Версия 2 — ДО

СОВРЕМЕННАЯ ХРОНИКА РОССІИ.

Рѣчь Наполеона и силлогизмъ, изъ нея вытекающій. — Къ чему мы должны готовиться. — Необходимо сдѣлать смотръ нашимъ нравственнымъ силамъ. — Состояніе крестьянъ, по показаніямъ газетныхъ корреспондентовъ. — Развитіе пьянства въ народѣ. — Старые расколы и причины ихъ распространенія. — Новый расколъ и ожидающая его участь. — Показаніе Гервинуса о нѣмецкой молодёжи въ 1817-мъ году. — Что опаснѣе въ расколахъ: застой или движеніе? — Состояніе нашего просвѣщенія. — Новый университетскій уставъ и исторія его происхожденія. — Мнѣніе «Журнала Мин. Нар. Просв.» о причинахъ застоя и незрѣлыхъ увлеченій въ нашей наукѣ. — Неточность и недомолвки въ этомъ мнѣніи. — Достоинства университетскаго устава. — Мнѣніе академика Бэра о приват-доцентахъ и о преподаваніи философіи. — Мнѣніе Н. И. Пирогова объ университетскомъ преподаваніи вообще. — Воспитательное значеніе земскаго самоуправленія. — Противоположные взгляды на крестьянскіе волостные суды. — Неосуществимость крайнихъ требованій, по отношенію къ этимъ судамъ, и необходимость эклектическаго примиренія этихъ требованій. — Мнѣніе Д.-С. Милля. — Волостные и мировые суды могутъ и должны существовать рядомъ. — Мнѣніе г. Сабанѣева не убѣждаетъ насъ въ противномъ. — Сокращеніе мировыхъ участковъ. — Споръ по этому вопросу «Голоса» съ «Московскими Вѣдомостями». — Преступленіе раскольника Заморина и противорѣчія «Московскихъ Вѣдомостей». — Афоризмъ Милля. — Замѣтка о г. Рыльскомъ.

Мы беремся за перо въ самую неблагопріятную для внутреннихъ вопросовъ минуту. Весь міръ, озадаченный новымъ фокусомъ императора французовъ, ни о чемъ другомъ не говоритъ и не пишетъ, какъ о рѣчи 5-го октября, о новомъ парижскомъ конгресѣ, гдѣ будетъ установленъ для всей Европы новый порядокъ вещей, основанный на вѣрно понятыхъ интересахъ государей и народовъ. Подумаешь, какое счастье! Всему, что волновало Европу въ-теченіе послѣднихъ 50-ти лѣтъ, надъ чѣмъ ломала голову наука международнаго права, что воспламеняло умы иныхъ народовъ — всему этому скоро настанетъ конецъ и благополучное разрѣшеніе Наполеонъ III, съ высоты французскаго трона, изъявилъ рѣшительное намѣреніе стать во главѣ утопистовъ всего міра и, съ помощью конгреса государей, разъ навсегда (?) утишить броженіе раздора, готоваго вспыхнуть со всѣхъ сторонъ, начать новую эру порядка и умиротворенія и перестроить на новыхъ основаніяхъ зданіе Европы, подкопанное временемъ и революціями. Никогда еще міръ не встрѣчался съ идеей болѣе величественной, никогда еще международная политика не приглашалась къ разрѣшенію задачи болѣе христіанской. «Можетъ ли быть что-нибудь законнѣе и разумнѣе — говоритъ Наполеонъ III — созванія европейскихъ государей на конгресъ, на которомъ личное самолюбіе и упорство умолкли бы предъ верховнымъ судомъ,? Что можетъ быть согласнѣе съ идеями вѣка и съ желаніями большинства, какъ обращеніе къ совѣсти и разуму государственныхъ мужей всѣхъ странъ, съ приглашеніемъ — промѣнять болѣзненное и ненадежное состояніе на положеніе прочное и правильное, прекратить завистливое соперничество великихъ державъ, задерживающее успѣхи цивилизаціи; положить конецъ тому несчастному порядку, который придаетъ искусственную важность превратному духу крайнихъ партій, противопоставляя узкіе разсчеты законнымъ стремленіямъ народовъ?»

Мы не станемъ утомлять читателей разборомъ знаменитой рѣчи, уже разобранной на всѣ возможные лады; не будемъ входить въ соображеніе, на сколько осуществимо предложеніе императора французовъ и чего слѣдуетъ ожидать отъ пресловутаго конгреса. Для насъ ясно одно: состоится ли конгресъ или не состоится, начнется ли весною война или нѣтъ — Россія можетъ явиться на конгресъ только подъ условіемъ окончательнаго рѣшенія восточнаго вопроса; Россія можетъ принять европейскую войну только подъ условіемъ возбужденія того же вопроса. Умиротворяя Польшу, Европа не можетъ отказаться отъ обязанности умиротворить славянскіе народы, страждущіе подъ игомъ турокъ; начиная войну за католическихъ славянъ, Европа должна столкнуться со всѣми славянами православными. Таковъ силлогизмъ, неизбѣжно вытекающій изъ положенія, принятаго политикою императора французовъ. Искренною или вѣроломною окажется эта политика, исторія во всякомъ случаѣ приметъ къ свѣдѣнію это прямое и рѣзкое постановленіе вопроса. Съ безкорыстною или корыстною цѣлью начнетъ Наполеонъ новую эру — окончаніе ея во всякомъ случаѣ будетъ зависѣть не отъ него. Духъ, вызываемый знаменитымъ заклинателемъ, могущественнѣе его армій и его конгресовъ. Но не Россіи же бояться этого духа. За исключеніемъ Польши, у нея нѣтъ народовъ, тяготѣющихъ къ Западной Европѣ. Духъ сепараціи можетъ бушевать-себѣ въ Европѣ сколько угодно, но въ Россіи ему поживы никакой не будетъ. За то, кому-кому, а Австріи и Турціи отъ него достанется. Не даромъ же Наполеонъ III и польскій народовый жондъ такъ сильно ухаживаютъ за этими двумя государствами; не даромъ Англія бережетъ ихъ какъ зѣницу своего ока… Чѣмъ бы, однако, ни кончились конгресъ и война, выкликаемые императоромъ французовъ, очевидно, что они не могутъ кончиться однимъ лишь измѣненіемъ международныхъ границъ и трактатовъ. Принципъ національностей — не единственный принципъ, волнующій Западную Европу. Въ числѣ законныхъ стремленій западно-европейскихъ народовъ есть много такихъ стремленій, съ которыми Наполеоновымъ орламъ трудно будетъ справиться. «Превратный духъ крайнихъ партій» не угомонится съ окончаніемъ восточнаго, итальянскаго, польскаго и шлезвиг-гольштинскаго вопросовъ. Превратныя ученія" какъ признается самъ Наполеонъ, почерпаютъ свою силу «въ тѣхъ узкихъ разсчетахъ, которые противоставляютъ нѣкоторые западные государи стремленію своихъ народовъ». Но всему свѣту извѣстно, что въ числѣ этихъ нѣкоторыхъ, Наполеонъ III-й занимаетъ первое мѣсто. Какъ же это онъ, волшебный примиритель народовъ, рѣшается заняться переустройствомъ цѣлаго міра, не устроивъ прежде собственныхъ своихъ дѣлъ, не удовлетворивъ законныхъ стремленій собственнаго своего народа? На этотъ вопросъ императоръ французовъ знаетъ, что отвѣчать. Онъ знаетъ, что существуютъ на свѣтѣ народы, у которыхъ, по словамъ Милля, «страсть управлять всѣмъ міромъ до такой степени превосходитъ любовь къ собственной независимости, что они готовы пожертвовать всею своею свободою за одну лишь тѣнь власти» — народы, у которыхъ всѣ попытки ввести у себя правильное управленіе, оканчиваются постоянно тѣмъ, что власть цѣликомъ отдается въ руки какого-нибудь ловкаго кавалера, «который спокойно, безъ суда, можетъ отправлять кого ему угодно въ Ламбессу или Кайену, не лишая никого надежды попасть къ нему когда-нибудь въ немилость». Съ такимъ народомъ смѣло можно пускаться на перестройку всего міра. Рѣчь Наполеона разсчитана хорошо. Французы теперь чувствуютъ себя самымъ счастливымъ и самымъ свободнымъ народомъ. Съ часу на часъ они ждутъ теперь блаженнаго мгновенія, когда тюильрійскій оракулъ повелитъ имъ нести на своихъ штыкахъ «свободу, равенство и братство» по всему бѣлому свѣту.

Намъ, русскимъ, слѣдуетъ особенно позаботиться о приличной встрѣчѣ этихъ всесвѣтныхъ цивилизаторовъ. Намъ нужно осмотрѣться хорошенько и привести въ исправность нетолько наши штыки, пушки и наши финансы — объ этомъ, вѣроятно, позаботилось уже правительство — намъ слѣдуетъ позаботиться также объ устройствѣ нашихъ нравственныхъ боевыхъ силъ, что лежитъ уже на обязанности общества. Намъ слѣдуетъ вспомнить, что мы встрѣчаемся теперь съ идеями «всемірной правды и всемірнаго счастья» уже не при тѣхъ условіяхъ, при какихъ встрѣчались прежде. Наша борьба съ этими идеями, начатая наказомъ Екатерины, еще не кончилась съ изданіемъ Положеній 19-го февраля 18Gl-ro года. Можно сказать, что только съ этого дня — дня первой побѣды нашей — собственно и началась у насъ серьёзная борьба съ ними. Мы не должны и не можемъ положить теперь оружія до тѣхъ поръ, пока не побѣдимъ окончательно и не повергнемъ идею всемірной правды и всемірнаго благоденствія подъ нози русской правды и русскаго благоденствія.

Въ виду предстоящей борьбы съ «идеями вѣка», поднимаемыми противъ насъ Наполеономъ, слѣдовало бы намъ серьёзно подумать о томъ, какъ бы устроить наши общественныя отношенія на такихъ началахъ, которыя устранили бы отъ насъ духъ сословности, апатіи и эгоизма и тѣсно связали бы дворянство съ прочими силами общества въ одно цѣлое. Состояніе наше крестьянства, на которомъ, по выраженію «Москов. Вѣд.», все стоитъ и которымъ все держится, требуетъ особеннаго вниманія. Несмотря на отличный духъ патріотизма, царствующій въ настоящую минуту въ нашемъ народѣ, несмотря на увѣреніе «Москов. Вѣдомостей», что духъ сословнаго недовѣрія все болѣе и болѣе смягчается въ нашемъ земствѣ, благодаря пособію, оказанному внутренней врачуюгцей силp3; сословнаго духа — несмотря на это, все-таки существуютъ данныя, свидѣтельствующія, что многое происходитъ не такъ, какъ увѣряетъ эта почтенная газета. Въ доказательство мы могли бы сослаться на августовскую книжку «Русскаго Вѣстника», въ которой помѣщены записки какого-то мироваго посредника. Хотя эти записки относятся къ 1861-му и 1862-му годамъ, но текущія газетныя извѣстія свидѣтельствуютъ, что и въ нынѣшнемъ году недовѣріе крестьянъ не вездѣ измѣнилось. Самыя выгодныя сдѣлки, самыя великодушныя уступки помѣщиковъ отвергались и отвергаются крестьянами только на томъ основаніи, что у сосѣдей все идетъ по старому. «Какъ другіе, такъ и мы» — вотъ рычагъ, на которомъ держатся крестьянскіе интересы. «Не испытавъ на дѣлѣ — говоритъ авторъ „Записокъ мироваго посредника“ — трудно даже повѣрить, какимъ образомъ крестьяне, при полномъ во всѣхъ прочихъ случаяхъ довѣріи къ посреднику, все-таки не рѣшаются послушать его совѣта и не подписываютъ граматъ, при самой очевидной для нихъ уступкѣ. Это происходитъ вотъ какъ: пьяный приказный или проходящій солдатъ, чтобъ имѣть случай лишній разъ выпить и получить подводу, разскажетъ, при таинственной обстановкѣ, крестьянамъ разный вздоръ о новой волѣ и даже назначитъ ей срокъ. Разскажетъ, что въ сосѣдней губерніи дѣло совершенно иначе; что тамъ крестьяне берутъ всю землю безплатно, что если они подпишутъ грамату, то правительство обложитъ ихъ другимъ оброкомъ, или сошлетъ на Амуръ и т. п. Крестьяне накормятъ и напоятъ расказчика; онъ имъ еще прибавитъ вздору. Они еще поятъ, чтобъ вывѣдать отъ него всю суть, какъ говорятъ они. Разказчикъ украшаетъ свое повѣствованіе самыми дѣтскими фантазіями, даетъ ему самую несбыточную обстановку; говоритъ, что все это Положеніе написано господами, а царь сдѣлаетъ посвоему, какъ хочется крестьянамъ… Сходы рѣшаютъ ни подъ чѣмъ не подписываться. Во всемъ этомъ — прибавляетъ авторъ Записокъ — вовсе нѣтъ какого нибудь односторонняго недовѣрія къ своему помѣщику, но есть недовѣріе ко всему и ко всѣмъ, кто противорѣчитъ ихъ дикимъ понятіямъ о волѣ, или распущенному слуху и выдуманному разсказу плута. Они не вѣрятъ любимому старшинѣ, старостамъ, своимъ уполномоченнымъ, не вѣрятъ даже тѣмъ изъ своей среды, которые сблизясь съ человѣкомъ добросовѣстнымъ, или выслушавъ посредника и перечитавъ Положенія и циркуляры правительства со словами государя, поняли всю глупость и лживость молвы» («Русск. Вѣстникъ» № 8, стр. 803). Что это грустное, по весьма понятное явленіе туго поддается вліянію смягчающаго времени — этому доказательство находимъ мы въ слѣдующихъ строкахъ казанскаго корреспондента «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей», писанныхъ въ ноябрѣ мѣсяцѣ нынѣшняго года: «Обыкновенно крестьянское дѣло идетъ у насъ такимъ образомъ, что ужь если одно какое нибудь значительное по населенію имѣніе согласится, напримѣръ, идти на выкупъ съ дополнительнымъ платежемъ, то за нимъ немедленно идутъ и всѣ сосѣднія, близь лежащія, и именно на выкупъ же съ дополнительнымъ платежемъ. Здѣсь не принимается въ разсчетъ разнообразіе экономическихъ условій въ разныхъ имѣніяхъ, а просто берется въ основаніе фраза: вонъ ивановцы пошли на казенный выкупъ, значитъ и намъ надо идти на казенный выкупъ. Поэтому, въ Спасскомъ уѣздѣ, напримѣръ, можно встрѣтить цѣлыя волости, которыя исключительно пошли на сиротскую десятину или нищенскій надѣлъ (четверть надѣла по 123 ст. Мѣста. Положенія), а въ Лаишевскомъ и въ Казанскомъ — на выкупъ съ дополнительнымъ платежемъ, потому что въ этихъ уѣздахъ большія имѣнія показали примѣръ. А въ другомъ мѣстѣ, вдругъ, ни съ того ни съ сего, является у крестьянъ желаніе выкупить третью часть надѣла (операція, крайне невыгодная для крестьянъ) — и пол-волости начинаетъ хлопотать о маломъ надѣлѣ; кричатъ себѣ, что хотятъ идти на усадьбу, единственно на томъ разумномъ основаніи, что какіе нибудь петровцы пошли на малый надѣлъ» (С.-Петерб. Вѣдомости, № 246).

Если отъ крестьянскаго дѣла мы перейдемъ къ другимъ явленіямъ народной жизни, то и тутъ далеко не все найдемъ въ розовомъ цвѣтѣ. Несмотря на нѣкоторые относительные успѣхи грамотности, пьянство въ народѣ распространяется повсюду въ широкихъ размѣрахъ. Въ этомъ соглашаются единогласно всѣ провинціальные корреспонденты, наиболѣе расположенные къ оптимизму. Нѣкоторые объясняютъ это грустное явленіе избыткомъ соблазна, доставляемаго разными наружными удобствами, которыя то и дѣло лѣзутъ въ глаза мужику и напоминаютъ, что можно выпить. Но чѣмъ бы дѣло ни объяснялось, оно все-таки неутѣшительно. За пьянствомъ всегда идетъ вслѣдъ нищета, развратъ и преступленія. На сколько питейно-акцизное управленіе выигрываетъ, на столько народное благосостояніе проигрываетъ отъ развитія этого порока. Не успѣлъ мужикъ заработать копейку — и уже несетъ ее въ кабакъ. А тутъ, какъ нарочно, общее безденежье, при отсутствіи сбыта сельскихъ произведеній, при недостаткѣ хорошихъ путей сообщенія, при закрытіи многихъ бумагопрядильныхъ фабрикъ, при повсемѣстномъ почти упадкѣ помѣщичьихъ хозяйствъ, особенно въ западныхъ губерніяхъ, при крайнемъ разореніи акціонерныхъ компаній, наконецъ, при колебаніи вексельнаго курса — при неудачѣ, постигнувшей размѣнную операцію, при чемъ погибли всѣ усилія и пожертвованія, сдѣланныя для искусственнаго поддержанія курсовъ! Всякій долженъ согласиться, что, при такой обстановкѣ, развитіе пьянства въ низшихъ классахъ, какъ и развитіе роскоши въ высшихъ — явленіе крайне болѣзненное.

Утѣшительно видѣть, что раскольники, составляющіе шестую и едвали не пятую часть всего населенія, совершенно непричастны этому пороку и отличаются строгою трезвостью и почти поголовною грамотностью; но за то они имѣютъ свои недостатки, крайне неблагопріятные для успѣшной борьбы съ духомъ вѣка, или, какъ они называютъ — духомъ лесчимъ. Суевѣріе, доходящее у иныхъ до фанатизма, взаимная вражда между различными толками, отсутствіе терпимости къ чужимъ мнѣніямъ, привязанность къ буквѣ, доходящая до безнадежной крайности — таковъ, какъ всѣмъ извѣстно, за немногими исключеніями, характеръ всѣхъ оттѣнковъ нашего раскола — характеръ общій, впрочемъ, всякому духу сектаторства, гдѣ только онъ ни проявляется. За то, въ частности, какое безпредѣльное разнообразіе нравственныхъ, религіозныхъ и экономическихъ убѣжденій, какое богатство крайностей представляютъ эти безчисленныя уклоненія отъ господствующихъ понятій! На одномъ концѣ безпощадно-тупое гоненіе всего живаго, всего духовнаго, идолопоклонническое поклоненіе буквѣ; на другомъ — чистое, отвлеченное поклоненіе духу, безплотной идеѣ, отвергающее всякую букву, всякую обрядность; здѣсь скопчество, а тутъ, рядомъ — свальный грѣхъ; въ одномъ углу аскетизмъ, бродяжество, самосожяіеніе, въ другомъ — здоровая практическая дѣятельность, богатая промышленость, торговля; тамъ коммунизмъ въ самомъ чистѣйшемъ видѣ, тутъ — развитіе личной собственности до самыхъ громадныхъ капиталовъ. И до всего этого, русскій раскольникъ дошелъ собственнымъ умомъ, безъ пособія заморскихъ книжекъ! И все это хранится подъ спудомъ, ушло внутрь, обособилось, лишено свѣжаго воздуха, превратилось въ сектаторство! Что, еслибъ этимъ широкимъ размахамъ народнаго ума, болѣзненно мечущимся изъ одной крайности въ другую, былъ предоставленъ въ свое время свободный исходъ, была бы открыта возможность свободной борьбы, очищенія, примиренія? Навѣрное не были бы мы теперь озабочены встрѣчею «духа лесча» и могли бы спокойно взглянуть ему въ лицо, какъ подобаетъ людямъ, имѣющимъ свободную совѣсть. Но какъ женамъ быть теперь, что дѣлать дальше съ этими противорѣчіями, несогласіями, такъ упорно развивающимися, такъ странно соединяющими старые недуги съ новыми, заблужденія невѣжества съ заблужденіями науки? Слѣдуетъ ли намъ желать, чтобъ эти несовмѣстимыя, разнородныя, другъ друга непризнающія, другъ друга непонимающія явленія, будучи загнаны внутрь, смѣшались тамъ современемъ вкупѣ и произвели воспаленіе? Слѣдуетъ ли намъ нынѣшнее высокое настроеніе національнаго духа, вызванное случайными, внѣшними событіями, считать за окончательное исцѣленіе внутреннихъ недуговъ? Вѣдь пройдетъ же когда нибудь этотъ благородный пылъ оскорбленнаго патріотизма, утихнетъ же когда нибудь эта жгучая боль русскаго тѣла, задѣтаго за живое; настанетъ же когда нибудь время, когда мы опять станемъ лицомъ къ лицу съ нашими душевными болями, опять наткнемся на дикое мясо, тихонько наростающее на двухъ противоположныхъ оконечностяхъ нашего общественнаго организма. Что тогда мы будемъ, дѣлать? Опять будемъ загонять внутрь воспалительные и гнилые соки, опять будемъ перебиваться изо дня въ день беззаботно, на основаніи стариннаго авось, да какъ нибудь!… Если для насъ ничего не значатъ уроки минувшихъ вѣковъ и примѣры другихъ народовъ, то взглянемъ, по крайней мѣрѣ, вокругъ себя и убѣдимся, что въ дѣлахъ внутреннихъ на помощь внѣшнихъ случайностей разсчитывать невозможно. Новѣйшія движенія въ расколѣ, о которыхъ столько любопытнаго и назидательнаго сообщилъ намъ «Русскій Вѣстникъ», весьма убѣдительно доказываютъ, что патріотизмъ, какъ чувство политическое, государственное, неспособно вполнѣ исцѣлять раны общественныя. Мы видѣли, что въ польскомъ вопросѣ всѣ раскольники, безъ различія сектъ и толковъ, дружно соединились въ одно неразрывное цѣлое и примкнули ко всѣмъ прочимъ соотечественникамъ, исповѣдующимъ православную, лютеранскую, жидовскую, татарскую и всякія другія вѣры. Но какъ только это счастливое согласіе породило между раскольниками надежду умѣрить внутреннія несогласія свои, раздоры тотчасъ вспыхнули съ новою силою и духъ сектаторства обнаружилъ всю неспособность свою подчиняться духу патріотизма въ вопросахъ неполитическихъ. «Окружное посланіе», написанное старообрядцами — поповщинцами, проникнуто было желаніемъ смягчить вражду раскола къ православію, склонить свою братію къ снисходительности и примиренію, но встрѣтило до того сильный отпоръ, что поповщинское духовенство рѣшилось тотчасъ отступить назадъ и въ «Соборномъ опредѣленіи на окружное посланіе» признало всякую дальнѣйшую попытку къ примиренію дѣломъ неподходящимъ. Этимъ только и успѣло оно заглушить глухой ропотъ и волненіе раскольничьихъ умовъ, пришедшихъ въ ужасъ отъ дерзновеннаго увѣренія «Окружнаго Посланія», что православная церковь вѣруетъ въ того же самаго Христа, въ котораго и они вѣруютъ, и что писать Іисусъ, вмѣсто Ісусъ, не значитъ еще оскорблять Бога.

Сравнивая современную раскольничью литературу съ современной литературой русскаго общества, полемику поповщины и безпоповщины съ полемикою московскихъ и петербургскихъ журналовъ, трудно вѣрить, что обѣ эти литературы существуютъ рядомъ; трудно вообразить себѣ, какимъ это образомъ люди умудрились устроиться такъ хорошо, что въ одномъ и томъ же обществѣ существуютъ, нисколько не безпокоя другъ-друга, два совершенно противоположныя движенія, что въ одно и то же время, однѣми и тѣми же русскими буквами, пишутся — на одномъ концѣ «Окружное посланіе и соборное постановленіе», на другомъ — романы гг. Тургенева, Чернышевскаго и Писемскаго. Но если всмотрѣться внимательно въ исторію происхожденія обоихъ движеній — того, въ которомъ борются двуперстіе съ трехперстіемъ и того, въ которомъ борются два направленія нашей бельлетристики, то станетъ понятно, что оба эти раскола, несмотря на два столѣтія, ихъ раздѣляющія, имѣютъ одну и ту же причину и могутъ имѣть одни и тѣ же послѣдствія. Поэтому, нельзя не порадоваться, что обѣ литературы — раскольничья и нигилистическая — находятся въ состояніи кое-какого движенія, что одна изъ нихъ уже пробуждается отъ сна, а другая еще не успѣла заснуть, не успѣла превратиться въ очерствѣлую секту, въ непогрѣшимый догматъ. Что касается до старыхъ раскольниковъ, то мы увѣрены, что православное духовенство, памятуя горестныя послѣдствія никоновскихъ преслѣдованій, будетъ дѣйствовать, относительно ихъ, не такъ какъ прежде, будетъ воздерживаться отъ вмѣшательствъ въ «безмѣстныя мудрованія богомерзкихъ ересей» и дастъ имъ свободный выходъ къ свѣту и истинѣ. Мы убѣждены, что «жестокословныя порицанія», на которыя яіалуется «Окружное Посланіе», не изыдутъ болѣе изъ православныхъ устъ, а жестокосердныя преслѣдованія не возобновятся болѣе. Времена теперь уже не тѣ, и нѣтъ сомнѣнія, что наши пастыри отнесутся къ заблужденіямъ раскольничьихъ сектъ, какъ желаетъ «Окружное Посланіе», по реченному: «Не прилагай предѣлъ вѣчныхъ, яже положеша отцы твои» («Окружное Посланіе» поновщ. согласія, «Русскій Вѣстникъ» № 7, стр. 103).

Что же касается до новаго раскола — до такъ называемаго нигилизма — то за него мы гораздо болѣе опасаемся. Къ новымъ заблужденіямъ ума люди всегда склонны относиться съ большимъ ожесточеніемъ и суровостью, чѣмъ къ заблужденіямъ старымъ, отжившимъ свой вѣкъ, о которыхъ уже легко говорить съ улыбкою снисхожденія. Но несчастію, нетолько новыя заблужденія, но и новыя истины имѣютъ отъ природа одинъ весьма важный недостатокъ, вызывающій противъ нихъ озлобленіе. Дѣло въ томъ, что каждое новое всегда несетъ съ собою разрушеніе стараго. Новая истина или новое заблужденіе не столько заботится о своемъ существованіи, сколько объ уничтоженіи старой истины или стараго заблужденія. Наоборотъ, старое только о томъ и хлопочетъ, чтобъ подержать и упрочить свое существованіе, оградить себя отъ набѣговъ новаго. Наступательныя дѣйствія всегда болѣе раздражаютъ, чѣмъ оборонительныя; къ тому же, почти всякая новизна — истина или ложь — въ первые моменты своего развитія, является, въ грубой формѣ, съ дерзкою самоувѣренностью и заносчивостью, ведя за собою дикую орду фанатиковъ, способныхъ только усиливать и распространять вокругъ себя ожесточеніе. Нашествіе на римскую имперію гунновъ и нашествіе на нее германскихъ племенъ были одинаково разрушительны и одинаково безобразны; но гунны исчезли скоро, какъ исчезаетъ всякая голая ложь, не оставляя послѣ себя никакого слѣда; германцы же обновили древній міръ, сами очистились, въ борьбѣ съ нимъ отъ всего, что было въ нихъ ложнаго и временнаго, и упрочили господство тѣхъ своихъ началъ, которыя были дѣйствительно новы и прочны. Было бы очень грустно, еслибъ человѣчество навсегда оградило себя отъ вторженія всякой новизны, на томъ только основаніи, что нельзя поручиться напередъ, явится ли она въ качествѣ гунновъ или въ качествѣ германцевъ. Съумѣй человѣчество устроиться такъ прочно — оно превратилось бы въ стоячее болото. Но не менѣе грустно было бы и такое состояніе человѣчества, при которомъ всякая новизна могла бы безпрепятственно водворяться въ немъ и смѣнять одна другую безъ всякой борьбы. Человѣческій міръ превратился бы тогда въ манежъ или плац-парадъ, на которомъ ни одно зерно не успѣло бы пустить корня подъ копытами безпрестанно смѣняющихся истинъ. Новые люди и новыя ученія не всегда, слѣдовательно, справедливы въ своихъ нападкахъ на старыхъ людей и старыя ученія, за то, что тѣ не уступаютъ имъ мѣсто безъ боя. Пока человѣкъ или убѣжденіе имѣютъ въ себѣ хоть каплю жизни и силы, они обязаны отстаивать свое существованіе, иначе они были бы не людьми и не убѣжденіями, а тряпками, на которыхъ нельзя было бы возрастить ничего новаго. Основательны только тѣ жалобы новыхъ людей и новыхъ ученій, который обращены не противъ самой борьбы, а противъ оружія, выбираемаго иногда старыми людьми и старыми ученіями. Къ несчастно, нетолько ложь, но и правда, въ минуты увлеченія, позволяетъ себѣ прибѣгать къ такому оружію, которое, добывая вѣрный минутный успѣхъ, ведетъ за собою столь же вѣрное, но болѣе чувствительное пораженіе. Употребляя, напримѣръ, силу кулака противъ силы слова и убѣжденія, можно заставить нашего врага замолчать, но ненадолго. И чѣмъ полнѣе будетъ видимый успѣхъ нашъ въ первую минуту, чѣмъ совершеннѣе будетъ молчаніе подавленнаго убѣжденія, тѣмъ глубже будетъ ожидающее насъ вслѣдъ за тѣмъ пораженіе. Не слѣдуетъ забывать, что кулакъ легко разжимается силою убѣжденія, но убѣжденіе никогда не убивается кулакомъ. Истина эта, къ сожалѣнію, очень часто забывается въ разгарѣ страстей, вспыхивающихъ во время борьбы, и ослѣпленные побѣдители часто собственными руками укрѣпляютъ силу побѣжденныхъ и упрочиваютъ за ними въ будущемъ упорный и продолжительный успѣхъ. Такъ, напримѣръ, при Никонѣ, сначала было не болѣе шести раскольниковъ; теперь же ихъ около 10-ти мильйоновъ человѣкъ. А вѣдь, кажется, какъ легко было побѣдить ихъ въ самомъ началѣ! И Никонъ побѣдилъ — только отъ его побѣды намъ несовсѣмъ теперь здоровится. Кого же теперь считать виновникомъ усиленія нашего церковнаго раскола: протопоповъ Аввакума и Лазаря съ братіею — или Никона съ его подражателями? Первоначальныя дѣйствія расколоучителей были, какъ извѣстно, изъ числа не самыхъ важныхъ; но когда ихъ разстригли и выгнали изъ Москвы, когда ихъ лишили всякой возможности бороться словомъ, они замкнулись въ своемъ заблужденіи и пошли распространять его но всему русскому царству, уже не словомъ, а дѣломъ.

Таково происхожденіе всѣхъ вообще расколовъ, какъ религіозныхъ, такъ и политическихъ. Въ Исторіи XIX столѣтія Гервинуса читаемъ о состояніи германскаго общества въ 1817-мъ году слѣдующія строки: «Общность политической дѣятельности всѣхъ сословій была разорвана образомъ дѣйствій нѣмецкой молодёжи; это незначительное меньшинство начало поступать какъ особая часть, отдѣлившаяся отъ остальной націи, хлопотать о своихъ особыхъ политическихъ цѣляхъ, раздуваться своимъ демократическимъ и вмѣстѣ олигархическимъ высокомѣріемъ; она разорвала этимъ единство патріотизма всѣхъ сословій. Но другая, болѣе вліятельная часть націи раньше ея сдѣлала этотъ вредный общему дѣлу разрывъ. Молодёжь дѣйствовала съ сенаторскимъ упрямствомъ; но нѣмецкое дворянство подало ей дурной примѣръ дѣйствовать съ кастовымъ упрямствомъ въ пользу своихъ особенныхъ интересовъ, различныхъ отъ общаго интереса. При первоначальномъ устройствѣ „буршей“, самые консервативнѣйшіе люди не могли не признаваться, что большинство членовъ этихъ обществъ отличались благороднымъ духомъ, серьёзною любовью къ наукѣ, чистотою нравственности и солидностью характера. Сначала бурши не имѣли опредѣленной политической системы, но рѣзко высказывали, что лишь бы жизнь духа была пробуждена, а формы для нея найдутся. Если эта молодёжь, вмѣстѣ съ Фихте и немногими другими, одинокими или саркастическими мыслителями, и дѣйствительно видѣла послѣднюю цѣль начинавшагося движенія въ учрежденіи германской республики, но она соглашалась на слова своего учителя, что осуществленіе послѣдней цѣли можно отложить до XXII вѣка, а въ ожиданіи того готова была, подобно ему, работать для достиженія ближайшихъ, практичнѣйшихъ цѣлей, указываемыхъ тогдашними современными обстоятельствами и потребностями націи. Дѣло было лишь въ томъ, чтобъ этой энергической молодёжи указать путь и работу на немъ. Бодрое поколѣніе великой эпохи, она проникнута была идеею патріотическаго призванія, общественной чести, государственной свободы; она поняла, что смыслъ и сущность тогдашняго времени для Германіи — переходъ отъ литературной къ политической жизни, и опредѣлила эту задачу лаконической формулой: „наука безъ жизни ничтожнѣе жизни безъ науки“. Эту великую задачу отечественной исторіи она видѣла предъ собою, какъ всегда все видитъ молодёжь, въ идеальной возвышенности, съ полнотою надеждъ, съ увѣренностью, еще незнающею разочарованій, со смѣлостью, еще неподавленною игомъ стѣсненій дѣйствительнаго быта. Еслибъ эта пламенная сила энтузіазма нашла себѣ занятіе, руководство, какую бы то ни было вѣрную дорогу къ дѣятельности, она готова была бы идти по всякому разумному направленію, совершая всякую честную работу. Нѣмецкая молодёжь сознавала и сама говорила себѣ, что если будутъ исполнены данныя обѣщанія, если будетъ имѣть движеніе отечественный вопросъ, то она стала бы сама твердою опорою внутренней и внѣшней безопасности. Но если запирали и портили благодарный путь къ политической будущности Германіи, то, разумѣется, надобно было ожидать, что эти свѣжія, готовыя къ труду силы начнутъ портиться отъ бездѣйствія, этотъ добродушный энтузіазмъ, раздражаемый стѣсненіемъ, обратится въ неповиновеніе. По несчастію, нѣмецкому вопросу съ самаго же начала данъ былъ не надлежащій оборота. Да и не нашлось такихъ людей, которые съумѣли бы воспользоваться готовыми силами. Даже Нибуръ, ненавистника) этой молодёжи, не могъ не винить нѣмецкую администрацію, которая своими ошибками обратила въ фанатическую секту людей, которые по своей невинности, сами но себѣ, были малоспособны составить и простую политическую партію. Еслибы Маккіавели могъ видѣть въ первое время эту нѣмецкую молодёжь, занимавшую въ Германіи приблизительно то мѣсто, какое занимали въ Италіи офицеры и карбонари, онъ позавидовалъ» бы нравственному превосходству нѣмцевъ предъ своими романскими соплеменниками, которыхъ онъ называлъ «язвою земли», за ихъ безнравственность и безбожіе. Но черезъ три года онъ нашелъ бы ту же нѣмецкую молодёжь уже очень похожею на итальянскія секты. Уже черезъ годъ, въ іюнѣ 1818-го года, обозначились новыя начала втораго періода движенія, когда часть молодёжи стала проникаться тенденціями къ составленію заговоровъ. Тутъ былъ предложенъ на формальное обсужденіе вопросъ: «освящаетъ ли цѣль средства?» Вскорѣ явились и были принимаемы и другіе принципы того же характера, въ духѣ средневѣковыхъ тайныхъ демагогическихъ судилищъ и іезуитовъ. Въ своихъ пѣсняхъ и рѣчахъ бурши стали подражать Яну (берлинскому профессору). Подобно ему, они считали бранчивость необходимою приправою свободы мысли, грубость — признакомъ прямодушія и добродѣтели; высокомѣрно ратовали они противъ филистеровъ, «нечующихъ шума „Воданова дыханія“; грубому буршевскому топу назначено было, но ихъ мнѣнію, вытѣснить обычаи дворянчиковъ, холстинному камзолу — наряды дворянчиковъ, „страннической жизни и гимнастикѣ — сидѣнье въ кабинетѣ и у печки, разслабившее сердца.“ Желѣзные люди, они стали носить желѣзный крестъ на фуражкѣ, желѣзный орденъ въ петлицѣ, желѣзныя подковки на каблукахъ, желѣзную оправу на палкѣ — странные символы освобожденія! Между разсудительными патріотами, думавшими о серьёзной борьбѣ съ дурными формами государственнаго быта, было много людей, которыхъ это патріотическое шутовство „старыхъ дѣтей и ребячествующихъ стариковъ“ — это германофильство, неимѣющее подъ ногами прочной почвы въ Германіи, исполняло тогда такимъ же отвращеніемъ, какое потомъ, въ 30-хъ годахъ, внушила другимъ — отчаянная литература, начавшая играть въ революцію, не видя ни за себя, ни за собою ни одного революціоннаго элемента».

Отвращеніе, о которомъ говоритъ Гервинусъ, было весьма понятно, но столько же недальновидно, какъ и полицейское преслѣдованіе буршей. Отвращаться отъ явленій серьёзныхъ, хотя и безобразныхъ", могутъ только люди самодовольные и недальновидные, непривыкшіе заботиться о будущемъ. Къ сожалѣнію, и въ нашемъ обществѣ слишкомъ сильно развивается отвращеніе отъ явленій кое въ чемъ аналогическихъ съ тѣми, о которыхъ говоритъ Гервинусъ; къ сожалѣнію, и въ нашей литературѣ высказывается самодовольное презрѣніе ко всѣмъ этимъ наноснымъ теоріямъ и увлеченіямъ, которыя еще такъ недавно волновали нашу журналистику, но которыя, по увѣренію «Московскихъ Вѣдомостей», тотчасъ разсѣялись какъ дымъ или угаръ, отъ перваго дуновенія реакціи и патріотическаго одушевленія. Еслибъ этотъ угаръ дѣйствительно разсѣялся безъ слѣда, мы бы не стали и вспоминать о немъ; но есть много данныхъ, свидѣтельствующихъ, что «Московскія Вѣдомости» сильно заблуждаются на этотъ счетъ или притворяются заблуждающимися. Мы видимъ, что на страницахъ самаго «Рус. Вѣстника» появился уже второй капитальный романъ, посвященный изученію этого «ничтожнаго» заблужденія. Мы слышимъ, что точно такого же рода заблужденія распространены по всей континентальной Европѣ, что на нихъ крѣпко жалуется въ своихъ политическихъ письмахъ Робертъ фон-Моль, старый профессоръ государственнаго права; мы знаемъ, что новый профессоръ международнаго права — Наполеонъ III, въ своей тронной рѣчи, указываетъ на этотъ чадъ, какъ на общее явленіе, которому придаютъ искусственную важность люди съ узкими разсчетами. Мы не станемъ разбирать, на сколько правы эти почтенные профессоры по отношенію къ Западной Европѣ; но мы того мнѣнія, что въ Россіи болѣзнь эта, несмотря на ея наносное происхожденіе, можетъ пустить глубокіе корни, при прежней методѣ леченія ея. Мы боимся, что загнанная внутрь, она окажется впослѣдствіи болѣе серьёзною, чѣмъ въ первое время, когда была наружною и наносною. Мы боимся, чтобъ съ соціальнымъ расколомъ, произведеннымъ ею въ обществѣ, не произошло того же самаго, что произошло съ расколомъ церковнымъ — чтобъ движеніе, въ началѣ безвредное, не превратилось въ застой, въ упорное старообрядчество. Застой опаснѣе всякаго движенія, гніеніе заразительнѣе всякаго повѣтрія; остановить его гораздо труднѣе, чѣмъ направить движеніе. Протопопа Аввакума съ братіею гораздо легче было убѣдить, чѣмъ 10 мильйоновъ нынѣшнихъ раскольниковъ.

Силы разума, просвѣщенія, науки — вотъ единственныя средства для излеченія нравственныхъ недуговъ. Просвѣщеніе — это самая дѣйствительная артиллерія противъ человѣческихъ заблужденій. Школы, церковная проповѣдь, гимназіи, университеты, литература, земское самоуправленіе, судъ присяжныхъ — считаются у всѣхъ народовъ самыми лучшими орудіями народнаго воспитанія и просвѣщенія. Нѣкоторыя изъ этихъ орудій, какъ извѣстно, у насъ еще не отлиты и не поступили въ комплектъ дѣйствующихъ баттарей; о нихъ, въ послѣднее время, что-то и слухи даже замолкли; можно думать, что тщательная и добросовѣстная отдѣлка и нарѣзка ихъ затруднится нетолько состояніемъ нашихъ финансовъ, но и состояніемъ нашего общественнаго настроенія. Мало что-то говорили въ послѣднее время и о состояніи народныхъ школъ, училищъ и гимназій; поговариваютъ только, что «проектъ устава для низшихъ и среднихъ заведеній» опять передѣлывается до основанія; говорятъ, что на эту передѣлку возымѣла вліяніе извѣстная полемика «Современной Лѣтописи» съ г. Вороновымъ, но въ какой мѣрѣ справедливы эти слухи — ручаться не можемъ. Знаемъ только, что изъ всѣхъ просвѣтительныхъ проектовъ, обѣщанныхъ намъ во время блаженной памяти либеральнаго настроенія общества — до сихъ поръ утвержденъ и возъимѣлъ дѣйствіе одинъ только проектъ университетскаго устава. Мы не имѣли до сихъ поръ случая остановитъ вниманіе читателя на подробностяхъ этого устава, хотя онъ утвержденъ уже нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ (18 іюня); мы обратили только мимоходомъ вниманіе на общій характеръ этого устава, состоящій въ томъ, что университету предоставляется отнынѣ самостоятельность, при чемъ и власть попечителя усилена въ широкихъ размѣрахъ. Теперь, пользуясь случаемъ, постараемся дать читателю краткое, но возможно ясное понятіе о достоинствахъ новаго университетскаго устава; но для большаго уразумѣнія дѣла необходимо бросить взглядъ на исторію русскихъ университетовъ. Заимствуемъ изъ «Журнала Министерства Народнаго Просвѣщенія» слѣдующія данныя для этой исторіи: Первый русскій университетъ — московскій, учрежденъ 12-го января 1755-го года, но повелѣнію верховной власти, во вниманіи къ тому, что «способомъ науки просвѣщенные народы превознесены и прославлены надъ живущими во тьмѣ невѣденія людьми.» Уставъ его составленъ былъ Шуваловымъ, въ то время, когда у насъ не было еще общеобразовательныхъ среднихъ и низшихъ учебныхъ заведеній. Университету грозила опасность остаться безъ студентовъ; поэтому устроены были при немъ двѣ гимназіи и университету даны разныя права и преимущества, а также совершенная независимость отъ всѣхъ присутственныхъ мѣстъ и властей кромѣ сената, которому онъ подчинялся непосредственно. Онъ былъ снабженъ своимъ особеннымъ судомъ, простиравшимся какъ на профессоровъ, такъ и на студентовъ и особенныхъ своихъ заступниковъ и ходатаевъ въ лицѣ одного или двухъ кураторовъ. Первоначальный составъ профессоровъ наполненъ былъ большею частію иностранцами, незнавшими ни слова по-русски, неимѣвшими ничего общаго съ русскими интересами и искавшими въ Россіи только матеріальныхъ выгодъ. Естественно, что такой корпораціи нельзя было предоставить управленіе дѣлами университета, поэтому надъ университетомъ поставленъ былъ начальникъ — директоръ, который во всѣхъ дѣлахъ, за исключеніемъ устройства учебной части и суда надъ студентами, правилъ университетомъ одинъ, безъ совѣщанія съ профессорами. Судъ надъ студентами производился или конференціею, или тѣмъ изъ профессоровъ, преимущественно юристовъ, которому поручала конференція. Наказанія состояли въ заключеніи въ карцеръ на хлѣбъ и на воду, въ облеченіи въ крестьянскую одежду, въ вычетахъ изъ жалованья и въ исключеніи изъ университета. Въ такомъ видѣ московскій университетъ существовалъ до начала царствованія Александра I-го, когда введена была новая система народнаго образованія на самыхъ широкихъ основаніяхъ. Явилось министерство народнаго просвѣщенія, явились гимназіи, уѣздныя и приходскія училища и два новыхъ университета — харьковскій и казанскій, получившіе, вмѣстѣ съ московскимъ, отдѣльные уставы, впрочемъ, почти буквально между собою сходные. Къ каждому университету приписанъ былъ учебный округъ; университетъ удалялъ и назначалъ смотрителей и учителей, и представлялъ къ утвержденію министру директоровъ губернскихъ гимназій. Для завѣдыванія дѣлами училищъ, при немъ состоялъ особый училищный комитетъ изъ ректора и шести выбранныхъ совѣтомъ ординарныхъ профессоровъ, который обязанъ былъ ежегодно представлять совѣту отчетъ о состояніи ученія въ округѣ. Внутреннее устройство университетовъ получило форму коллегіальную и основано было на началѣ совершенной автономіи во всѣхъ дѣлахъ, касающихся быта университетской корпораціи. Власть попечителя состояла въ общемъ надзорѣ и въ попеченіи о процвѣтаніи университетовъ, безъ непосредственнаго участія въ университетскомъ судѣ и администраціи. Университетскому суду оставлены были по новому уставу (1804 года) всѣ тѣ преимущества, которыми, по примѣру заграничныхъ, пожалованъ былъ при своемъ основаніи московскій университетъ. Въ гражданскихъ дѣлахъ университетъ разбиралъ всѣ тяжбы и иски со студентовъ, за исключеніемъ дѣлъ о недвижимыхъ имѣніяхъ; въ уголовныхъ дѣлахъ онъ самъ производилъ слѣдствіе и посылалъ своего синдика засѣдать въ судѣ, въ качествѣ депутата. Университетская полиція была легка, потому что ограничивалась стѣнами университета. Студенты, за исключеніемъ казеннокоштныхъ, жили на вольныхъ квартирахъ и ходили въ партикулярномъ платьѣ. Въ дѣлахъ дисциплинарныхъ, то-есть но проступкамъ противъ университетскихъ порядковъ, судъ имѣлъ три степени: ректора, правленіе и совѣтъ. Жалобы на университетскій судъ приносились въ правительствующій сенатъ.