Версия 2 — ДО

Front matter

ТЫСЯЧА И ОДНА МИНУТА.

Собраніе русскихъ сказокъ,

ПИСАННЫХЪ

II.

СКАЗКА О ПАРАМОНѢ И ЖЕНѢ ЕГО МАТРЕНѢ.

II.

Сказка о… нѣтъ, дозвольте прежде, люди добрые, порасправить кости старыя, пустошь поболтать, языкъ поразмять, къ сказкѣ приготовиться.

Вотъ пережъ сего какая штука была?

Ѣздилъ Фока за море, набрался Фока разума: видѣлъ тамъ, высмотрѣлъ, что на землѣ трава растетъ, а по небу порой тучи ходятъ, порой только одно солнышко; а по ночамъ тамъ ясный мѣсяцъ глядитъ на землю-матушку, или однѣ яркія звѣздочки между собою переглядываются. Больше ничего не замѣтилъ Фока за моремъ; а привезъ съ собой Фока тетрадку-книжку маленькую, и въ той тетрадкѣ много умнаго понаписано: написано правдиво и съ толкомъ про народъ заморскій, про ихнее житье-бытье, про ихъ правъ и обычаи. И эту тетрадку-книжку маленькую одинъ толстой Руской человѣкъ, выпросилъ у фоки и предалъ тисненію. И покупили книжки тисненые печатью гражданскою люди разумные, грамотные; стали читать и стали фоку расхваливать; а самъ Фока ни съ переда ни съ бока, ни съ конца ни съ начала, не пойметъ не растолкуетъ ни по книжкѣ печатной, ни по своей тетрадкѣ писаной, за что его люди разумные хвалятъ и жалуютъ. «Это за то, — онъ думаетъ, — что пилъ я сыту заморскую, ѣлъ пряники чужеземные!» А кто зналъ фоку прямо, слухомъ чуялъ его рѣчи, ощупью пыталъ голову, дивится не надивуется: откуда это у Фоки при пустыхъ рѣчахъ, при пустой головѣ набрался разумъ письменный?.. Толкуютъ съ собой, дивуются… «Плохо Фока баетъ, а грамоту знаетъ, дѣло диковенное!..»

Ахъ, люди добрые… не Фокѣ-бъ дивиться, не Фокѣ-бъ честь-слава: вѣдь въ дорогѣ у Фоки былъ попутчикомъ Сава.

«И къ чему это нашъ сказочникъ такую приплёлъ присказку негораздую!» говорили — шушукали между собой братцы-товарищи: «не слушаетъ онъ нашего ума-разума; пускается въ ремесло безхлѣбное — чужаго ума ощупью допытываться!.. Зй, смотри, молодецъ!.. станешь выть по волчьи, цѣлое стадо волковъ прибредетъ, кто-то ихъ отгонитъ, тебя обережетъ!.. То-то мы дивимся, думаемъ, чего онъ бьется, надсажается, силится разсказать сказку мудреную, и словами кудреватую и рѣчьми смышленую… а онъ, сердяга, съ своей смышленостью, колеситъ все кругомъ гумна и думаетъ, что напалъ на прямую дорогу новую, только не пробитую, не протоптаную… Нѣтъ молодецъ-продавецъ, не тѣмъ ты товаромъ торгъ повелъ!.. Не будетъ тебѣ барыша и выручки — сметанка хороша, да мала скрыночка. Что ты ходишь, набиваешься очками — слѣпому, сапогами — безногому, рукавицами — безрукому, умомъ-разумомъ — у кого голова что свищъ: въ одно ухо слово влетитъ, а въ другое и выпорхнуло!.. Взялся ты съ умными рѣчь вести, такъ чего же ты имъ про глупыя продѣлки разсказываешь?.. Они и сами смекнутъ, что гдѣ надобно. А буде тебя угораздила нелегкая умнымъ ума прибавлять… то смотри, любезный, и самъ опростоволосишься!.. Ты, думая свозить на токъ свой хлѣбъ необмолоченый, свозишь его туда, куда люди добрые только навозъ кладутъ. У тебя лобъ-то не мѣдный, а голова не съ пивной котелъ; у тебя ума-разума и про себя не хватитъ порой, чего же ты лѣзешь съ нимъ по людямъ, которые сами не знаютъ, куда и свою такую обузу свалить!..

Разсказывалъ ты намъ присказки, морилъ насъ ими, помирать намъ не хотѣлося, да и уморы въ твоихъ присказкахъ не было!.. Дай-ко, послушай вотъ, и мы тебѣ присказку вымолвимъ:

Ходила, въ старые годы, когда это еще наживалось между люду православнаго, ходила сваха сватать жениховъ-молодцевъ; ходила она по богатымъ домамъ, гдѣ дочки невѣсты взрослыя, а у батюшекъ кошели не простые; вотъ она и настрочила рукописную грамоту, или регистръ, что ли, по ихнему, всѣмъ женихамъ-молодцамъ, своимъ будущимъ высватанцамъ; и дѣло тамъ понаписала она, если просто прочесть, а поразмыслить, такъ и выходитъ то дѣло бездѣльное!.. Пока она по дуракамъ ходила, то и сватьбы сводила и деньги брала, и отъ каждой сватьбы давай Богъ ноги, послѣ сватанья; то есть, ужъ видно, что старалась благое творить! Обходивши всѣхъ дурней въ этой сторонѣ, забрела было и къ умнымъ за такимъ же промысломъ!.. Анъ одинъ насмѣшникъ и ввернулъ ей крюкъ, добавилъ къ ея регистру смыселу. Вотъ какъ это и сдѣлалось, вотъ и регистръ тотъ, прочти его! Что просто-то написано, то у бабы-свахи такъ и значилось, а что въ скобкахъ-то понаставлено, то вписалъ этотъ насмѣшникъ для поясненія.

РЕГИСТРЪ ЖЕНИХАМЪ

СВАХИ-БАБЫ ОПЫТНОЙ.

1. У него двѣ лавки, да своя земля.

(Лавки тѣ немного ветхоньки: обѣ на четырехъ ножкахъ, за то земля въ новыхъ цвѣточныхъ горшкахъ понасыпана).

2. Торгуетъ катками да штофами.

(Комки большею частію изъ сбойни жеваной; а штофы не все битые, есть и безъ трещины).

3. Камни гранитъ.

(По мостовой, сердяга, цѣлый день шляючись).

4. Служитъ дѣльнымъ парнемъ — переводчикомъ.

(Слѣпыхъ съ моста на мостъ переводитъ и меньше гроша за разъ беретъ).

5. Молоть гораздъ.

(Каждый день безъ-умолку пересыпаетъ изъ пустаго въ порожнее).

6. Купецъ-не купецъ, не однодворецъ, а дворомъ завѣдываетъ.

(Ходитъ чемъ свѣтъ съ метелкою, чиститъ соръ по подъ-оконью).

7. Ходитъ снигирей ловить.

(На носъ собственный).

8. Слоны продаетъ.

(Слоняясь по улицѣ).

9. Рюмы распускаетъ.

(Хныкаетъ, гдѣ надобно).

10. Такъ хлѣбъ достаетъ.

(Буде есть готовый, то съ полки и въ ротъ).

Смотри! что бы и съ тобой не поступили такъ разумники: не ввели бъ въ твою сказку замысловатыхъ крючковъ, твой же пай на тебя бъ не прикинули!..

Хоть ты не то, что баба-сваха-сплетница, ты и съ добрымъ своимъ суешься, да суешься-то не въ пору и не къ тому, кому надобно!

Понурилъ голову мой старикъ-сказочникъ. Видно, думаетъ, и впрямь я, подъ старость, безъ мѣры болтливъ сталъ; молчать бы мнѣ почаще, лучше бы; ужъ меня и прежде за это ругали-ругали, хаяли-хаяли, а я-таки опять съ грѣшнымъ тѣломъ да въ горячій кипятокъ!.. Бываетъ, идетъ иному счастье такое безолаберное… иной скажетъ изъ десяти словъ одно умное, его по головкѣ погладятъ; а иной весь вѣкъ умно говоритъ, да коли разъ обмолвился, то и пошлый дуракъ!.. такъ видно на свѣтѣ устроено.

Да ну, такъ и быть; начну сказку рубить просто съ плеча, чтобъ была ни холодна ни горяча, а такъ, тепленькая: что бы у умнаго отъ холода языкъ не распухъ, а глупенькой не ожегся бы!

Вотъ вамъ сказка съ прикрасами, не съ моими, съ чужими лясами; я ее купилъ на толкучемъ, такъ не знаю, будетъ ли толкъ въ ней, она тамъ висѣла на веревочкѣ, подъ деревяннымъ колышкомъ; еще и продалъ-то мнѣ ее мужикъ съ рыжей бородой, въ нагольномъ тулупѣ. Вотъ видите, я все разсказалъ, ничего не потаилъ отъ васъ; а буде не вѣрите, то сами подите справьтесь, спросите у него сказки такой, и онъ вамъ ихъ хоть сотню повынимаетъ и все одной масти, да еще съ фигурами, а у меня, извините, никакихъ фигуръ тутъ нѣтути.

Вотъ вамъ она…

СКАЗКА

О ПАРАМОНѢ И О ЖЕНѢ ЕГО МАТРЕНѢ, И О ТОМЪ, КАКЪ ПАРАМОНЪ ХОДИЛЪ ВЪ ГОРОДЪ ЖЕНѢ ЧОБОТЫ ПОКУПАТЬ.

I.

О томъ, каково Матрена жила съ Парамономъ.

Жилъ-былъ мужичокъ Парамонъ; малой во всемъ хватъ, да больно простоватъ, и женись онъ еще, съ дуру, на умницѣ; запропастилъ бѣдняга ни за что свою голову: то есть, просто жена изъ него, что хочетъ, то и дѣлаетъ, какъ ей поволится, такъ его и поворотитъ и выворотитъ; ровно куль съ овсомъ сталъ бѣднякъ Парамонъ: повалятъ — лежитъ, поставятъ — стоитъ, захотятъ — набьютъ, захотятъ опять вытряхнутъ!. Просто, одурила парня женитьба, сбила съ толку; правду говорятъ, что станетъ овцой если загонять и волка

Ужъ какому, въ деревенскомъ быту, какому въ хозяйствѣ толку быть, когда жена станетъ головой мужниной, а настоящая, доморощеная голова мужнина готова вмѣсто помела въ печи заметать!.

Такъ оно и вышло: что не надо-де дуги, коли есть дышло.

Былъ прежде у Парамона на гумнѣ хлѣбъ, была на полѣ скотинка, кого бывало по пути занесетъ Богъ, то найдется про того и пирогъ и масла скрынка; и одежи всякой у Парамона, и другаго-прочаго попроси, все есть, всего сыщешь-бывало; одного не доставало: жены-сатаны, вотъ дядя Парамонъ и пріобрѣлъ себѣ таковую.

Была она съ мѣсяцъ тиха, знать боялась грѣха, а тамъ стала понемножку всбрыкивать; да какъ спознала, довѣдалась, что дядя Парамонъ для нее, что пугало для воронъ: только кажется съ виду страшенъ, а и рукой не взмахнетъ, хоть сядь ему на маковку; вотъ принялась Матрена учить Парамона; школить, муштровать на свою бабью стать, взяла повадку точатъ и кроить, дѣлать изъ мужа то верхъ то подкладку… И хитра же была шельмовская!.. Въ людяхъ бывало сидитъ, не дышитъ, только Парамона и видитъ и слышитъ; онъ къ сосѣдамъ, и она за нимъ слѣдомъ, выйдетъ ли отъ нихъ онъ, и она вонъ; поѣдетъ ли на базаръ, и она, что товаръ, ужъ торчитъ на возу!.. А какъ дома вдвоемъ глазъ-на-глазъ останутся… ну!.. тутъ бѣднякъ Парамонъ мѣста и подъ лавкой не отыщетъ, негоде на палатя залечь; тутъ только и слышна ея рѣчь, а уже его рѣчи впереди остаются; тутъ, какъ не смиренъ Парамонъ, а ужъ гляди въ оба зорко, что бы не досталось на обѣ корки; легла ли жена спать, не тряхнись, не ворохнись, ни зѣвни громко, что бы не потревожить ея милости; захворала ли какой лихой болѣстью, хоть днемъ, хоть ночью, за версту бѣги къ знахаркѣ за лекарственнымъ снадобьемъ; а попробуй перечить, такъ кажись только и жилъ

Такъ вотъ я къ этому-то слово и молвилъ… какому же-молъ тутъ толку быть?

И дѣйствительно: Парамонъ и париѳмъто былъ хомякъ-хомякомъ, а какъ зачала еще муштровать жена бойкая, то сталъ такимъ олухомъ, что хоть воду на немъ вози; то есть, кажись, просто, обортай ему уздой голову, да скажи: ты-де конь! такъ онъ самъ въ оглобли впрягаться пойдетъ… Такъ бѣднягу загоняла жена, пусто ее!..

А еще и въ томъ толкъ: что какъ тамъ баба ни хитри дома, какъ ни економничай, что бы тамъ изъ горшка лишній уполовникъ щей выгадать, да пожиже кашу сварить, что бы крупъ меньше шло, а если мужъ своего добра за избою не можетъ сберечь, то скоро и въ избѣ нечего будетъ поставить въ печь!.. Такъ вотъ и нашъ грѣшный Парамонъ, думая и дома и на пашнѣ, и въ овинѣ и на току только про-жену одну, только размышляя ей угодить, не перечить бы словомъ да биту не быть, совсемъ растерялся сердяга умомъ-разумомъ: изъ страха, чтобъ жена не бранила, что зерно будетъ сыро, два овина сжегъ; взабытьи насѣялъ ржи къ веснѣ, а къ зимѣ горохъ; а не знавши какъ дѣла поправить, призанялъ всего у сосѣдей, что бы лишь жена ничего не провѣдала; пришло время отдать, денегъ нѣтъ, животами поплатился; да такими-сякими манерами не оставилъ у себя ни гроша въ кошелѣ, ни зерна въ землѣ, а животовъ всего на все осталось: лошаденка кляча, коровенка ростомъ съ ягненка, бычишка не мудрый, да козелъ уже состарѣвшійся.

Баба-Матрена, хоть занималась себѣ хозяйствомъ, спрядала льну — по двѣ кудели въ недѣлю, да ткала въ годъ по холсту; она, видите, праздниковъ больше будней насчитывала и всего чаще смышляла, какъ бы лучше понарядиться, да въ люди явиться, — та къ стало ей нѣкогда и присмотрѣть было, что у мужа оставалось мало, да и то сплыло!..

II.

ОТЪ ЧЕГО ПАРАМОНОВОЙ ЖЕНѢ ЗАХОТѢЛОСЬ НОВЫХЪ ЧЕБОТОВЪ.

Разъ, на селѣ, въ большой праздникъ, въ Семикъ, коли знаете, еще когда яишню пряженую готовятъ, да съ березкой пляшутъ, да припѣваютъ:

Подъ липою столъ стоитъ.

Подъ тѣмъ столомъ дѣвица.

На дѣвицѣ..

Тьпфу! что я вру, не такъ бишь оно поется!.. старость прихватила, все пѣсни позапамятовалъ, да не въ этомъ сила!

Ну такъ въ этотъ-то большой праздникъ и дерни нелегкая старостиху Козминишну выдти въ новыхъ котахъ строченыхъ хороводъ водить..

Какъ увидѣла это Матрена Поликарповна, куда ее и веселье дѣвалося и голову повѣсила, и лишни не ѣстъ, только искоса на мужа поглядываетъ; другіе думаютъ: что съ ней стало? видно выпила мало; подносятъ вина.

„Матушка, Матрена Поликарповна! покорно прошу!..“

— А вотъ я у мужа спрошу; велитъ ли еще пить, какъ бы битой не быть! отвѣчаетъ Матрена; кинулась къ Парамону и шепчетъ на ухо: смотрижъ у меня, ты завтра же купи коты такіе, какъ у старостихи!

Вишь вѣдь какая завистливая проклятая!

Парамонъ и голову понурилъ… вотъ-те курочка и махоточка (горшокъ): полѣзай не бось! теперь не спасетъ и авось; теперь хоть матушку-рѣпку пой, а коты купи, ужъ жена отъ своего слова не попятится!.. А на что ихъ добыть? Кабы ты знала да вѣдала, моего горя отвѣдала, думаетъ себѣ Парамонъ, запустивъ руку въ карманъ да изрѣдка на жену поглядывая, вѣдь намъ не бѣсы деньги куютъ, а на базарѣ даромъ никому не даютъ; посмотрѣла бъ ты въ мой карманъ… вишь! тутъ вотъ одинъ кукишь — что хочешь, то и купишь!

Назавтра еще добрые люди спятъ послѣ праздника вчерашняго, иной пьянчуга, какъ ни рано встаетъ, а еще и опахмѣлиться не успѣлъ, а ужъ въ избѣ Парамона дребезжитъ Матрена, бьетъ языкомъ, что шерстобитъ струной жиленою…

Да куда ты все дѣвалъ, куда промоталъ? пропьянствовалъ, прогулялъ!.. не даромъ видно безъ меня два-разъ на базаръ ѣздилъ, вотъ теперь и нѣтъ ничего!.. Ахъ ты окаянный, ахъ ты голова непутная, забубенная! Да что ты затѣялъ? Да по твоему ли уму безтолковому такія дѣда?.. Ахъ ты чучело гороховое, ахъ дурацка стать!»

Парамонъ нигугу; сидитъ на лавкѣ, подлѣ самой двери, не шелохнется, только глазами похлопываетъ, да нѣтъ-нѣтъ на дверь взглянетъ, чтобы тягу задать, буде жена такъ озартачится, что кинется бить.

«Да мнѣ распрострѣли тебя на части, да дуй-те горой!.. Да хоть лопни ты, а чтобъ были коты, чтобы я ихъ видѣла… слышишь!.. Возьми своего бычишку да козла негоднаго, они то же, что и ты, только даромъ сѣно ѣдятъ; веди ихъ на базаръ, ступай, и тамъ хоть себя заложи, а коты добудь… не то и мужемъ моимъ не будь, и на глаза не кажись; прибью я тебя, притаскаю, да и всѣмъ сосѣдямъ разскажу, что ты безпутничаешь.

Обрадовался несказанно Парамонъ, что жена его настроила сама какъ горю помочь, бухъ ей въ ноги…

— Матушка, Матрена Поликарповна, все исполню и сдѣлаю, лишь помилуй, прости моей дури — не срывай сердце на моей шкурѣ!.. а позволь какъ приказала, позволь такъ учинить; продамъ я и козла и быка и заложу въ придачу себя-дурака, лишь бы только тебѣ угодить, лишь бы тебѣ услужить… окажи свою милость, позабудь мою провинность!

III.

КАКЪ ПАРАМОНЪ ОТПРАВИЛСЯ ЗА ЧОБОТАМИ.

Вотъ въ туже пору, въ тотъ же часъ и поѣхалъ нашъ дядя Парамонъ въ городъ, сѣлъ на быка и отправился, а козла-сердягу оборталъ за рога веревкою и пошелъ за собой; да столько бился, бѣднякъ, маялся съ своими животами, пока до города доплелся, что и сказать нельзя: быкъ-то ни вскачь ни рысью не умѣетъ бѣжать, а старый козелъ на другую стать: то кинется въ бокъ, то назадъ попятится. А! молвилъ Парамонъ упрямъ ты быкъ, что жена Матрена, а самъ только это вымолвилъ, да и зажалъ рукою ротъ, да и оглянулся назадъ, не стоитъ ли жена за нимъ; видитъ, жены нѣтъ, перекрестился до и зачалъ опять съ своими животами раздобарывать: упрямъ ты быкъ, да я упрямѣй тебя, не хочешь ты ѣхать, такъ идижъ пѣшкомъ! Слѣзъ Парамонъ съ быка, накинулъ ему свой кушакъ на рога и пошелъ впередъ, а быка да козла за собой ведетъ и думаетъ: что, нелегкій васъ побери, давича вы все врозь да врозь, а теперь идете рядышкомъ небойсь!.. Толькобъ до города добраться, пусто васъ; сей часъ первому встрѣчному за ничто продамъ, а ужъ надъ собой ломаться не дамъ.

Такъ калякая да мѣрекая, да плетяся шажкомъ съ козломъ да съ быкомъ, по большой дорогѣ, отбиваючи ноги, дошелъ Парамонъ къ ближнему селу; еще и къ обѣдни не благовѣстили, какъ онъ до мѣста довалился, да такъ упыхался, такъ сердяга взопрѣлъ, будто цѣлую чашку горячихъ щей съѣлъ, а чего тебѣ, ему и вчера-то вечеромъ жена порядкомъ перехватить не дала!..

Вотъ вошелъ онъ на первый дворъ, попросилъ поснѣдать чего бы недорогаго, и чего больше, вѣстимо луку да квасу да хлѣба кусокъ; пора лѣтняя, да и не постъ же великій, такъ толокна не дадутъ небойсь.

Поѣлъ-себѣ, покушталъ дядя Парамонъ, на скорую руку; а не то, думаетъ, въ городъ на торгъ не успѣешь, такъ долголь до бѣды оттоль въ дорогѣ заночевать! Вынулъ Парамонъ изъ кошеля полтинку и расплатился за угощеніе.

«Ты бы, дядюшка, говоритъ хозяйка, животамъ-то сѣнца далъ.»

— Нѣтъ, тетка, что ихъ кормить попусту; вѣдь я ихъ на торгъ продавать веду, такъ оно все одно, будь они сыты или голодны, цѣна одна.

«Да вишь они какіе тощіе и волъ-то кажетъ не больше городскаго козла откормленаго…»

— Эхъ тетушка-матушка, дуй ихъ горой, вѣдь не жалко бъ было, коли ихъ за деньги продать, а то вишь надо на коты мѣнять, такъ пусть ужъ они и сами будутъ не лучше, какъ кошки голодныя! надо правду сказать, и я теперь съ твоей лѣтней похлѣбки не сытѣе ихъ!

«Ну инъ какъ хошь! прибавила тетка-дворница.

— Да такъ и хочу, какъ сказывалъ — молвилъ дядя Парамонъ.

IV.

КАКЪ ОШИБСЯ ПАРАМОНЪ И ПОПАЛЪ НИ ТУДА КУДА НАДОБНО.

Пошелъ опять дядя Парамонъ со своимъ добромъ, пошелъ тѣмъ же порядкомъ, тѣмъ путемъ. Долго ли коротко неблизко ли далеко ли, шагомъ или рысцой, сушью или грязцей, какъ ни пойдешь все таки до мѣста добредешь; черепаха ползкомъ, что и конь скокомъ, все таки доходитъ куда ей надобно. Такъ и нашъ дядя Парамонъ дошелъ-дотащился до города уже поздо къ вечеру, весь въ поту сердяга, точно въ воду окунутъ былъ, да глядь… анъ вотъ-те Марѳа еще орѣхъ, о женѣ ль думая, или о быкѣ съ козломъ, иль о котахъ женинныхъ, — пошляндалъ онъ отъ села совсемъ въ противную сторону, да хоть и пришелъ въ село, да со всемъ въ незнакомое, невѣдомое.

Ну, думаетъ, бѣда теперь моя, видно къ худу такъ пошло на меня! Нелегкая знаетъ, какъ это я обмешулился! Однако какъ же быть, не назадъ же иттить, остаться видно тутъ переночевать да отдохнуть, да завтра подальше отправиться.

Такъ какъ ничего съ нимъ въ пути не приключилось особеннаго, кромѣ какъ-то, что онъ, хоть не хотя, а долженъ же былъ животовъ покормитъ, то я вамъ и не стану разсказывать; а вотъ что было дальше, то, буде въ угоду, послушайте.

Пришелъ ли, пріѣхалъ ли, завѣ до по неизвѣстно, уже на другой день и тожъ къ вечеру, нашъ Парамонъ припожаловалъ въ городъ незнаемый, въ такой, что страшно и кругомъ посмотрѣть… настроено вишь домъ на дому, и людей-видишь разныхъ видѣлъ тьму, какъ опосля самъ разсказывалъ.

Пришелъ, спросилъ гдѣ постоялый дворъ; показали люди добрые; эка вещь, и дворъ-то постоялый такой, что у его барина палаты меньше; страшно кажись и войти-то туда. Однако дѣлать нечего, приходитъ плыть, коли брода лѣтъ, дядя Парамонъ давай своимъ умомъ раскидывать, какъ бы въ такія хоромы ночевать вкарабкаться! Вышелъ какой-то парень на дворъ, Парамонъ ему въ поясъ поклонъ.

«Можноль, кормилецъ, не во гнѣвъ твоей милости, учинить мнѣ такое благодѣяніе, дозволить здѣсь пріютиться, ночевать-остановиться двоимъ скотамъ моимъ да мнѣ Парамону грѣшному?»

— Отъ чего же не можно; поди спроси дворника.

«Да гдѣ жъ мнѣ найти его милость господина дворника? "

— А вонъ видишь онъ въ синемъ кафтанѣ стоитъ.

Парамонъ опять поклонъ. «Благодарствую, родимый, на ласковомъ словѣ!» поплелся къ дворнику и думаетъ: ну, отъ это отбоярился, какъ-то съ тѣмъ придетъ сговорить: вишь онъ въ кафтанѣ какомъ, у насъ самъ староста, даже и по праздникамъ въ смуромъ похаживаетъ, а и съ тѣмъ не больно сговоришь.

Однако напрасно робѣлъ дядя Парамонъ, дворникъ только спросилъ чего ему надобно, безо всякихъ рѣчей велѣлъ козла да быка на дворѣ оставить^ а ему самому на кухню идти.

Слава Тебѣ, Господи! думаетъ Парамонъ себѣ, здѣсь страшно только снаружи, а внутри какъ и въ нашей избѣ, только мѣста побольше, а то есть и палати и печь, можно будетъ прилечь да переждать до завтра; вотъ бы бѣда, кабы меня на верьхъ повели, толку тамъ мало, только высоко отъ земли.

Однако немного погодя набуркалось столько народу въ кухню, что дядѣ Парамону показалась и эта широкая изба тѣснѣй чѣмъ его; но какъ онъ усталъ, что лошадь извощичья, то не смотря ни на жаръ ни на тѣсноту, прилегъ на лавку, прикрылся кафтаномъ да и уснулъ такъ, хоть бы тебѣ въ избѣ собственной.

V.

КАКЪ ПАРАМОНОВЪ БЫКЪ КОЗЛОМЪ СДѢЛАЛСЯ.

Встаетъ поутру дядя Парамонъ ранымъ-ранешенько, умылся и Богу помолился и сталъ думу думать, какъ бы на базаръ отправиться? Сколько ни думалъ, самъ не придумалъ: кто-молъ его знаетъ, какой тутъ въ городѣ порядокъ идетъ, можетъ на базарѣ тѣснота страшная, можетъ впору и самому пройти, такъ лучше одну прежде скотину отведу да продамъ, а тамъ и другую пущу потомужъ пути; впрочемъ дай у людей спрошу, какъ это здѣсь дѣлается?

Въ избѣ народу еще было кой-кого, нашъ Парамонъ высмотрѣлъ такого, что похуже одѣтъ: этотъ-де авось толкомъ сказать не поспѣсивится, высмотрѣлъ парня ощипаннаго, подсѣлъ къ нему и спрашиваетъ:

«А что, кормилецъ, скажи не откажи, посовѣтуй, какъ поступить: привелъ я сюда въ городъ двухъ животовъ продать, да не знаю, вмѣстѣ ли ихъ вести аль поочереди?»

Парень усмѣхнулся и говоритъ: а у тебя какіе животы, лошади чтоль?

«Нѣтъ, родимый, быкъ да козелъ всего на всего.»

— А какой быкъ, хорошей породы, Черкасской чтоль?

«Нѣтъ, родимый, онъ у меня рыжій — этакъ изгнѣда.»

Парень опять ухмыляется. Я не про шерсть говорю, а что-молъ крупенъ ли, то есть какъ великъ твой рыжій быкъ?

«Онъ гораздо больше козла, а ужъ не знаю какъ противъ вашихъ городскихъ, можетъ не придетъ подстать.»

— А за сколько намѣренъ продать?

«И того не вѣдаю какъ сказать… сколько посулятъ не постою, дорожиться не буду, лишь бы съ рукъ долой!

Ну такъ ведижъ его продавать впередъ, а тамъ и до козла дойдетъ чередъ. А знаешь ли ты, гдѣ базаръ у насъ?

«Гдѣ жъ знать; я впервой только пришелъ сюда.

— Такъ пойдемъ пожалуй вмѣстѣ, я покажу.

«Благодарствую, благодѣтель, сдѣлай милость такую, я тебя буду вѣчно благодарить… А куда же мнѣ козла-то пріютить, пока я съ базара вернусь?»

— Оставь здѣсь у хозяина, не опасайся, не пропадетъ.

Радъ Парамонъ, что отыскалъ такого милостивца; мигомъ бѣгомъ на дворъ, отыскалъ дворника, заплатилъ за ночлегъ и сдалъ козла на руки; самъ накинулъ на себя кафтанъ, привязалъ быка и отправился съ своимъ новымъ знакомцемъ.

Прошли они большихъ улицы три да переулковъ нѣсколько, вышли на площадку; народу тамъ пропасть, такъ кишмя и кишатъ, кричатъ, голосятъ, а чѣмъ торгуютъ никто и не растолкуютъ: у инаго сапоги въ рукахъ, а самъ босикомъ ходитъ, а сапогами другимъ набивается; иной, въ армякѣ, носитъ пропасть всякагo-то платья на рукѣ, думаешь онъ продаетъ его, а онъ у другаго кафтанъ торгуетъ, почти силой рветъ, и деньги въ руки суетъ, словно еще ему мало что есть у него. Парамонъ только дивуется. — Экіе, говоритъ, въ городѣ люди торговые, видно не подеревенски живутъ, все мужички богатые.

Зазѣвался нашъ Парамонъ, а парень, который его привелъ, подшелъ къ одному молодцу-торговцу, что-то ему шепнулъ да на Парамона кивнулъ, а самъ затерся между народа, и не видать его. Парамонъ стоитъ да посматриваетъ кругомъ, кому набиться съ быкомъ, а того не замѣчаетъ, что его оступили молодцы-продавцы, между собою перемигиваясь да шушукая; а одинъ подшелъ, потрепалъ по плечу Парамона и спрашиваетъ:

— Что, добрый человѣкъ, али Максимъ что ли, какъ тебя зовутъ?..

«Парамонъ называютъ.»

— То-то Парамонъ, это по вашему, по-деревенски, Парамонъ, а по нашему по-городски и Максимъ хорошо! Что это ты козла-то продать что ли хоть?

«Какого козла?

— Вотъ, дурень, какого?.. А этого рыжа то-то, рогатаго, что съ собою привелъ?

«Да какой же это козелъ? я козла на постояломъ дворѣ оставилъ, а это быкъ: «

— Что?.. быкъ? Ахъ ты увалень, что ты это… ай вздумалъ дурить людей въ городѣ? козла за быка продавать?.. ты думаешь мы, городскіе, глупый народъ, вашихъ деревенскихъ плутней и не провѣдаемъ… Смотрите, люди добрые, онъ быкомъ козла называетъ!.. скажите ему, что это такое?..

— Да что жъ, развѣ онъ и впрямь не видитъ, отозвался одинъ мужикъ съ рыжей бородой, что это козелъ! что онъ морочитъ что ли насъ?.. А за нимъ и всѣ завопили… „вишь, братъ, какой ловкой мужикъ, привелъ козла, да и говоритъ, что быкъ!.. Да какъ ты смѣешь православный народъ обманывать?..“

Парамонъ и струсилъ и дивится и самъ быка осматриваетъ со всѣхъ сторонъ… — Нѣтъ, говоритъ, ей Богу же я быка привелъ; да онъ же быкъ и есть, вся наша деревня знаетъ, да и жена, когда меня посылала, говорила…

— Дуракъ ты, — закричали на него, — а ты во всемъ и вѣришь женѣ?.. Да жены и не такъ обманываютъ…

„Не одна жена, и на постояломъ дворѣ говорятъ, что это быкъ; правда, одна баба сказала, что онъ не больше городскаго козла, да все же не совсемъ козелъ, а хоть малъ да быкъ!“

— Когда тебѣ всѣ говорятъ, что это не быкъ, то и не смѣй перечить… а не то, отправить тебя на съѣзжую, такъ другое заговоришь.

„За что же? если этотъ быкъ и впрямь не быкъ, всежъ не я его, того… не яжъ виноватъ.“

— Что съ нимъ калякать по пусту, — сказалъ мужикъ съ рыжей бородой, — коли онъ его продавать привелъ, то давайте покупать; ну, говори, борода, что стоитъ твой козелъ?

„Да что стоитъ… я теперь не знаю какъ и сказать: если онъ взаправду быкъ, какъ я самъ покупалъ, то рублишковъ бы десятокъ взялъ…“

— Глупая ты голова, глухой тетеревъ, говорятъ тебѣ всѣ, что ты спятилъ съ ума, такъ ужъ и не смѣй пустымъ мѣстомъ умничать! говорятъ тебѣ, что ты козла привелъ, такъ козла и продавай, а людей не надувай! Вишь ты простота какая, ты еще видно не знаешь чѣмъ крапива пахнетъ!

Пригорюнился Парамонъ; то на быка посмотритъ, то на своихъ честныхъ покупателей, а тѣ такъ къ нему и льнутъ, что мухи къ меду, не даютъ ему проходу, хотятъ чуть не силой быка отнять Думаетъ Парамонъ: врагъ его знаетъ, какъ это сталося!.. Кажись я козла на дворѣ оставилъ, а быка привелъ; дорогой уже не перемѣнился ли онъ; а мнѣ все сдается, что это быкъ!.. видно дѣлать нечего, надо съ волка мы но волчьи выть 5 въ собачьей стаѣ по собачьи брехать… махнулъ рукой и сказалъ: ну, буде онъ и вправду козелъ, такъ всежь десяти рублей стоитъ небойсь: онъ у меня прошлымъ лѣтомъ пашню пахалъ, а ваши городскіе козлы этого не сдѣлаютъ.»

— Да ты еще подсмѣиваешься!.. Пойдемъ на расправу къ судьѣ, онъ тебѣ растолкуетъ, какой породы животина твоя!

Парамонъ не въ шутку сробѣлъ, и такъ и этакъ, биться, маяться… на томъ бѣдняга и покончилъ, что молодцы-покупатели сунули ему въ руку сколько-то денегъ мелкихъ потертыхъ серебряныхъ; онъ было сощитать, а ему нахлобучили шапку по самыя плечи да каждый еще пристукнулъ по разу; и пока онъ выбился изъ подъ шапки своей да оправился, глядитъ, нѣтъ возлѣ него ни продавцевъ ни быка, а только въ рукахъ три гривенника.

Всплакнулъ сердяга, утерся рукавомъ и пошелъ прочь отъ базара куда глаза глядятъ. Глядь, подвернулся опять къ нему тотъ молодецъ-сорванецъ-общипанецъ, что подбивалъ съ собой на базаръ итти, подвернулся, какъ вытный и спрашиваетъ:

— Что, дядя, за сколько быка-то продалъ?

«Да то говорятъ не быкъ, а козелъ видишь былъ!..» и поразсказалъ Парамонъ какъ и что съ нимъ подѣялось.

— Экой ты! — говоритъ удалый оборванецъ, — ты бы не продавалъ, а меня бъ подождалъ, это тебя обманули какъ нибудь, какъ это ты обмишулился? Эхъ не хорошо, не ладно; ты, кажется, молодецъ крѣпко сшитъ, да скроенъ не складно!.. у тебя вишь борода съ ворота, а умъ съ приколитокъ!.. какъ это на себя такую дурь напустить, быка за козла на базарѣ спустить?.. эхъ, не ладно!..

«Что дѣлать, добрый человѣкъ, говоритъ Парамонъ, тяжело вздыхаючи; что дѣлать?.. Твоя милость отъ меня отвернулся, а эти лиходѣи оступили кругомъ и продраться подальше не дали..

— Что же ты теперь намѣренъ дѣлать?.. козла чтоль продавать?

„Нѣтъ, родимый, ужъ боюсь пуститься на это: если уже здѣсь быка за козла приняли, то пожалуй козла за собаку почтутъ; нѣтъ, ужъ лучше его на селѣ продамъ гдѣ нибудь, авось не дешевлѣ городскаго дадутъ, хоть будетъ съ чѣмъ домой дойти.“

— Ну инъ ладно; жаль мнѣ тебя да помочь нельзя; пойдемъ вмѣстѣ до постоялова; я опять провожу пожалуй, мнѣ; опять туда же путь лежитъ.

„Очень благодаренъ, кормилецъ, да мнѣ скоро-то нельзя: надо бы женѣ коты купить, а вотъ что станешь дѣлать, не знаю какъ быть: сунули эти ахаверники мнѣ деньженокъ, да купить на нихъ не придется, хоть бы ужъ еще своихъ доплатилъ: у меня есть рублишка съ два…“

— Пойдемъ вмѣстѣ, изволь я покажу гдѣ купить, съ меня, по знакомству, возьмутъ дешево»

Парамонъ радехонекъ. «Окажи милость, благодѣтель!» И привелъ его благодѣтель въ лавку къ продавцу; а лавка та Богъ знаетъ съ чѣмъ, премудреная: всего товару въ ней только и видно какія-то желѣзки висятъ, да валяется разное стекло битое, да тряпки, да лоскутья суконные. «Гдѣ же тутъ коты-то?»

— А вотъ онъ принесетъ… Эй, братъ, Василій! мы пришли у тебя коты купить, дай-ко намъ получше какія!.. Отдавай ему деньги, онъ достанетъ сей-часъ!

Полѣзъ Парамонъ въ кошель, досталъ деньги послѣдніе и отдаетъ, сердяга, чуть не плачучи; а кривой Василій посмотрѣлъ искоса на покупателей, взялъ деньги и говоритъ: — Войдите, обождите: у меня здѣсь этаго товара нѣтъ, а я въ палатку сбѣгаю!

И точно, мигомъ слеталъ, принесъ коты… ну ужъ и коты!.. Фу-ты!.. Парамонъ и глазамъ не вѣрилъ: зеленые, лощеные, краснымъ ремешкомъ обведены, и гдѣ сшиты не видать: все смолкой замазано! Очень радъ Парамонъ, что хорошу штуку купилъ, и о быкѣ позабылъ, хоть нѣтъ ничего въ кошелѣ, да на душѣ стало веселѣй, жена не обидится.

Кланялся, кланялся Парамонъ за такую обнову, а кривой Василій, такой ласковой, говоритъ: — коли хочешь еще приходи, и лучше, говоритъ, добуду и дешевле возьму!

И парень-добрякъ не совралъ, проводилъ Парамона до постоялова, и спросилъ когда онъ домой пойдетъ и въ какую сторожу, пожелалъ Парамону хорошаго пути и распростился съ нимъ какъ надобно.

VI.

ЧТО ТАКОЕ СЪ КОЗЛОМЪ СТАЛОСЯ?

Не зѣвая долго, не мѣшкая, собрался Парамонъ въ дорогу; уложилъ коты за пазуху, вздохнулъ разъ о быкѣ, взялъ козла и отправился обратнымъ путемъ, такимъ, же чередомъ, какъ и прежде шелъ.

А знакомецъ его забѣжалъ давно впередъ, отыскалъ своего пріятеля, Яшку солдата-служиваго и разсказалъ по какой дорогѣ Парамонъ пойдетъ и кого за собой поведетъ… Кажись на что бы это, что у людей за любопытство такое имѣется?

Идетъ-бредетъ Парамонъ домой; привязалъ козла веревкою крѣпко на крѣпко и тащитъ за собой да думаетъ… Козелъ упирается, какъ будто ему жаль съ городомъ разстаться, а Парамонъ знай его тащитъ, да говоритъ себѣ на умѣ: — нѣтъ, непутный, не быть тебѣ въ городѣ, а пойдемъ въ село, тамъ все-таки ты пригодишься, а въ городѣ взятки-гладки: назовутъ тебя козломъ, да и возьмутъ даромъ, а меня прибьютъ: не торгуй такимъ товаромъ; нѣтъ, здѣсь не по деревенскому, здѣсь купить — какъ козулю убить, а продать — какъ блоху поймать; здѣсь покупать ладно, а продавать накладно!

Такъ-то идя да раздобарывая, тащитъ Парамонъ козла, да какъ вспомнитъ зачѣмъ въ городъ онъ отправился, то вынетъ изъ-за пазухи коты да и посмотритъ на нихъ, и станетъ ему веселѣй, и опять онъ поволочетъ сердягу своего козла прикрученнаго.

Вотъ и идетъ онъ таковымъ манеромъ, такой ловкой поступью идетъ глухой улицей; только прошелъ не много, а изъ переулка за нимъ слѣдомъ и вывернулся молодецъ-оборванецъ, что коты покупалъ, да еще и не одинъ, а съ солдатомъ-Яшкою; и вотъ они тихомолкомъ, не стуча, не спѣша подкрались сзади къ Парамону да и хвать за веревку, а Парамонъ думаетъ, что это все козелъ упрямится, ну сильнѣй тащить да ругать его больше прежняго; межъ тѣмъ молодецъ-знакомецъ отвязалъ козла и былъ съ нимъ таковъ, а солдатъ-Яшка оборталъ себѣ голову веревкою, что козелъ привязанъ былъ, и идетъ за Парамономъ упираючись; а Парамонъ все таки тащитъ, знай таки надсажается.

Вотъ, какъ только молодецъ-знакомецъ увелъ козла изъ виду, солдатъ-Яшка стукъ ногой о землю, и давай назадъ пятиться.