Аббат. Часть 2 (Скотт) — ДО

АББАТЪ или НѢКОТОРЫЯ ЧЕРТЫ ЖИЗНИ МАРІИ СТУАРТЪ, КОРОЛЕВЫ ШОТЛАНДСКОЙ.

Сочиненіе Сира Валтера Скотта;

ВЪ ЧЕТЫРЕХЪ ЧАСТЯХЪ.

Переводъ съ Англинскаго.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ,

въ Типографіи Императорскихъ Театровъ,

1825 года.

Печатать позволяется

съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи сей книги до выпуска въ публику представлены были въ Цензурный Комитетъ; одинъ екземпляръ для Цензурнаго Комитета, другой для Департамента Народнаго Просвѣщенія, два екземпляра для Императорской Публичной Библіотеки и одинъ для Императорской Академіи Наукъ. Москва. Генваря 18 дня 1826. Книгу сію расматривалъ Адъюнктъ, Надворный Совѣтникъ и Кавалеръ

Павелъ Щепкинъ.

ГЛАВА I.

Роландъ, погруженный, въ глубокій и крѣпкій сонъ, спалъ долго; и солнце свершило уже далеко путь свой по горизонту, когда Магдалина позвала его чтобы продолжать путешествіе. — Вставъ и одѣвшись поспѣшно, онъ торопился соединиться съ нею, и встрѣтилъ ее со всѣмъ готовую на порогѣ двери. Необыкновенная сія женщина обнаруживала во всѣхъ случаяхъ быстроту и твердость въ исполненіи однажды предпринятаго намѣренія, почерпаемыхъ въ обильномъ источникѣ энтузіазма, который одушевлялъ ее и по видимому возносилъ превыше всѣхъ чувствъ, слабостей и нуждъ смертнаго. — Иногда только слабое сіяніе страстей человѣческихъ проникало душу ея, какъ лучи солнечные во время бури на одну минуту проникаютъ облака затмѣвающія свѣтъ ихъ. Это была нѣжная материнская привязанность Магдалины къ Роланду, привязанность даже смѣшная, когда касалась до религіи Католической, но которой она не внимала когда становилась противною намѣреніямъ ею предпринятымъ и обязанностямъ на нее возложеннымъ. Она бы охотно пожертвовала жизнію для предмета своей нѣжности, но готова была подвергнуть опасности дни существа обожаемаго, и если нужно даже пожертвовать имъ для одного торжества Римской церкви въ Шотландіи.

Во всю дорогу, за изключеніемъ немногихъ обстоятельствъ въ которыхъ обнаруживалась материнская ея нѣжность, она говорила съ Роландомъ объ обязанности возстановить падшее величіе церкви и возвести Государя-Католика на тронъ Королевства; и иногда давала знать ему, хотя въ довольно темныхъ и непонятныхъ выраженіяхъ, что она сама предназначена была небомъ къ исполненію сего великаго дѣла, и въ дѣйствіяхъ своихъ охранялась невидимою силою ручавшеюся за успѣхъ.

Хотя Магдалина Гремесъ не почитала себя женщиною превыше другихъ смертныхъ, однакоже поведеніе одного или дв)осъ путешественниковъ на дорогѣ ими встрѣченныхъ, ясно показало, Что она въ ихъ глазахъ было существо одаренное чѣмъ то необыкновеннымъ. Правда, что два землей дѣльца гнавшіе стада свои, нѣсколько молодыхъ крестьянъ шедшихъ веселиться на праздникъ въ ближнюю деревню, воинъ догонявшій отрядъ свой, молодой воспитанникъ не давно выпущенный изъ училища — прошли мимо и не посмотрѣли на нихъ, или бросили только презрительный взглядъ; а нѣсколько дѣтей увлеченныхъ страннымъ видомъ и одеждою Магдалины, долго преслѣдовали ихъ съ громкимъ смѣхомъ, называя Папистами. Но одинъ Или два крестьянина, питавшіе во глубинѣ сердца своего тайное уваженіе къ угнѣтенной религій Католиковъ, бросивъ на передъ вокругъ себя боязненный взоръ изъ опасенія не примѣчаетъ ли кто за ними, преклонили перекрестясь колѣно передъ сестрою. Магдалиною, (такъ они ее называли) поцѣловали руку и конецъ ея платья, и приняли съ покорностію благословеніе которымъ она ихъ почтила. Вставъ и снова осмотрѣвшись не былъ ли кто свидѣтелемъ ихъ поклоненій, они поспѣшно удалились; нѣкоторые же положивъ руки на грудь издалека ей кланялись и въ молчаніи объявляли Магдалинѣ что они равно уважаютъ и ее и ея правила.

Магдалина не упускала сихъ случаевъ, и старалась обратить все вниманіе своего внука на знаки глубочайшаго уваженія, по временамъ ей оказываемаго.

Видишь ли сынъ мой, говорила она, что враги ученія нашего не были въ состояніи повредить добрыхъ правилъ религіи и исторгнуть любви къ вѣрѣ прародителей нашихъ. Среди эретиковъ, среди похитителей достоянія церкви Божіей, среди оскорбителей святыни Господней, еще существуютъ православные.

Ваша правда, матушка, отвѣчалъ Роландъ, но мнѣ кажется, что отъ этаго мы никакой помощи ожидать себѣ не можемъ; не замѣчаете ли вы, что всѣ которые носятъ оружіе при бедрѣ своемъ, а также люди знатнаго происхожденія, смотрятъ на насъ какъ на простыхъ нищихъ; оказываютъ же намъ уваженіе одни только бѣдняки изъ бѣдняковъ, люди въ крайности находящіеся, которые неимѣготъ ни хлѣба чтобы раздѣлить его съ нами, ни оружія чтобы защитить насъ, ни способности дѣйствовать имъ, если бы даже и имѣли его. Напримѣръ, этотъ несчастный съ такимъ благоговѣніемъ преклонявшій предъ вами колѣна, рубища котораго показывали чрезмѣрную бѣдность, а желтое, блѣдное и худое лице служило признакомъ какой то ужасной болѣзни, — можетъ ли разслабленное существо сіе, быть полезно великому предпріятію вами начертанному?

Можетъ ли оно мнѣ быть полезно, сынъ мой? сказала Магдалина съ необыкновенною живостію; когда благочестивое сіе созданіе возимѣетъ, по моему совѣту, намѣреніе сходить поклониться Св. Рингану, и возвратится совершенно изцѣлившимся отъ бѣдствій своихъ, исполненнымъ живости и здоровья, — гласъ его не будетъ ли несравненну пріятнѣе для слуха народа Шотландскаго гласа тысячи еретиковъ?

Безъ сомнѣнія, матушка, однакожъ я не со всѣмъ покоенъ на этотъ щетъ, ибо мы давно уже ничего неслыхали о чудесахъ Св. Рингана.

Магдалина посмотрѣла ему прямо въ лице и трепещущимъ отъ бѣшенства голосомъ, вскричала: ужели ты несчастный сомнѣваешься въ могуществѣ такого святаго?

Нѣтъ, матушка, отвѣчалъ поспѣшно молодой человѣкъ, я вѣрю всему чему только вѣрить слѣдуетъ; но не сомнѣваясь во власти Св. Рингана, можно смѣло сказать что онъ нѣсколько времяни не употреблялъ ее съ пользою.

И сего наказанія достойна Шотландія, сказала Магдалина удвоивъ шаги и остановившись на возвышеніи, куда вела ихъ дорога. Здѣсь, продолжала она, границы владѣній Св. Маріи, здѣсь на высотѣ откуда взоръ странника могъ видѣть древній монастырь сей, свѣтильникъ Государства, пребываніе угодниковъ Божіихъ, гробницу Царей земныхъ, здѣсь стоялъ крестъ, залогъ искупленія нашего! Что теперь сдѣлалось съ символомъ вѣры Католической? Смотри, мы видимъ одни остатки по землѣ разсѣянные; обратимъ взоры на югъ, узримъ ли башню позлащаемую прежде ежедневно восходящими и заходящими лучами солнца, услышимъ ли звонъ призывавшій вѣрныхъ сыновъ церкви къ утренней и вечерней молитвѣ? Все разрушено, какъ будто рука варваровъ и язычниковъ прикасалась къ мѣстамъ симъ. И какихъ же чудесъ ожидать отъ святыхъ, поруганныхъ въ образахъ и храмахъ своихъ, какъ не чудесъ мщенія? Доколѣ будутъ они терпѣть? Она подняла глаза къ небу, нѣсколько минутъ собиралась съ мыслями, и вскричала въ новомъ восторгѣ съ большею еще живостію: такъ, сынъ мой, нѣтъ на землѣ ничего по, стояннаго; торжество и уничиженіе слѣдуютъ одно за другимъ, какъ облака за солнцемъ; не всегда лозы наши останутся попранными, листья вредные предадутся пламени, а плодоносное древо дастъ обильную жатву; сегодня же, черезъ минуту даже надѣюсь получить важныя извѣстія. Пойдемъ не будемъ мѣшкать; — время дорого!

Она пошла по дорогѣ ведущей въ Аббатство, дорогѣ прежде различнымъ образомъ замѣчаемой Богомольцами собиравшимися на поклоненіе кресту; но теперь всѣ знаки были уничтожены. Въ полчаса дошли они до самаго монастыря, не совсѣмъ избѣжавшаго ярости времяни, хотя церковь до сихъ поръ была еще всѣми уважаема.

Кельи монаховъ, занимавшія обѣ стороны большаго двора, сгорѣли; внутренность представляла груду развалинъ, и наружныя стѣны не уступили пламени только по чрезвычайной толстотѣ своей. Комнаты Аббата, составлявшія третій этажъ, были еще обитаемы и служили убѣжищемъ малому числу братій остававшихся въ Кеннакюгерѣ. Прекрасные сады, великолѣпныя залы, пышныя убранствомъ молельни, представляли слѣды гибельнаго разрушенія; и многіе изъ окрестныхъ жителей, прежде бывшіе васаллы Аббатства, въ развалинахъ сихъ находили матеріалы для поправленія собственныхъ жилищъ своихъ. Роландъ видѣлъ что остатки Готическихъ колоннъ пышно убранныхъ, поддерживали крыши бѣдныхъ хижинъ. Церковь потерпѣла менѣе прочихъ зданій монастыря, но всѣ статуи и образа святыхъ разрушены были Реформатами, которые смотрѣли на нихъ какъ на предметъ идолопоклонства, и мало заботились объ уничтоженіи другихъ украшеній архитектуры.

Антикварій соболѣзнуетъ о раззореніи семъ, какъ о потерѣ для искуствъ и художествъ, но Магдалина Гремесъ взирала на оное какъ на ужаснѣйшее злодѣйство вопіющее къ небесамъ объ отмщеніи, — и Роландъ раздѣлялъ съ нею чувства сіи. Ни тотъ, ни другой однакожъ, не обнаруживали того что чувствовали, руки и глаза къ небу устремленные выражали всѣ ихъ мысли. Роландъ хотѣлъ было приближиться къ большой церковной двери, но Магдалина его остановила.

Дверь сія на долго заперта, сказала она ему, дабы-еретики не знали, что еще между братіями Св. Маріи существуютъ люди которые воздаютъ Богу поклоненіе въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ предки нечестивыхъ молились ему въ теченіи жизни своей, и гдѣ покоится прахъ ихъ по смерти. Пойдемъ сюда, сынъ мой.

Роландъ послѣдовалъ за нею и Магдалина, осмотрѣвъ не примѣчаетъ ли кто за ними, ибо опасности многому научили ее, велѣла ему постучаться въ калитку. Но стучи тише, прибавила она, осторожность здѣсь необходима. Роландъ исполнилъ ея приказаніе. Неслыша однако никакого отвѣта, она совѣтывала Роланду постучать еще разъ, и изъ отворившейся двери показался братъ привратника, который со страхомъ и боязнію хотѣлъ видѣть кто стучитъ, не желая притомъ чтобы его замѣтили. Какъ можно его было сравнить съ прежнимъ привратникомъ монастырскимъ, когда показываясь богомольцамъ посѣщавшимъ Кеннакюгеръ, отворялъ онъ имъ дверь произнося съ важностію Intrare mei filii. На мѣсто такого торжественнаго приглашенія, онъ шепталъ трепещущимъ голосомъ: теперь вы не можете войти; вся братія собрана. Но когда Магдалина тихо его вопросила, узналъ ли ты меня Св. отецъ? онъ тотчасъ перемѣнилъ свой голосъ и отвѣчалъ: войди любезная сестра, но войди поскорѣе, ибо взоры злыхъ людей обращены на насъ.

Она вошла, и привратникъ крѣпко на крѣпко заперъ калитку и повелъ ихъ различными извилистыми и мрачными переходами. Дорогою онъ тихо разговаривалъ съ Магдалиною, какъ бы опасаясь чтобы и самыя стѣны не слыхали словъ его.

Вся наша братія собрана, достойная сестра моя. — Весь соборъ духовный? — Весь соборъ для избранія Аббата. — Да поможетъ намъ Богъ! Не будутъ звонить въ колокола, ни пѣть торжественной обѣдни, ни отворять дверей церковныхъ, дабы народъ могъ видѣть Св. отца нашего и приносить ему свои поздравленія. Священнослужители наши должны скрываться какъ скрываются разбойники, которые избираютъ себѣ атамана, вмѣсто того, чтобы торжественно показаться служителями Божіями, которые назначаютъ себѣ начальника.

Что нужды, отвѣчала Магдалина; первые преемники Св. Петра избираемы были среди бурныхъ гоненій, не въ залахъ и палатахъ Ватикана, но въ подземельяхъ Рима языческаго. Избраніе ихъ не было празднуемо ни пушечными выстрѣлами, ни торжествами; всѣ поздравленія заключались въ приказаніяхъ идолопоклонниковъ влечь на мученіе отцевъ церкви Божіей. Такъ, среди подобныхъ бѣдствій возвысилась нѣкогда церковь Католическая, и теперешнія гоненія болѣе и болѣе ее очищаютъ. Замѣть еще, другъ мой, что никогда въ самые цвѣтущіе дни Аббатства Св. Маріи, никогда званіе настоятеля не приносило столько чести избираемому, сколько принесетъ оно нынѣ тому, кто согласится въ сіи времена ужаса принять на себя таковое достоинство! И на кого думаешь ты, долженъ пасть выборъ?

На кого долженъ пасть выборъ? Или чтобы яснѣе выразиться, кто осмѣлится принять на себя достоинство сіе, какъ не ученикъ благочестиваго Евстафія, храбрый и мудрый отецъ Амвросій?

Я знала это; сердце мое прежде сказало мнѣ, нежели уста твои произнесли имя его. Вооружись мужественный защитникъ вѣры! Покажи себя опытнымъ мореходцемъ, схвати кормило корабля, когда буря смѣшиваетъ всѣ стихіи. Возвратись на поле битвы, какъ воинъ возстановившій знамя полка своего..... возьми посохъ, достойный пастырь разсѣяннаго стада.

Тише, тише, сестра моя, сказалъ привратникъ отворяя дверь ведущую въ церковь; братія наша здѣсь будетъ праздновать избраніе новаго Аббата, — начнется большою обѣднею. Мнѣ надобно поспѣшить къ олтарю, ибо три должности: ризничаго казначея и привратника въ одно время возложены на бѣднаго и слабаго старика.

Сказавъ сіе, онъ оставилъ Магдалину и Роланда въ пространной церкви, которой великолѣпная, но разрушеніемъ обезображенная, архитектура доказывала что она начата въ XIV столѣтіи, столь знаменитомъ построеніемъ наилучшихъ Готическихъ зданій. Статуи окружавшія внутренность и наружность ея были низвержены и разбиты; гробницы Монарховъ, великихъ воиновъ подверглись той же участи. Древнія копья и мечи, столь долго висѣвшіе на гробѣ храбрыхъ Рыцарей, жертвы, усердіемъ пилигримовъ Святымъ приносимыя, лики великихъ воиновъ, славныхъ женщинъ, представленныхъ въ различныхъ положеніяхъ, всѣ молящіеся Творцу небесному на мѣстѣ гдѣ покоются бренные ихъ остатки, были смѣшаны съ поверженными изображеніями святыхъ мучениковъ, похищенныхъ рукою вѣроломныхъ изъ мѣстъ своихъ и разбросанныхъ по полу церкви.

Хотя прошло уже нѣсколько мѣсяцовъ послѣ сего разрушенія, однако же мужество до того оставило всѣхъ обитателей монастыря, что они не могли очистить церкви отъ груды развалинъ и возобновить тамъ устройство и порядокъ, которые требовали труда малаго и незначительнаго. Страхъ овладѣлъ людьми нѣкогда могущественными; чувствуя, что они оставлены въ древнемъ жилищѣ своемъ только изъ состраданія и милости, они нерѣшались приступить къ истребованію законныхъ правъ своихъ и довольствовались только тѣмъ, что въ тайнѣ могли совершать еще обряды религіи Католической.

Двое или трое изъ братіи, удрученные уже лѣтами, не давно заплатили природѣ долгъ свой, и могилы ихъ примѣтны были только потому, что надобно было очищать мѣсто отъ обломковъ и развалинъ для бренныхъ ихъ остатковъ. На камнѣ, покрывавшемъ гробницу отца Николая, сказано было, что онъ посвятилъ себя служенію Божію во времена Аббата Ингелрама, столь часто представлявшемуся памяти его. На другомъ, гораздо послѣ положенномъ надъ прахомъ отца ризничаго — Петра, видно было славное ратоборство его съ привидѣніемъ Авенельскимъ. Послѣдней заключалъ въ себѣ слѣдующую надпись: hic jacet Eustathius Abbas, ни кто не осмѣлился прибавить что либо въ похвалу его мудрости или неутомимаго рвенія къ религіи Католической.

Магдалина которая читала надписи на сихъ памятникахъ смертности людей, остановилась долѣе всего надъ гробомъ отца Евстафія. Счастіе для тебя, сказала она, но бѣдствіе для церкви нашей, — что такъ рано перешелъ ты въ обитель покоя. Пусть духъ твой, чадо святыни, не оставляетъ насъ. Научи преемника твоего идти по слѣдамъ своимъ, передай ему ту же смѣлость, тѣ же способности, тоже рвеніе, которыми ты самъ бывалъ одушевленъ. Боковая дверь, ведшая изъ залы собранія въ церковь, отворилась — и Св. отцы, поддерживая начальника ими избраннаго, вошли въ храмъ.

Прежде это было однимъ изъ торжествъ, наиболѣе достойныхъ уваженія у правовѣрныхъ. Время, въ которое мѣсто Аббата оставалось не занятымъ, почиталось временемъ печали или, какъ выражались монахи, временемъ вдовства; отголоски скорби перемѣнялись въ пѣсни радости и удовольствія, когда избирался новый глаза/ Лишь только отворялись церковныя двери, и показывался новый Аббатъ съ митрою на головѣ, съ посохомъ Епископскимъ въ рукахъ, облеченный во всѣ ризы первосвященника, предшествуемый толпою церковниковъ съ кадильницами, и послѣдуемый соборомъ монаховъ своихъ, однимъ словомъ окруженный всѣмъ означавшимъ санъ въ который посвящали его, — подавали знакъ къ игрѣ на органахъ, изливались торжественные звуки Te deum, на которые все собраніе отвѣчало гласомъ радости и восхищенія. Нынѣ, какая разница! Семь или восемь старцовъ, согбенныхъ подъ бременемъ лѣтъ, которые съ трепетомъ носили облаченіе ордена своего, вели къ олтарю начальника ими избраннаго, дабы признать его таковымъ среди мрачныхъ сихъ развалинъ подобно толпѣ заблудившихся пустынниковъ, избирающихъ себѣ главу среди песковъ степей Аравійскихъ, или плавателей заброшенныхъ вѣтромъ на мѣсто для нихъ неизвѣстное, назначающихъ себѣ путеводителя.

Желающій владычества во время мира, не охотно пользуется имъ въ тѣ критическія минуты, когда оно не доставляя ни почестей, ни выгодъ, Налагаетъ только на него ужасную обязанность первому подвергаться трудамъ и опасностямъ, и дѣлаетъ несчастнаго начальника предметомъ неудовольствія собратій своихъ и нападенія врага всеобщаго. Но человѣкъ почтенный теперь титломъ Аббата Св. Маріи имѣлъ душу способную къ занятію должности на которую призывался; смѣлый и пламенный, но терпѣливый и великодушный; быстрый и ревностный, но мудрый и опытный, онъ только казалось искалъ случая, чтобы содѣлаться великимъ человѣкомъ. Злые протестанты скажутъ, что Амвросій защищалъ не правое дѣло; но кто сохраняетъ въ чистотѣ сердца своего пагубное заблужденіе, тотъ заслуживаетъ по крайней мѣрѣ уваженіе и состраданіе потомства, и къ сему-то числу должны мы отнести Амвросія, послѣдняго Аббата Кеннакюгерскаго, ибо способности его заслужили удивленіе, а добродѣтели — уваженіе даже отъ самыхъ враговъ его вѣры.

Благородный и величественный видъ новаго Аббата, придавалъ нѣкоторое достоинство обряду, лишенному прочихъ украшеній; вся братья чувствуя опасности имъ угрожающія и припоминая безъ сомнѣнія счастливѣйшіе дни своей жизни, показывала видъ ужаса смѣшаннаго со стыдомъ и печалью и казалось спѣшила окончить церемонію какъ бы ожидая новыхъ бѣдствій. Не то совсѣмъ изображалось на лицѣ Амвросія; правда что черты его, когда онъ приближался къ крылосу среди развалинъ предметовъ для него священныхъ, носили отпечатокъ глубокой меланхоліи; но видъ его былъ с-покоенъ, поступь тверда и величественна. Ему казалось, что власть ему поручаемая ни сколько не зависитъ отъ постороннихъ обстоятельствъ, сопровождающихъ избраніе; и если твердая душа его способна была къ чувствамъ страха или печали, то онъ страшился не за себя собственно, но за церковь, которой былъ защитникомъ!

Наконецъ онъ подошелъ къ разрушеннымъ ступенямъ главнаго олтаря, держа въ рукѣ только пастырскій жезлъ; ибо кольцо Аббата и митра, украшенныя драгоцѣнными каменьями, содѣлались добычею хищниковъ. Вассалы не являлись одинъ за другимъ, дабы поклясться въ вѣрности мудрому своему Начальнику и принести ему въ даръ прекраснаго коня, покрытаго великолѣпными попонами. Ни одинъ Епископъ не присутствовалъ при церемоніи, чтобы включить въ почетное сословіе духовенства новое лице, голосъ котораго въ собраніяхъ духовныхъ имѣлъ равную съ ними силу. Малое число оставшейся братіи спѣшили дружески облобызать новаго Аббата, въ знакъ своей къ нему привязанности и вмѣстѣ уваженія. Обѣдня кончилась скорѣе обыкновеннаго. Служившій ее часто сбивался, и безпрестанно оборачивался какъ будто кто нибудь его прерывалъ, а присутствовавшіе братіи показывали что какъ ни коротко было служеніе, они все желали бы еще нѣсколько сократить его.

Сей безпорядокъ увеличился къ концу церемоніи, и это казалось было не безъ причины; ибо между пѣніемъ слышны были совершенно противные звуки, сперва въ далекѣ, потомъ они болѣе и болѣе приближались, и наконецъ заглушили гимны поющихъ. Шумъ отъ барабановъ, цимбаллъ, колокольчиковъ, крикъ сходствовавшій иногда съ громкимъ смѣхомъ, иногда съ ужаснѣйшею яростію, голоса дѣтей и женщинъ, — все сіе произвело удивительное замѣшательство и наложило глубокое молчаніе на уста служителей церкви. Въ слѣдующей главѣ мы объяснимъ причину и слѣдствіе сего необыкновеннаго происшествія.

ГЛАВА II.

Пѣніе монаховъ окончилось ужасомъ и смятеніемъ. Какъ молодые цыплята при видѣ какой ни будь хищной птицы не знаютъ куда скрыться и находятъ себѣ убѣжище подъ крыломъ матери, — такъ испуганные монахи сперва хотѣли бѣжать въ различныя стороны, но потомъ возвратились болѣе изъ отчаянія чѣмъ изъ мужества, и окружили новаго Аббата своего, который сохраняя видъ важности и достоинства, показанный имъ въ продолженіи всей церемоніи, остался на самой высокой ступени олтаря дабы бывъ болѣе видимымъ обратить на себя опасность, и хотя тѣмъ нѣсколько спасти своихъ товарищей.

Магдалина и Роландъ, которые стояли до сихъ поръ въ отдаленномъ углу крылоса, почти во все не замѣченные, теперь приближились невольнымъ образомъ къ олтарю, какъ бы желая раздѣлить участь монаховъ. Оба почтительно поклонились Аббату; Магдалина хотѣла повидимому нѣчто сказать ему, а Роландъ устремивъ взоры на большую церковную дверь, безпрестанные удары въ которую увеличивали шумъ, положилъ руку на кинжалъ.

Знакъ Аббата заставилъ ихъ удержаться. Тише, сестра моя, сказалъ онъ важно, тише, предоставь попеченію Аббата Св. Маріи отвѣчать на восклицанія вассаловъ церкви, которые пришли вѣроятно праздновать его избраніе, а ты мой сынъ, берегись прибѣгать къ оружію земному. Если это воля Божія чтобы Святой храмъ его былъ поруганъ и оскорбленъ вѣроломными, обагренъ кровію многихъ жертвъ, — рука юноши — Католика не должна быть причастна сему преступленію.

Шумъ болѣе и болѣе увеличивался, удары въ дверь дѣлались сильнѣе и многіе голоса требовали чтобы ее отворили. Аббатъ не взирая на опасность угрожавшею ему, спокойно приближился къ паперти, и спросилъ голосомъ владыки, кто пришелъ нарушать спокойствіе ихъ во время Богослуженія, и чего они хотятъ?

Послѣдовало нѣсколько минутъ молчанія, сопровождаемаго страшнымъ смѣхомъ. Наконецъ кто-то отвѣчалъ: мы хотимъ войти въ церковь, отворите дверь и тогда увидите кто мы таковы.

Именемъ кого хотите войти вы? спросилъ Аббатъ.

Именемъ нашего почтеннаго Аббата, отвѣчалъ тотъ же голосъ; и сильный смѣхъ послѣдовавшій за отвѣтомъ симъ, ясно показывалъ, что слова сіи выражали нѣчто совершенно противное.

Я не знаю и не желаю знать что заключаютъ слова ваши; но именемъ Бога прошу васъ удалиться и оставить въ покоѣ служителей Его; я говорю какъ человѣкъ, который имѣетъ право повелѣвать въ мѣстахъ сихъ.

Отворите дверь не теряя времени по пустому, сказалъ грубый голосъ; мы увидимъ чьи права здѣсь сильнѣе Г. Аббатъ? и покажемъ вамъ начальника которому всѣ должны повиноваться.

Мы выломаемъ дверь, отвѣчалъ третій голосъ, если не хотите отворить ее, и перебьемъ всѣхъ монаховъ которые осмѣливаются оспоривать права наши.

Да, да, выломаемъ дверь, закричали всѣ, и справимся съ монахами.

Въ дверь начали бить толстыми молотками, и, несмотря на всю свою прочность, она вѣроятно не долго бы устояла, если бы Аббатъ видя что все сопротивленіе безполезно и не желая раздражить осаждающихъ, не попросилъ ихъ успокоишься на одну только минуту и выслушать его хладнокровно. Дѣти мои, сказалъ онъ имъ, я не хочу заставить васъ сдѣлать подобное прегрѣшеніе; вамъ отворятъ дверь, привратникъ пошелъ за ключемъ; но умоляю васъ, подумайте, въ такомъ ли вы расположеніи духа чтобы позволить себѣ войти въ святую церковь?

Что за папизмъ? вскричалъ одинъ голосъ, мы въ такомъ жё точно расположеніи въ какомъ бываютъ и монахи, когда у нихъ за ужиномъ доброй ростбифъ вмѣсто капусты въ водѣ вареной. Но пусть не много поторопится вашъ привратникъ, иначе мы и безъ него обойдемся. Не такъ ли, товарищи?

Безъ сомнѣнія, отвѣчало множество голосовъ, что намъ за нужда дожидаться его.

И вѣрно бы они долѣе не стали дожидаться, еслибъ къ счастію въ сію минуту привратникъ не подоспѣлъ съ ключами. Онъ приближался съ трепетомъ къ двери, отворилъ большую ея половину и отскочилъ назадъ съ быстротою человѣка который подымаетъ шлюзъ и вмѣстѣ боится чтобы вода его не затопила. Аббатъ стоялъ въ десяти шагахъ отъ двери и не показывалъ ни малѣйшаго вида страха или смущенія; и монахи ободренные его примѣромъ и воодушевленные чувствомъ обязанностей своихъ, окружили его, какъ бы стыдясь оставить своего начальника. — Лишь только отворилась дверь, — послышались страшныя восклицанія смѣхомъ сопровождаемыя; но яростная толпа не ворвалась въ церковь, какъ того должно было ожидать, раздался только голосъ: ей! мѣсто! мѣсто! Дайте пройти Аббату! Надобно, чтобы два почтенные отца увидились и поговорили другъ съ другомъ.

Собравшаяся толпа у входа представляла самое странное зрѣлище. Она состояла изъ мущинъ, женщинъ, дѣтей безобразно одѣтыхъ, и въ престранныхъ положеніяхъ. Одинъ изъ нихъ сидя на картонѣ, который спереди представлялъ лошадиную голову, а сзади имѣлъ длинный волосяной хвостъ, и покрытъ былъ большимъ кускомъ матеріи, ломался, вертѣлся, привскакивалъ, управлялъ, и, однимъ словомъ, прекрасно представлялъ деревянную лошадь. Другой съ несравненно ужаснѣйшею наружностью дракона, съ золотыми крыльями, открытою пастію, готовъ былъ поглотить юношу, представлявшаго прелестную Сабу дочь Короля Египетскаго; она бѣжала отъ него, и въ тоже время Св. Георгій имѣя скороводу вмѣсто каски, и щетку вмѣсто копья, по временамъ защищалъ ее и принуждалъ чудовище оставить свою добычу. Волки, медвѣди, и множество другихъ дикихъ животныхъ, также довольно удачно занимали роли свои; шествіе заключалось толпою разбойниковъ весьма натурально и живо изображенною, что впрочемъ ни мало неудивительно, ибо большая часть бѣглецовъ пограничныхъ имѣли честь представлять то, чѣмъ они были въ самомъ дѣлѣ.

Молчаніе, хранимое при дверяхъ церкви въ ожиданіи повидимому лица болѣе важнаго, которое долженствовало предводительствовать ими, дало время Аббату и монахамъ разсмотрѣть ихъ. Они не долго оставались въ неизвѣстности и скоро узнали причину посѣщенія сихъ странниковъ.

Можетъ быть многимъ изъ читателей извѣстно, что было Бремя когда Римская церковь, находясь въ полной власти своей, имѣла праздники въ честь Сатурна, которые во многомъ сходствовали съ дурачествами производимыми въ минуту разсказа нашего, жителями Кеннакюгера и его окрестностей; дѣлали пародіи наиспорченнаго вкуса на всѣ даже торжественнѣйшія церковные церемоніи, и что всего удивительнѣе! съ дозволенія самаго духовенства {Безъ сомнѣнія Авторъ говоритъ здѣсь о первыхъ Театральныхъ представленіяхъ — мистеріяхъ — піэсахъ коихъ сюжетъ взятъ изъ библіи (mystères) или объ ослиныхъ и шутовскихъ праздникахъ. Отсюда помнится мнѣ нѣсколько стиховъ:

Orientis partibua.

Adventavit asinus

Pulcher et Pulcberimus.

Thur et Myrrhum de Sabâ

Tulit in eclesiâ

Virtus asinavia.

Но онъ значительно ошибается но времени, полагая что сіи грубые праздники существовали въ ту эпоху, въ которую помѣщаетъ онъ романъ свой. Они давно уже прекращены были, покрайней мѣрѣ во Aранціи. (Примѣчаніе Переводчика, взятое изъ Фр. перевода сего же романа).}.

Во времена цвѣтущаго состоянія Іерархіи Римской, духовные по видимому не опасались гибельныхъ слѣдствій, позволяя народу оказывать столь малое уваженіе къ святынѣ и такимъ образомъ поступать съ нею. Но когда родились сомнѣнія въ ученіи вѣры Католической, когда ненависть къ служителямъ ея обнаружилась между Реформатами, они уже поздно увидѣли пагубныя слѣдствія игръ и забавъ, въ которыхъ все святое обращалось въ смѣшное и забавное. Тогда начали думать объ истребленіи злоупотребленій сихъ, но прошло довольно времени прежде, чѣмъ могли успѣть отучить народъ отъ любимаго удовольствія; и въ Шотландіи, также какъ и въ Англіи, Митра Католическаго Аббата, Епископское облаченіе прелата Протестанскаго, одѣяніе проповѣдника Кальвинова, поперемѣнно должны были уступать мѣсто: Папѣ главѣ дураковъ. Епископу ребенку, и Аббату безрасудныхъ.

Сей то послѣдній приближался теперь ко вратамъ церкви, каррикатурно одѣтый въ платьѣ Аббата Св. Маріи, которому хотѣлъ онъ явить презрѣніе предъ лицемъ всего духовенства и даже въ самой его церкви. Мнимый сей пастырь былъ здоровый мужчина средняго росту и ужасной толщины, произходившей отъ поддѣланнаго живота. На головѣ его надѣта была мѣдная митра, нѣсколько похожая на шишакъ гренадера, грубой работы и украшенная различными изображеніями, замѣнявшими собою драгоцѣнные каменья. Лице, изъ подъ митры видное, особенно примѣчательно было по чудовищному своему носу; сверхъ клеенчатаго кафтана была на немъ мантія изъ шитой канвы, на правомъ плечѣ которой изображалась сова. Въ правой рукѣ держалъ онъ пастырскій посохъ, а въ лѣвой маленькое зеркальцо; и такимъ образомъ походилъ во всемъ на однаго знаменитаго шута, коего приключенія недавно изданныя, имѣли большой успѣхъ въ народѣ, и весьма дорого были имъ цѣнимы.

Свиту его составляли люди въ карикатурной одеждѣ монаховъ, и они слѣдовали повсюду за начальникомъ своимъ. Посторонившаяся толпа дабы дать имъ пройти, бросилась въ церковь, крича: мѣсто! мѣсто! почтенному отцу Говлегласу, Аббату сумазбродныхъ.

Съ появленіемъ его началось ужаснѣйшее пѣніе; повсюду слышны были крики дѣтей, пискъ женщинъ, смѣхъ мущинъ, мычаніе животныхъ, свистъ драконовъ; всѣ бѣжали въ церковь какъ безумные и изсѣкали изъ полу огонь гвоздями, которыми подбиты были ихъ сапоги. Страшное собраніе сіе тягостно было для зрѣнія и слуха и поразило бы и самого равнодзчинаго зрителя. Но никто изъ монаховъ не могъ казаться таковымъ; всякой страшился подвергнуться еще какой нибудь новой опасности, и зналъ что сіе общее волненіе въ умахъ народа имѣло своимъ предметомъ — позабавиться на ихъ щетъ. Среди сего безпорядка, взоры ихъ устремлены были на своего Аббата, какъ взоры плавателей во время ужаснѣйшей бури устремлены на кормчаго, въ рукахъ котораго кормило и ихъ спасеніе.

Отецъ Амвросій самъ не зналъ что ему дѣлать. Чуждый боязни, онъ чувствовалъ однако какимъ опасностямъ можетъ подвергнуть малое стадо свое, если предастся влеченію гнѣва имъ овладѣвшаго. Онъ подалъ знакъ рукою, требуя молчанія; но крикъ и негодованіе шумной толпы были ему отвѣтомъ. Когда же Говлегласъ съ насмѣшливымъ видомъ сдѣлалъ тоже саі мое, всѣ сей часъ ему повиновались, увѣренные что разговоръ долженствовавшій начаться между двумя Аббатами послужитъ имъ новымъ предметомъ для смѣха. Ну! закричали многіе голоса: ну, почтенные отцы наши, попробуйте силы свои; монахъ идетъ противъ монаха, Аббатъ противъ Аббата; кажется обѣ стороны равны.

Тише, воскликнулъ Говлегласъ; не ужели два мудрые начальника церкви не могутъ имѣть свиданія и насладиться бесѣдою другъ съ другомъ безъ того, чтобы вы не кричали, не ревѣли? Какъ будто мы на травлѣ быка съ дворовыми собаками. Тише, говорю я вамъ, дайте мнѣ съ почтеннымъ отцомъ симъ поговорить р власти и постановленіяхъ нашихъ.

Дѣти мои, сказалъ отецъ Амвросій.... Они также и мои дѣти вскричалъ Аббатъ сумазбродныхъ; и притомъ дѣти счастливыя и довольныя своимъ состояніемъ. Многіе изъ нихъ затруднились бы кого изъ насъ двухъ избрать своимъ начальникомъ.

Если въ тебѣ кромѣ неблагоразумія и грубости ничего нѣтъ, сказалъ почтенный Аббатъ, дай мнѣ сказать покрайней мѣрѣ нѣсколько словъ заблудшимъ овцамъ симъ.

А мнѣ такъ кажется, достойный братъ мой, сказалъ Говлегласъ, что я все имѣю чтобы со славою остаться на мѣстѣ, которое сегодня занимаю; къ тому же, прибавилъ онъ показывая на поддѣланный животъ свой, я поутру постарался хорошенько набить внутренность свою добрымъ ростбифомъ и кое чѣмъ другимъ. Но говори ты прежде, собратъ мой, потомъ настанетъ моя очередь; будемъ искренны другъ передъ другомъ.

Во время разговора сего, негодованіе Магдалины возрасло до высочайшей степени. Приближившись и ставъ возлѣ Аббата, она тихо, но внятно сказала ему: Воспрянь, воспрянь, отецъ Амвросій; длань твоя невооружена ли мечемъ Св. Петра? Рази, обремени еретиковъ сихъ цѣпями и отлучи ихъ отъ стада Христова; отвергнутые однажды церковью, они будутъ прокляты небесами.

Тише, сестра моя, сказалъ Аббатъ, скромностью надо побѣждать безуміе. Предоставь мнѣ исполнять обязанности мои, я въ первый и можетъ быть въ послѣдній разъ принялъ ихъ на себя.

Достойный собратъ мой, сказалъ Говлегласъ, послѣдуй совѣтамъ святой сестры. Никогда монастырь не можетъ процвѣтать безъ совѣтовъ женщины.

Замолчи, безразсудный, сказалъ отецъ Амвросій, а вы братіи мои....

Нѣтъ, вскричалъ Говлегласъ, до тѣхъ поръ пока не объяснишься со мною, ты не имѣешь права давать наставленій ни одной овцѣ изъ моего стада. Клянусь тебѣ что ни одинъ изъ членовъ моего общества не будетъ внимать Словамъ твоимъ; и потому лучше отнестись ко мнѣ, я согласенъ тебя слушать.

Чтобъ избавиться отъ столь непріятнаго разговора; Аббатъ хотѣлъ узнать сколь далеко простирается еще уваженіе въ жителяхъ владѣній Св. Маріи къ главѣ ихъ церкви; но Говлегласъ не далъ ему выговорить ни слова, онъ подалъ знакъ большою палкою которая, служила ему вмѣсто Епископскаго посоха, и пляски, шумъ, крикъ снова начались.

Теперь, товарищи, сказалъ Говлегласъ, замолкните; посмотримъ, запоетъ ли или побѣжитъ прочь пѣтухъ Кеннакюгерской.

Тишина водворилась въ туже минуту, и Амвросій воспользовался симъ дабы обратиться къ сопернику своему, не находя другаго средства успѣть въ желаніи своемъ. Несчастное созданіе, сказалъ онъ ему, не ужели слабый разумъ твой не можетъ избрать лучшаго занятія, какъ вредить ближнимъ и увеличивать мракъ невѣжества ихъ?

По чести, сказалъ Говлегласъ, между твоею и моею должностью, я вижу мало разницы, или лучше сказать, ни какой нѣтъ.

Несчастный! прервалъ отецъ Амвросій, избери себѣ другой предметъ для посмѣянія, и оставь религію которую уважать и любить обязанъ.

Ты говоришь правду, почтенный братъ мой. Но смѣяться надъ монахами, не значитъ еще смѣяться надъ религіею такъ точно какъ поносить одежду людей, не значитъ поносить самыхъ людей.

А вы, друзья мои; сказалъ Аббатъ окинувъ все собраніе и говоря съ жаромъ заставившимъ на нѣсколько минутъ обратиться къ словамъ его, не ужели потерпите чтобы безумецъ приходилъ ругаться надъ служителями Божіими въ самомъ храмѣ Его? Вы почти всѣ жили подъ кровомъ святыхъ предшественниковъ моихъ, поставленныхъ повелѣвать въ томъ самомъ храмѣ, гдѣ мнѣ суждено терпѣть и мучиться; имъ обязаны вы всѣмъ что имѣете въ жизни сей, и если имѣли иногда нужду въ помощи и утѣшеніи мудрости, то всегда здѣсь находили ихъ. Кто изъ приходящихъ въ монастырь сей, когда либо отвергаемъ былъ? Не молились ли мы за васъ, когда вы предавались забавамъ; не бодрствовали ли, когда сонъ смыкалъ очи ваши?

Это слыхалъ я отъ бабъ Кеннакюгерскихъ, сказалъ Говлегласъ.

Но шутка сія не Имѣла прежняго успѣха, и отецъ Амвросій видя нѣкоторымъ образомъ другое мнѣніе въ слушателяхъ, хотѣлъ имъ воспользоваться.

Думаете ли вы, продолжалъ онъ, что приносите дань благодарности, приходя оскорблять и ругаться надъ старцами коихъ предшественники и они сами кромѣ добра ничего вамъ не дѣлали, которые неимѣютъ теперь другаго желанія, какъ умереть спокойно среди развалинъ прежде бывшаго свѣтильника страны сей, и ежедневно возсылаютъ къ Творцу небесному молитвы о скорѣйшемъ призваній ихъ въ страну лучшую, гдѣ бы не могли они видѣть какъ потухнетъ послѣдняя искра величія церкви ихъ, какъ отечество любезное, но несчастное, окруженное мракомъ новаго ученія, мало по малу сдѣлается жертвою распрей и раздоровъ собственныхъ дѣтей своихъ. Мы невооружали на васъ грома небеснаго за обиды и гоненія понесенныя нами; не имѣя собственности, лишенные пропитанія необходимаго къ поддержанію временнаго существованія нашего, мы все терпѣли, все переносили великодушно, и никогда не хотѣли прибѣгнуть къ ужасному средству; отлучить васъ отъ церкви Господней. Теперь однако просимъ васъ: оставьте насъ спокойно жить и умереть въ семъ храмѣ который намъ принадлежитъ, позвольте въ тишинѣ молить Бога о прощеніи общихъ прегрѣшеній нашихъ, и не возмущайте мирныхъ занятій старцовъ обидами нестерпимыми и поруганіемъ святыни Господней.

Рѣчь сія, столь мало ожиданная, произвела повидимому нѣкоторое дѣйствіе надъ слушателями. Инструменты затихли, пляски прекратились, и наступило общее молчаніе. Многіе изъ дикихъ звѣрей казалось были тронуты; медвѣдь вздыхалъ, и большая лисица утирала слезы хвостомъ своимъ. Драконъ, прежде столь страшный и ужасный, принявъ на себя видъ умиленія сказалъ съ раскаяніемъ: если бы я зналъ что почтенный Аббатъ такъ близко къ сердцу приметъ наши шутки, я ни за что не согласился бы участвовать въ сихъ увеселеніяхъ.