижимыя явленія станутъ попадаться вамъ на каждомъ шагу, когда вы ежеминутно убѣждаетесь, что здѣсь, въ богатой деревнѣ, ничего нестоитъ «пропасть» человѣку такъ, даромъ, за ничто, пропасть тогда, когда все благопріятствуетъ противному? Очевидно, что въ глубинѣ деревенскихъ порядковъ есть какія то несовершенства, интелектуальныя, достойныя того, чтобы обратить на нихъ вниманіе. И вотъ почему я вновь рѣшаюсь продолжать мои деревенскія замѣтки, начатыя въ прошломъ году, хотя и сознаю, что знакомство мое съ порядками деревенской жизни довольно поверхностно. Я только желаю «обратить вниманіе» на эти порядки знающихъ и думающихъ о народѣ людей. Я ничего не обобщаю, я только разсказываю, что видѣлъ въ извѣстной мѣстности и какое впечатлѣніе произвели на меня эти мѣстные порядки. Какъ въ другихъ мѣстахъ живутъ деревенскіе люди — я не знаю.

II.

Въ прошедшемъ году, лѣтомъ, живя въ деревнѣ въ Новгородской Губерніи — мѣстности бѣдной удобными землями — я могъ замѣтить, что трудныя матеріальныя обстоятельства побуждаютъ деревенскаго человѣка тѣхъ мѣстъ «уходить» изъ деревни и сосредоточиваютъ все его вниманіе на добываніи денегъ, такъ какъ денегъ требуетъ отъ него семья, денегъ требуетъ начальство, а земля — самый главный источникъ доходовъ — до крайности плоха и, кромѣ того, количество ея мало. Всякій случайный заработокъ встрѣчается здѣсь съ восторгомъ, всякій рубль, за что бы онъ ни попадалъ въ руки, считается добромъ. Несомнѣнно, что бѣдность объясняетъ въ этой сторонѣ многія непривлекательныя явленія въ деревенской жизни; но и тогда я не могъ не замѣтить, что бѣдность — еще не все, что стремленіе, во что бы то настало добиться денегъ и потомъ уйдти изъ деревни, имѣетъ основаніе, кромѣ бѣдности, еще и въ томъ нравственномъ одиночествѣ, которое тяготѣетъ надъ каждымъ крестьянскимъ домомъ, надъ каждымъ человѣкомъ, живущимъ въ деревнѣ. Фиктивно соединенные въ общество круговою порукою при исполненіи многочисленныхъ общественныхъ обязанностей, большею частію къ тому же навязываемыхъ извнѣ, они, не какъ общинники и государственные работники, а просто какъ люди, предоставлены каждый самъ себѣ, каждый отвѣчай самъ за себя, каждый самъ за себя страдай, справляйся, если можешь, если не можешь — пропадай. И вотъ тутъ-то, въ этомъ-то множествѣ личныхъ заботъ, огорченій, страданій, никѣмъ необлегчаемыхъ, неосвѣщаемыхъ ни однимъ добрымъ словомъ, переносимыхъ каждою семьею въ полномъ молчаніи или неумѣніи другихъ помочь въ горѣ — я видѣлъ главную причину того, что у человѣка, который понялъ свое одинокое, безпомощное положеніе, должно явиться желаніе уйти отсюда, нетолько для того, чтобы наживать деньги, но для того, чтобы выйти къ свѣту, къ людямъ, къ какому-нибудь знанію свѣта, людей, порядковъ; а деньги нужны для того, чтобы купить это знакомство съ жизнью «по-людски», чтобы лечить своихъ больныхъ дѣтей, какъ лечатъ люди, чтобы учить ихъ не одной палкой, а настоящей наукой, то есть вообще удовлетворить такимъ потребностямъ ума, такимъ движеніямъ человѣческаго сердца, которымъ, при современныхъ деревенскихъ порядкахъ, гдѣ все сосредоточено на мысли о недоимкѣ и податяхъ, нѣтъ мѣста, нѣтъ удовлетворенія и надежды на него нѣтъ. Я говорилъ тогда, что, если въ деревенскую среду не войдутъ посторонніе, болѣе знающіе люди, которые сдѣлали бы «общинными» интересами не одну только землю и раскладку подушныхъ, а всѣ загнанныя, забитыя, неудовлетворенныя потребности крестьянской души, люди, которые дѣлали бы это не изъ-за жалованья, какъ дѣлаютъ нанятыя за десять цѣлковыхъ горемыки-учителя, горемыки-священники, непосѣщающіе деревень доктора и т. д., а какъ люди убѣжденные, что имъ нѣтъ другого мѣста для примѣненія своихъ знаній, своего развитія, кромѣ деревни, нѣтъ другого заработка, болѣе безгрѣшнаго, какъ тотъ, который можетъ дать деревня яйцомъ, подаркомъ курицы и т. д. — то, безъ этого притока въ деревню «свѣта божьяго», деревня стоскуется, разбредется, а что и останется въ ней, потерявъ аппетитъ къ крестьянскому труду, будетъ только безсильнымъ рабочимъ матерьяломъ въ рукахъ тѣхъ, кто дастъ хоть какой нибудь заработокъ.

Такія соображенія, быть можетъ, вполнѣ легкомысленныя и диллетантскія, приходили мнѣ въ голову въ то время, когда передъ моими глазами стояла непобѣдимая человѣческими усиліями бѣдность природы. Теперь же, когда я вижу кругомъ себя «благодать» — обиліе и богатство — я, волей неволей, еще прочнѣй убѣждаюсь въ своихъ легкомысленныхъ фантазіяхъ, т. е. что деревнѣ необходимы новые взгляды на вещи, необходимы новые, развитые, образованные дѣятели для того, чтобы среди этого простора не было лондонской тѣсноты, а среди возможнаго, находящагося подъ руками довольства — самой поразительной нищеты, незнающей гдѣ преклонить голову. Первое, что бросается въ глаза при наблюденіи надъ современными деревенскими порядками — это почти полное отсутствіе нравственной связи между членами деревенской общины. При крѣпостномъ правѣ, фантазіи господина владѣльца, одинаково обязательныя для всѣхъ, сплочивали деревенскій народъ взаимнымъ сознаніемъ нравственныхъ несчастій; господская фантазія имѣла право вломиться въ деревенскую семью и, по произволу, распорядиться личностью человѣка; могла «взять» человѣка и отдать въ науку, въ музыканты, въ поварА, въ портные, «могла взять» и женить или выдать замужъ, не обращая вниманія на человѣка и т. д. Ежеминутная возможность такихъ фантазій связывала міръ одинаковымъ приниженіемъ человѣческой личности; какъ «у людей», а не у государственныхъ работниковъ, у нихъ была общая мысль, общая нравственная забота… Теперь ужь никто не вломится въ семью, кромѣ начальства, которое приходитъ за солдатами, теперь всякій отвѣчай за себя, распоряжайся самъ, какъ знаешь, но связь «нравственнаго гнета» не замѣнилась сознаніемъ необходимости общаго благополучія, общаго облегченія" жизни, такъ какъ на мѣсто произвола не пришло ни знаніе, ни развитіе, ни даже доброе слово. Привычка трепетать, видѣть въ себѣ вѣковѣчнаго работника, привычка видѣть только въ кускѣ хлѣба цѣль существованія своего на землѣ, ничѣмъ и никѣмъ неразрушаемая, держитъ крестьянина и до сихъ поръ въ своей власти.

Произволъ не влѣзетъ въ нравственные интересы крестьянской семьи въ тѣхъ широкихъ и даже фантастическихъ размѣрахъ, какъ при крѣпостномъ правѣ, но и сочувствіе къ нимъ, вниманіе къ нимъ также сюда не войдетъ. Кричи больной ребёнокъ сколько хочешь, всю ночь, весь день, недѣлю, охай и мучайся надъ нимъ мать, отецъ, бабка — вся мало свѣдущая въ медицинѣ семья — никто не войдетъ съ помощью, съ умѣньемъ, точь-въ-точь какъ при крѣпостномъ правѣ. Докторъ, получающій 1,200 руб. на населеніе въ 300 тысячъ человѣкъ, говоритъ: «мнѣ не разорваться». Фельдшеръ также разорваться не въ состояніи… И вотъ умираетъ ребёнокъ, оставляя въ сознаніи тѣхъ, кто любили его, сознаніе непроходимой темноты и тяжести… Здѣсь отецъ не пускаетъ мальчишку на работу, жалѣючи грозить ему и, пожалуй, жалѣючи и прибьетъ, а при настойчивости и непокорности — призоветъ на помощь и старшаго брата, который засвѣтитъ оплеуху не хуже хорошаго родителя, а между тѣмъ, знающій, основательно развитый человѣкъ съумѣлъ бы чѣмъ разсѣять эту скуку, приковавъ вниманіе мальчика къ какому нибудь интересному дѣлу, хотя къ книжкѣ, въ которой разсказывается, отчего кричатъ и умираютъ дѣти?.. Но ни человѣка, ни книжки, ничего такого нѣтъ. Есть школа; но учитель, работающій изъ-за хлѣба, самъ мало знающій, самъ подавленный бѣдностью, радъ отдохнуть лѣтомъ одинъ, попить-погулять въ гостяхъ у сосѣда священника. Да и въ рабочее-то класное время, впору ли ему справиться съ 60-го человѣками?.. Чтобы ихъ научить азбукѣ — и то, по его собственному выраженію, онъ «отмолотилъ» себѣ языкъ. Есть ли ему возможность и время къ внимательности? Нуженъ просто внимательный (и въ большомъ количествѣ) деревенскій житель, а его-то и нѣтъ…

Въ виду отсутствія какого-нибудь свѣта, который бы проникалъ со стороны въ крестьянскую семью, далъ бы возможность видѣть кругомъ себя лучше и шире, далъ бы возможность вздохнуть, видѣть свою участь нетолько въ собственныхъ своихъ рукахъ, нетолько въ тратѣ своего пота и крови; въ виду отсутствія всего этого, каждый крестьянскій домъ, обремененный массою такихъ нравственныхъ заботъ, которыя бы легко уничтожились, если бы были предметомъ общественнаго деревенскаго вниманія, представляетъ необитаемый островъ, на которомъ изо-дня въ день идетъ упорная борьба съ жизнью, при неистовомъ терпѣніи, неисго немъ трудѣ, едва постижимыхъ страданіяхъ. Тяжесть этого бремени такова, что существовать во имя его на бѣломъ свѣтѣ кажется невозможнымъ, и если именно это-то бремя нравственныхъ за ботъ и заставляетъ «биться» крестьянскую семью, то это происходитъ только вслѣдствіе глубокой вѣры въ предопредѣленіе «выше. „Стало быть, такъ угодно Богу, если тысячи и мильйоны народа бьются точно такъ же, какъ и мы“, вотъ какъ объясняетъ себѣ каждый крестьянскій домъ свое положеніе, поднимаясь на работу съ пѣтухами.

Но покорно подчиняясь веленію свыше, крестьянинъ, сидящій на необитаемомъ островѣ, не можетъ не дѣйствовать, не можетъ смотрѣть на себя иначе, какъ только въ интересахъ этого необитаемаго острова. Этихъ интересовъ, этихъ заботъ, которые тоже даны свыше, такая гибель, и облегчить ихъ какими-нибудь иными силами, кромѣ собственныхъ, до такой степени кажется невѣроятнымъ (никто не знаетъ примѣра со дня рожденія), что окружающія одну крестьянскую семью другія крестьянскія семьи для первой будутъ также казаться такими же необитаемыми островами, населенными жителями, дѣйствующими и смотрящими на жизнь только во имя своихъ собственныхъ заботъ… Попалась одному необитаемому острову работа, онъ захватитъ ее столько, что не въ состояніи и выполнить, а ужъ сосѣднему острову не скажетъ!.. Если сосѣдній островъ послабѣй, побѣдней, то пожалуй, можно всучить ему работу, которая попалась, но вмѣсто рубля заплатить слабому острову пятиалтынный, а восемьдесятъ пять копеекъ оставить въ карманѣ… Случись тоже самое съ слабымъ необитаемымъ островомъ — и онъ поступитъ также точно, и оба будутъ полагать, что все это совершенно правильно, по Божьему, по Господнему.

И въ самомъ дѣлѣ, при такой разрозненности членовъ общины въ нравственномъ отношеніи, посмотрите, какая ничтожная связь существуетъ между ними и въ вопросахъ общественной выгоды, прямой пользы, разсчета.

Примѣровъ, доказывающихъ полное одиночество крестьянской семьи, полную отчужденность членовъ общества одного отъ другого — великое множество. Вотъ пріѣзжаютъ люди торговые и начинаютъ, при помощи сельской власти, склонять общество на отдачу въ аренду, положимъ, рыбныхъ статей, или права на торговлю виномъ. Общество беретъ тѣмъ меньшую цѣну, чѣмъ 6олѣе роскошное угощеніе представитъ, т. е. чѣмъ болѣе выставитъ вина. На сходкахъ, собираемыхъ по подобнаго рода общественнымъ дѣламъ, обыкновенно бываетъ весь міръ въ полномъ комплектѣ, но это потому, что здѣсь каждый получаетъ свой стаканъ, или два, или пять, смотря по щедрости предпринимателя — побужденіе, какъ видите, вовсе необщественное, что подтверждается полнымъ невниманіемъ всѣхъ членовъ общества къ тѣмъ деньгамъ, которыя получаются съ пропитыхъ оброчныхъ статей. Тутъ члены знаютъ, что изъ 600 рублей, взятыхъ за кабакъ, никому не придется получить на свою долю, и предоставляютъ ихъ, какъ это почти постоянно бываетъ, на расхищеніе людей, стоящихъ у деревяннаго сундука. Ниже, мы увидимъ это расхищеніе мірскихъ суммъ подробнѣе, равно какъ увидимъ яснѣе и отсутствіе подлиннаго общественнаго вниманія къ общественнымъ интересамъ, мало-мальски не слишкомъ копеечнаго характера; теперь же мы только можемъ обратить вниманіе читателя хотя бы на то, что, при нѣкоторой взаимной внимательности членовъ общины другъ къ другу, деньги, взятыя съ кабачника, могли бы тотчасъ же быть употреблены на тысячи полезныхъ дѣлъ, если бы только дѣла эти считались достойными общаго вниманія. Отчего бы на общинный счетъ не отвезти въ больницу того крестьянина, который сломалъ ногу, и, не работая, раззорялъ семью? Отчего бы на эти деньги не выписать фельдшера, не послать талантливаго мальчика-самоучку въ гимназію, который бы воротился служить тому же обществу, положимъ, хоть писаремъ?.. Оттого, что во всѣхъ этихъ затѣяхъ, нѣтъ лично для меня, члена общины, прямой грошовой выгоды, о которой всѣ мы только и думаемъ, а о другой выгодѣ намъ ничего неизвѣстно.

Полное отсутствіе въ деревенскихъ порядкахъ „общественнаго вниманія“ дѣлаетъ то, что самое общинное пользованіе землею вовсе не избавляетъ члена общины отъ голодной смерти. Удивительныя явленія подобнаго рода происходятъ очень просто: вотъ крестьянскій домъ, платящій, положимъ, за двѣ души и владѣющій двухдушевымъ надѣломъ. Работниковъ въ семьѣ одинъ человѣкъ, что зачастую бываетъ даже на 5 и на 6 ртовъ или ѣдоковъ. Этотъ работникъ свалился съ крыши, сломалъ ногу и лежитъ больной. Деньги, имѣющіяся у него на фельдшера, на больницу, въ общественной кассѣ, растрачиваются волостнымъ писаремъ или сельскимъ старостой, или сельскимъ старшиной, да онъ и не полагаетъ, что ему тамъ ихъ дадутъ на такое дѣло. Больной работникъ лежитъ и мучается, работа стоитъ и семью гнететъ бѣдность; платить за двѣ души нѣтъ возможности, надо просить міръ, чтобы онъ снялъ хоть одну душу. Міръ снимаетъ душу, но и землю, на эту душу полагающуюся, беретъ. Лишившись земли и лишившись своего хлѣба, семья слабѣетъ, и очень можетъ быть, что на слѣдующій годъ придется снять и вторую душу, остаться совсѣмъ безъ земли, пойдти по міру, будучи хозяиномъ общественныхъ лѣсовъ, угодій, общественныхъ суммъ, живъ въ благодатной, плодородной мѣстности. Кто же спасетъ, поможетъ мнѣ въ такой бѣдѣ, помогать въ которой деревенскіе порядки не хотятъ, потому что не понимаютъ, чтобы такого рода частное несчастіе могло быть достойно общественнаго вниманія? Меня можетъ спасти родство, родственныя связи, личныя мои отношенія къ частнымъ людямъ, но общественнаго вниманія мнѣ не дождаться; общественные порядки могутъ меня раззорить, но ужь помочь мнѣ стать на ноги — нѣтъ, не помогутъ. Они отдаютъ взятую у меня землю другому лицу, котораго еще не постигло несчастіе, заставившее опустить руки… А я, больной и раззоренный, долженъ ходить по-міру, служить работникомъ у сосѣда, такого же равноправнаго члена семьи, какъ и я самъ. Гдѣ же тутъ „дружная общественная работа?“

Въ рукахъ моихъ, въ настоящее время, находится копія съ учета одного волостного старшины (той волости, въ которой находится обитаемая мною деревня) и служившаго въ волостномъ правленіи писаря. Мнѣ могутъ сказать, что ужь то обстоятельство, что растратамъ старшины и писаря сдѣланъ мірской учетъ, свидѣтельствуетъ объ общественномъ вниманіи къ своимъ собственнымъ интересамъ? Однако, зная дѣло это подробно, я долженъ сказать, что, къ сожалѣнію, мысль объ учетѣ возникла не въ обществѣ, не въ средѣ крестьянъ, а почти на сторонѣ, и принадлежитъ человѣку, почти постороннему обществу: будучи крестьяниномъ той самой волости, о которой идетъ рѣчь, человѣкъ этотъ, лѣтъ двадцати, оставилъ ее, жилъ въ городѣ въ лавкѣ въ мальчикахъ, потомъ въ приказчикахъ, ѣздилъ не разъ съ хозяевами въ Москву и, воротившись, послѣ пяти-шести лѣтъ отсутствія, открылъ въ деревнѣ собственную лавку, въ которой есть, что нужно» главнымъ образомъ, окрестнымъ помѣщикамъ. Человѣкъ этотъ, гранатный, выписывающій газету и если не блистающій особливымъ безкорыстіемъ, т. е. берущій и наживающій извѣстный процентикъ, и процентикъ неубыточный, то уже понимающій, что воровать прямо, безъ всякихъ предлоговъ, нехорошо, понимающій, что воровать общественныя деньги — еще того хуже. Имѣя, благодаря успѣшному ходу собственныхъ дѣлъ, порядочный досугъ, и, стало-быть, время подумать и о постороннемъ, этотъ человѣкъ, быть можетъ, даже подъ вліяніемъ газетныхъ криковъ о всеобщемъ воровствѣ, заинтересовался общественными дѣлами деревни, а заинтересовавшись, открылъ такія вещи, которыя уже не позволили ему остановиться, знать про нихъ и молчать: это уже не по-божески. Прибавлю, что человѣкъ этотъ — человѣкъ впечатлительный, страстный, способный даже и на извѣстнаго рода "непроизводительный расходъ лишь бы добиться своего. А разъ въ деревнѣ явится такой человѣкъ, разъ явится откуда-нибудь доброе намѣреніе, некорыстное желаніе сдѣлать «лучше» и во имя этого лучше не жалѣть средствъ на борьбу, т. е. ставить вино противъ вина и т. д.. такой человѣкъ всегда можетъ разсчитывать на полное сочувствіе. Результатомъ вмѣшательства купца N (будемъ такъ называть человѣка, поднявшаго исторію объ учетѣ) было подано въ уѣздное по крестьянскимъ дѣламъ присутствіе слѣдующее «отъ всего общества с. Б. прошеніе», привожу его въ подлинникѣ, сохраняя изложеніе безъ измѣненія) «1876 года декабря 30-го дня въ Б—мъ волостномъ правленіи были назначены торги на волостную ямщину, и въ тоже время были собраны, изъ каждаго селенія здѣшней волости, выбранные изъ среды общества судьи, которые могутъ присутствовать на волостномъ сходѣ и что прежде чѣмъ была заторгована волостная ямщина, старшина К—въ и писарь его Ѳ—въ, закупили водки не меньше пяти ведръ. А перепоили народъ (теперь этотъ же самый народъ подаетъ прошеніе) до безумія въ самомъ присутствіи волостного правленія, гдѣ были произносимы скверно…ныя слова, пѣсни и неподобныя дѣйствія. Одни сидѣли въ шапкахъ, иныя валялись по полу, чего нравственный сидѣлецъ въ питейномъ заведеніи даже того не допуститъ, что допустилъ волостной старшина и писарь Ѳ—въ, какъ видно, переносили такіе поступки довольно хладнокровно. Между прочимъ, у насъ былъ старшина Моисеевъ, служилъ восемь лѣтъ, но недопускахъ такого неприличія въ волостномъ правленіи и, кремѣ того, честь имѣемъ донести, какъ бывшій старшина Моисеевъ, покупалъ лѣсу для отопленія волостного правленія и изъ этого лѣсу рубилъ срубы, дралъ лубки и затѣмъ мочало, потомъ дѣлалъ продажу и тѣми деньгами покрывалъ расходы волостныхъ суммъ, а отопленіе производилъ почти совершенно безденежное, напротивъ же, настоящій старшина, К—въ, купилъ, конечно, на общественныя деньги въ дачѣ господъ NN двѣ десятины и 12 саженъ лѣсу на сумму 380 рублей, какого еще Моисеевъ не покупалъ (?) что же? изъ такого лѣсу нѣтъ совершенно ни срубовъ, ни лубковъ, ни мочалъ, ни столбовъ, совершенно невидимъ ничего, а слышимъ отъ посторонняго народа, что старшина К—въ разпродалъ лѣсу очень много, кромѣ того, что перевезъ въ своа собственный домъ. А кромѣ того, еще какъ старшина К—въ, такъ и писарь его, подѣлали себѣ посуды, кадушекъ, бочонковъ, ларей, сундуковъ и все это изъ волостного лѣсу, писарь же Ѳ—въ отправилъ въ сосѣдній уѣздъ въ село М. два дубовыхъ воротныхъ столба и возъ липоваго тесу, что, по нашему крестьянскому обсужденію, стоитъ не меньше тридцати рублей серебромъ. Но какъ всего этого расхода въ продажѣ лѣса положительно не видно намъ и для насъ это кажется обременительнымъ, ежели онъ старшина К—въ будетъ покупать каждый годъ такое количество и продавать на стороны, то мы придемъ въ совершенный упадокъ и кромѣ того, въ прошломъ 1876 году волостную ямщину гоняли только за 300 руб., но въ настоящемъ 1877 году уже за 618 (вотъ гдѣ пять ведръ вина!). Поэтому, покорнѣйше просимъ уѣздное присутствіе войдти въ защиту крестьянъ…»

Слѣдствіемъ этого прошенія было разслѣдованіе дѣла на мѣстѣ г. уѣзднымъ исправникомъ, который хотя и пишетъ, что относительно лѣсу не могъ получить свѣдѣній, такъ какъ лѣсъ занесенъ снѣгомъ, но относительно ямщины, подтвердилъ все сказанное въ прошеніи, прибавивъ еще слѣдующія подробности.

«Бывшіе хозяйственные ямщики, крестьяне с. Б., Евграфъ Ильинъ и Петръ Тряскинъ, объяснили мнѣ, что, за нѣсколько дней до торговъ на наемъ хозяйственныхъ лошадей, волостной старшина К—въ объявилъ имъ, что онъ наемъ лошадей желаетъ предоставить земскому ямщику, крестьянину с. Кривой Луки Стожарову, и поэтому уговаривалъ ихъ на торгахъ не сбивать цѣну, за что и далъ имъ по 10 рублей, предупредивъ, что если они вздумаютъ гоньбу лошадей оставить за собой, то онъ, старшина, частымъ разгономъ по волости заморить ихъ лошадей. Такое же предупрежденіе объявилъ и еще другимъ двумъ крестьянамъ того же села, Сучкову и Карташову. Во время торговъ, волостной старшина дозволилъ крестьянину Стожарову поить въ волостномъ правленіи виномъ всѣхъ, являвшихся торговаться, съ цѣлію не понижать торговыхъ цѣнъ, и чрезъ это содержаніе 6 лошадей при волостномъ правленіи оставлено за Стожаровымъ за 618 р. 90 копеекъ…»

Вы видите, что пять ведеръ вина и двадцать рублей денегъ, данныхъ за молчаніе людямъ, прямо заинтересованнымъ въ дѣлѣ, заставляютъ общество дать свое согласіе на прямое разграбленіе общихъ денегъ. Кромѣ того, люди, взявшіе взятку и продавшіе даже собственно свои интересы и выгоды, молчатъ до тѣхъ поръ, пока не вмѣшиваются въ дѣло посторонніе люди.

Въ виду подтвердившихся дознаніемъ исправника фактовъ расхищенія мірскихъ суммъ, изложенныхъ въ прошеніи, присутствіемъ было предписано о томъ, чтобы надъ дѣйствіями старшины былъ произведенъ учетъ. Волостной сходъ выбралъ учетчиковъ и уполномочилъ ихъ учесть старшину за всѣ три года его властвованія. Но волостной писарь съумѣлъ составить протоколъ о разрѣшеніи учета обществомъ только за одинъ годъ. Несмотря на то, что учетчики докладывали объ этомъ подлогѣ присутствію, послѣднее осталось на сторонѣ писаря и возвратило (продержавъ у себя учетъ больше году) назадъ въ волостное правленіе, при бумагѣ, въ которой сказано слѣдующее:

«Присутствіе нашло, что (приводимъ также въ подлинномъ положеніи) какъ по дознаніи оказалось, что избранные волостнымъ сходомъ учетчики, уполномоченные для учета суммъ только за 1876 годъ, произвели учетъ кромѣ того еще за 1875 и 1877 г., т. е. вышли изъ предѣловъ даннаго имъ вышеобъясненнымъ сходомъ уполномочія, и потому непризнавая возможнымъ признать (бумага подписана самымъ цвѣтомъ мѣстнаго просвѣщенія) эти учеты правильными, постановило: возвратитъ эти учеты учетчикамъ чрезъ волостное правленіе, предписавъ объявить имъ, чтобы они предъявили учетъ волостному сходу учетъ за 1876 годъ, а волостному сходу объявить, что если онъ, (сходъ) найдетъ нужнымъ сдѣлать учетъ за 75 и 77 годы, то постановилъ бы объ этомъ приговоръ…» Между тѣмъ, старшину уволили, писарь перешелъ въ другую волость, и я не сомнѣваюсь, чтобы безъ особеннаго старанія человѣка, начавшаго дѣло, можно было вновь возбудить къ нему вниманіе, такъ какъ времени прошло много попусту и всякій убѣжденъ, что «все одно — ничего не возьмешь», особливо послѣ бумаги, черезчуръ внимательно и заботливо пекущейся объ общественной волѣ, и послѣ того, что писарь, котораго, по закону, нельзя уже принимать на службу, преспокойно продѣлываетъ тѣ же операціи надъ общественными суммами въ другомъ мѣстѣ.

Было бы долго входить во всѣ подробности расхищеній, практиковавшихся волостнымъ писаремъ и старшиною. Я укажу только на приходъ и расходъ волостныхъ суммъ одного года, года, который даже писарь не пропустилъ въ протоколѣ и который поэтому можно считать не изъ особенно удачныхъ для него и для его сотрудника, именно на приходъ и расходъ волостныхъ суммъ въ 1876 году.